All Stories Are Echoes

— Как ты думаешь, что мне стоит делать со своей жизнью? — спрашиваю я маму. Она замирает с поднесённой ко рту чашкой с латте, потом отставляет её. — То есть мы закончили с той частью этой встречи, которая обычно отводится разговору ни о чём, — говорит она, проводя рукой между нами. Я ёрзаю на стуле. Опираюсь на окно, стараясь вытянуть ногу. Она болит последние несколько дней. Не то чтобы это было новостью, но всё шло так хорошо… Вздохнув, я сгибаю ногу в колене. Мама наклоняет голову, пытаясь заглянуть под стол. — Что там происходит? — Всё непросто. — Ты делал что-то необычное? — Нет. Думаю, это последнее «пошёл на хуй» от лития. — Прежде чем она начинает слишком волноваться, я говорю: — Я приму аспирин, когда приду домой. Или вздремну. Это мне поможет. Она поджимает губы, и я вижу, что ей хочется надавить на меня. Но она этого не делает. — Так ты спросил, что тебе стоит делать со своей жизнью? — Ага. Есть предложения? — Ну… множество. Но это твоя жизнь. — И я это ценю, но… я хочу узнать, что ты думаешь. Мама скрещивает руки на столе. — Ты никогда не был тем, кто думает наперёд. — Это, должно быть, тебя пугает. — Тебе почти 27. У меня было время, чтобы привыкнуть. К тому же мне нравится твоя спонтанность. Она не даёт жизни быть скучной. Но! Если тебя что-то беспокоит, мы можем об этом поговорить. Мы всегда можем поговорить. Конечно, не обо всём, но практически… — Я… хм… Я вышел из себя, когда вчера разговаривал с Ирене. — Ох. Я была готова поклясться, что она тебе нравится больше, чем я. Я снисходительно смотрю на неё. — Я тебя умоляю. Нет, она… пыталась заставить меня сказать, что я собираюсь делать через десять лет, и я был честным. Не знаю. Я не думаю об этом. Но я достаточно взрослый, чтобы понимать, что должен. — Тебе необязательно делать это сейчас. Твоя тётя… Она до сорока лет работала бухгалтером, потому что мой отец считал, что именно этим ей следует заниматься. А потом она снова пошла учиться и стала кондитером, и теперь у неё свой магазинчик, и она по-настоящему счастлива. А мы получаем эти красивые торты на Рождество. Так что нет никакого дедлайна. — Я… мне иногда неловко. Будто я постоянно трачу время других людей. — Это не так. — Просто… я чувствую… Предполагается, что у меня есть весь этот потенциал. И из этого никогда и ничего не выйдет. Мама делает глубокий вдох. Думаю, она наконец понимает, что я хочу, чтобы этот разговор был серьёзным. Что я не собираюсь от него отмахиваться, как делаю обычно. — Ну да, начало у тебя вышло негладким. Бесспорно. Но… ты никогда не переставал делать то, что любишь. У тебя были успехи. Просто они не были большими. Но, милый, так обычно и бывает у большинства людей. Ты думал, что рождён для великих свершений. И, возможно, так и есть. А может, ты добьёшься небольших побед, как и все остальные. Но отсутствие оглушительного успеха не делает тебя неудачником. Это делает тебя нормальным. — Брр! — вздрагиваю я. — Ну да, но ты сам спросил. Я не хотела этого говорить, но ты настаивал, что хочешь услышать. — Я думал… Я думал, что у меня будет один большой проект. А не всегда дюжина. И не всегда маленьких. Я думал, что со временем появится что-то большое и понятное, и я смогу успокоиться, работая над этим. По крайней мере на какое-то время. Думаю, поэтому я позволил себе так долго цепляться за этот фильм. — Эй. Он по-прежнему в стадии разработки. Всё ещё может развалиться. — Не говори так. Они хорошие люди. — Но они причинили тебе боль. Я поднимаю трость. — Зато я получил это. Так что не всё так плохо. Мама задумчиво барабанит ногтями по столу. — Так что… ты этого хочешь? Один большой успех? Чтобы люди узнали твоё имя? Поняли, какой ты потрясающий? — Я не тщеславен. — Нет, ты просто уверен в себе, когда речь заходит о твоём таланте. И так и должно быть. То есть да, я твоя мама, очевидно, что я необъективна, но мне очень нравится, что ты делаешь так много разных вещей. Я всегда любила твои истории, и твои песни, и твои фильмы. Ты никогда не позволял реальности утопить твои амбиции. По крайней мере до недавнего времени. На это тяжело смотреть, дорогой. Мне не нравится видеть, как гаснет твой свет. — Что если я никогда ничего не сделаю? Что если до самой смерти я так и останусь только собой? — Только ты — это уже совершенно невероятно, Эвен Бэк Насхайм. Мне ли не знать, я ведь столько времени за тобой наблюдаю. — Мама покачивает головой из стороны в сторону. — Но… если тебя это беспокоит… Над чем ты сейчас работаешь? — Над разными вещами. — Ты говорил, что пишешь. — Да. Ничего такого, чего мир не видел раньше, просто пересказываю старые истории любви. — Сколько у тебя уже есть? — На данный момент? Три. — Какие? — Орфей и Эвридика, Меджнун и Лейли и Император Ай-ди и Дун Сянь*. — Я знаю только первую пару. — Ну это же я. Угадай, какой у всех них конец. — Кровавый? — Ну, разумеется. — Возможно, это хорошо. — Прости? — Литературный мир никогда не принимает счастье всерьёз. Обречённость и тоска получают награды, и люди чувствуют себя умнее, читая эти книги. — Мама прикусывает губу и говорит: — Продолжай. Продолжай писать эти истории, пока не наберётся восемь или десять. Сделай сборник. У нас есть деньги, мы найдём тебе литературного агента. — Не шути так. — Я и не шучу! Я серьёзно. Я уже говорила тебе раньше, что мы это сделаем. — Да, но… — Я смотрю на неё, надеясь, что она знает, почему из этого ничего не выйдет. Но, кажется, она не понимает. — Но я просто облажаюсь. Как и всегда. У мамы на лице появляется выражение, которое меня беспокоит. Так выглядит человек, который знает, как вести переговоры, как получить именно то, чего хочет. Так выглядит человек, который соврёт своему сыну и его бывшему, чтобы снова заманить их в один дом. — Тогда мы с тобой заключим сделку. — Какого рода сделку? — с невероятным подозрением спрашиваю я. — Я установлю тебе дедлайн. До конца… июня. Я знаю, как быстро ты пишешь, так что, вероятно, у тебя получится закончить раньше, но я не хочу тебя торопить, если у тебя вдруг начнётcя чёрная полоса. — Она вынимает из сумки блокнот и авторучку. Это у неё я научился, что всегда нужно иметь при себе ручку и бумагу. — Я не говорю, что они должны быть идеальны, — говорит она, начиная писать. — Для этого существует редактор. Но к концу июня ты отдашь мне достаточное количество историй для сборника, а я заплачу агенту. Я прослежу, чтобы дальше всё шло, как нужно. И если я не смогу найти кого-то, кто за это возьмётся… тогда я оплачу аренду твоей квартиры на год вперёд. — Ставки становятся очень высокими. — Ты же видел, как я играю в покер, Эвен. Ты знаешь, что я играю, чтобы победить. — Что произойдёт, если я не предоставлю тебе достаточно историй? — с беспокойством спрашиваю я. — Ты снова будешь принимать литий, — отвечает мама. — Как минимум в течение двенадцати месяцев. У меня падает челюсть. Она просто смотрит на меня, всем своим видом бросая мне вызов. — Это… мне это не подходит, — слабо говорю я. Мама пожимает плечами, бросив ручку на блокнот. — Я предлагаю тебе варианты. Ты хочешь проект, ты хочешь причину не бросать его? Вот она. Что-то только твоё… а не так, чтобы кто-то выбирал те части, что нравятся им. Это будет твой проект. Курировать который будет единственный человек, который, как ты знаешь, всегда хочет тебе только лучшего. Если ты не сможешь его закончить? Тогда мы оба будем знать, что ты недостаточно стабилен, чтобы отказываться от медикаментов. Я смогу не переживать в течение года, а у тебя будет время, чтобы собраться с силами. Но если ты его закончишь, что ж, чудесно! Я возьму всё в свои руки, дорогой. — Она снова берёт ручку и подносит её к листу. — Как ты думаешь, от кого ты унаследовал склонность к театральным жестам? — Это… Я совсем не хочу снова начинать принимать литий. — Не рассказывай мне, чего ты не хочешь делать. Докажи мне, чего ты действительно хочешь. — Ты сумасшедшая. — Высокие ставки, — говорит мама. — Большие награды. Не притворяйся. Я знаю, что ты не сможешь отказаться. — Ты опасная женщина, — говорю я, глядя на неё. — Так и есть. — Она снова начинает писать. — Давай всё запишем. Потом ты это подпишешь, и я вставлю эту чёртову хрень в рамку. Ты хочешь знать, в каком направлении двигаться? Давай отправим тебя куда-нибудь. Я внимательно смотрю на неё. Потом говорю: — Я тебя люблю. — Я тоже тебя люблю, — отвечает мама, не поднимая глаз. Она яростно записывает условия нашего соглашения. Вот что отличает мою мать от всех остальных. Она всегда видит грань между заботой и беспокойством.