All Stories Are Echoes

Я одёргиваю подол свитера, потом снова подтягиваю рукава до локтей. Этот свитер один из моих любимых, светло-голубой, делающий мои глаза необыкновенными. Понятия не имею, что я делаю, но, думаю, мы уже установили, что такова история моей жизни. Свет горит у входной двери и на кухне. Я не стал включать лампу над кроватью. Квартира убрана. По-настоящему убрана, а не просто кучи вещей распиханы по углам. Я слышу звук шагов, раздающихся с лестничной площадки, и чувствую, как от нервов сжимается желудок. Потусоваться. Вот что мы договорились сделать. Раздаётся стук в дверь, и я замираю на месте. Я всего в нескольких шагах от неё, но внезапно я не могу заставить себя двигаться. Просто открой дверь. Скажи привет. Всё нормально. Кивнув, я делаю несколько шагов и открываю дверь. — Привет. Исак улыбается. — Привет. Я отступаю назад и впускаю его. Глубокий вдох. Он стоит на коврике, пока я закрываю дверь, и оглядывается по сторонам. Надеюсь, я неплохо скрываю свою нервозность. Я мало кого приглашаю к себе домой. У меня довольно скромная и опрятная квартира. Я украсил стены несколькими любимыми постерами, а остальные лежат в шкафу в ожидании своей очереди. Все вещи на своих местах. Исак, наверное, смотрит по сторонам и думает, что это совсем на меня не похоже. Он прислал мне сообщение днём и спросил, не хочу ли я встретиться, когда он закончит работать. У меня не было планов, и… было приятно снова с ним переписываться. По правде говоря, мне хотелось его увидеть. Так что я сказал, что он может прийти. — Итак, — говорю я, и Исак поднимает на меня глаза. Я никогда не перестану наслаждаться тем, что я выше его, хотя и не уверен почему. — У тебя были какие-то конкретные планы или…? — Хм… да нет, — робко признаётся он. — Хочешь пойти куда-нибудь? Или… — Я обвожу рукой квартиру. — Мы могли бы заказать еду, посмотреть фильм. — Какой фильм? — с подозрением спрашивает Исак. — Хороший, — говорю я, закатывая глаза. — Потому что его выберу я, а не ты. — То есть всё будет вот так, да? — Я знаю твои вкусы, так что да, именно так всё и будет. Я направляюсь к новому телевизору, но тут Исак говорит: — Хм… Я останавливаюсь и вопросительно поднимаю брови. Он машет рукой в сторону входной двери. — Вообще-то… я думал, может, мы могли бы пойти на ярмарку. — Серьёзно? — удивлённо говорю я. Обычно он упирался руками и ногами каждый раз, когда я тащил его на рождественскую ярмарку. Когда мы оказывались на месте, он вёл себя нормально, и я знаю, что ему там даже нравилось, но это была игра, в которую мы играли каждый раз. — Да. Я ещё ничего не купил маме на Рождество, и я даже не знаю, что подарить. У тебя всегда было с этим лучше, чем у меня. Я знаю, что ты уже ходил со своей мамой, но… — Нет, да… Давай пойдём. — Я подхожу к столу и беру ключи. — Ты же знаешь, меня не нужно просить дважды, когда речь о рождественской ярмарке. — Да, я не забыл. Но никаких бургеров с лосятиной. Я как вкопанный останавливаюсь у двери и огорчённо смотрю на него. — Тогда в чём же смысл?! Исак широко улыбается и открывает дверь. . Исак покупает нам бургеры с лосятиной, и мы бродим с ним по ярмарке. Там так красиво. Белые киоски, освещённые гирляндами огней. Достаточно снега для праздничной атмосферы, но не слишком много, чтобы причинять неудобства. Счастливые люди, дети, бегающие вокруг и показывающие пальцем на что-то интересное, парочки, держащиеся за руки. Огни освещают лица людей. Я не вижу среди них ни одного несчастного. Хочу, чтобы так и оставалось. Рождественская ярмарка с детства была одним из моих самых любимых развлечений. Когда я был маленьким, мы всегда ходили туда на следующий день после открытия. Традиция. Каждый из нас находил новое украшение на ёлку. Мы продолжали это делать, пока отец не съехал из дома, после чего я несколько лет не появлялся там. Но когда мы сошлись с Исаком, я снова стал приходить сюда. За последние восемь лет я пропустил всего два раза, по объективным причинам. Здесь всегда так спокойно, даже когда многолюдно. Нет, «спокойно» — неверное слово. Умиротворение. Вот что чувствуешь там. — Тебе так легко угодить. Я смотрю на него сверху вниз, проглатывая кусок бургера. — Конечно, легко. Блин… — Мой бургер начинает разваливаться. Я протягиваю трость Исаку. — Подержи. Он так и делает, и я запихиваю остатки бургера в рот. Он начинает смеяться. Вытерев руки, я забираю трость обратно и пытаюсь разжевать куски мяса во рту. — В один прекрасный день ты подавишься, — предупреждает Исак, аккуратно откусывая маленький кусочек. Я мычу, выражая несогласие, как вдруг что-то привлекает моё внимание. Я слегка подталкиваю Исака, и он следует за моим взглядом. Я показываю на один из киосков. Он непонимающе пожимает плечами. Закатывая глаза, я прикрываю рот рукой. — Что? Может, начнёшь использовать слова? Наконец проглотив еду, я говорю: — Я вижу рукавицы, которые могут понравиться твоей маме. Пойдём. Я подвожу его к киоску. Это шерстяные рукавицы, фиолетовые с оранжевым. Их можно расстегнуть, если захочется открыть пальцы. Я бы не стал такие носить — мои руки казались бы слишком длинными — но я уверен, что его матери понравилось бы. Взяв их в руки, я спрашиваю: — Ну, что скажешь? — Хм… да. — Если ты думаешь, что они ей не понравятся… — Нет, понравятся. — Он подходит к прилавку, обращаясь к продавцу: — Сколько стоят? Минуту спустя мы отходим от киоска. Исак запихивает рукавицы в свою сумку, по-прежнему держа бургер в руке и умудряясь не запачкаться, как, несомненно, сделал бы я. Чувствуя себя неловко, я говорю: — Тебе не нужно было их покупать только потому, что я их выбрал. — Что? Нет! Нет, дело не в… Я знаю, что они ей понравятся. Просто я… Мне так сложно найти, что ей нравится… а ты… ты не видел её пять лет, и тебе хватило пяти минут, чтобы увидеть что-то, что принесёт ей радость. Опираясь на трость, я доверительно сообщаю ему: — Всем сумасшедшим людям нравится одно и то же. — Ты врёшь. — Ты увидишь её на Рождество? — Да, — говорит он, и я вижу, что он не в восторге от этого. — Ей становится хуже на праздники? — Только на рождественские. Ну, знаешь, день Конституции обычно лёгкая прогулка. — Помолчав немного, Исак продолжает: — Она снова забрасывает меня цитатами из библии. Я не уверен, какой именно она будет в Рождество. — Прости. — Всё нормально. Ты же знаешь, как это бывает. — Знаю. — Отец и Катрина пригласили её на обед, но она отказалась. В прошлом году всё было неплохо, пока с ней не случилась истерика из-за того, что в доме не было распятия. Знаешь, Катрина очень терпеливая. Она сообщила маме, что купила распятие, но мама и слышать ничего не хочет. — Приятно, что твоя мачеха настолько неравнодушна. — Да. Мне её жаль. По правде говоря, из них троих, думаю, она мне нравится больше, чем мои родители. Только никому не рассказывай. — Как не стыдно! — Да, я рыдаю по ночам в подушку. — Исак подбородком указывает в сторону одного из киосков, и мы движемся сквозь толпу. Тетради в кожаном переплёте. Он гладит пальцами ту, на обложке которой вытеснена гора. Кажется, это что-то, что больше заинтересовало бы меня, чем его. Я беру тетрадь и листаю её. Бумага плотная. Интересно, каково было бы на ней рисовать. Спустя мгновение Исак, кажется, решает, что уже всё посмотрел и улыбается женщине за прилавком, потом легонько толкает меня. — Итак? — спрашиваю я. — Что ещё нового произошло с тех пор, как я тебя видел в последний раз? — Ничего особенного. Работа. Праздники. В жизни мало что происходит. — Скука. — Ага. А у тебя? — Я заключил дьявольскую сделку с матерью, что напишу сборник коротких рассказов. Ставки высоки. — Я не могу понять, шутишь ты или нет. — Если я не сделаю это до конца июня, мне придётся в течение года снова принимать литий. — Охренеть! Ты серьёзно. — Да, — мрачно говорю я. — Так что мне лучше написать эти рассказы. — Так ты работаешь над чем-то? Или это твои обычные трагические истории любви? — Твоя критика не требуется. — Не все истории любви трагические… — Те, что люди помнят, трагические. — Это какая-то херня. — Назови мне счастливую пару, которую бы люди… — Беатриче и Бенедикт, — без заминки отвечает Исак. Увидев мои широко распахнутые глаза, он с некоторым самодовольством пожимает плечами. — Вот тебе, грёбаный шекспировский сноб. Ну, давай. Поспорь со мной. — Большинство людей не знают… — Боже, да ты ненавидишь ошибаться… — Если бы я подошёл к любому человеку и спросил: «Кого вы знаете, Ромео и Джульетту или Беатриче и Бенедикта?», как ты думаешь, какой ответ я бы скорее всего получил? — Это всё потому, что режиссёры любят дрочить на печальное порно. — Печальное порно? — смеюсь я. — Да. Ой, мы такие серьёзные, потому что все умрём. Будто бы счастье — это не то, чего людям следует пытаться достичь. Будто бы счастье — для деревенщин. — В каком смысле? — спрашиваю я, чувствуя, что заинтригован. Исак делает паузу, удивляясь, что я настолько заинтересован. Не знаю, почему он так реагирует, ведь это важный аргумент. — Ну, такое ощущение, что серьёзные сюжеты, в которых заинтересованы богатые люди, они всегда такие ужасные. Герои в конце умирают или просто очень несчастны. А есть истории, предназначенные для бедных — книги в мягкой обложке, блокбастеры — вот там счастливый конец. И даже не говори мне, что таким образом люди хотят успокоить бедных дураков. Это… это всё классовая ерунда, которая позволяет богатым чувствовать своё превосходство. О, посмотрите на нас, посмотрите, как мы вращаемся в пучине нашей грусти, счастье — лишь для простаков. И знаешь, да пошли все, я бы лично предпочёл быть счастливым, ясно? Я тихо смеюсь. — Полагаю, да, — говорю я. — Ты чувствуешь, что ты лучше других, когда смотришь свои серьёзные фильмы? — Нет. Я практически никогда не считаю себя лучше других. Я люблю фильмы за то, что они заставляют меня чувствовать. В них всё преувеличено. В них я чаще ощущаю себя собой, чем в обычной жизни. А ещё технические аспекты. Я люблю смотреть, как снимают фильмы, что отличает их друг от друга, что делает их великими. Мне нравятся блокбастеры, ты знаешь, что это так, но я хочу, чтобы они заставляли меня что-то чувствовать. — Я хочу, чтобы фильмы давали мне возможность почувствовать себя счастливым, — решительно заявляет Исак. — Я хочу, чтобы герой победил. Я хочу, чтобы злодей проиграл. Я хочу, чтобы всё было хорошо. Вот такой я простак. — Ты не простак. — Я пожимаю плечами. — У тебя просто простецкие вкусы. — Я бы тебя толкнул, если бы не думал, что ты можешь что-нибудь сломать. — Я бы тебя ударил тростью. — Вот это совсем не нужно. . Какое-то время мы бродим по ярмарке. Иногда мы разговариваем, но большую часть времени просто молчим. Вечер довольно холодный, но я особо этого не чувствую. Отдельные снежинки сыпятся с затянутого тучами неба, но ничего серьёзного. Сейчас конец декабря, несколько дней до Рождества, и мир ощущается таким, каким и должен быть. Я имею в виду в Рождество. Думаю, что те из нас, кто отмечает Рождество, даже те, кто не религиозен — возможно, особенно они — проводят много времени, пытаясь вернуть ощущения, которые испытывали, когда были детьми. Радость подарков, сказки, обещание счастья, близость семьи, красота украшений. Атмосфера происходящего. Потом ты вырастаешь и видишь, насколько коммерциализированным всё может быть и какими дёрганными становятся взрослые с приближением праздников, и волшебство медленно, но верно исчезает. Однако… дело в том, что волшебство не так просто забыть. Оно живёт в твоей голове, пока детское восприятие и взрослая ностальгия не начинают создавать новые воспоминания. Воспоминания о счастье становятся идеалом. И, разумеется, его невозможно повторить. Однако время от времени на вас снисходит благодать. Думаю, я переживаю такие моменты чаще, чем остальные. Во мне есть что-то, что порой не даёт мне видеть отвратительную правду об окружающем мире. Полагаю, это шоры моего безумия. Когда я вижу что-то красивое, это становится для меня самым прекрасным, что я когда-либо видел в жизни. Когда я счастлив, это абсолютное счастье, не испытываемое мной раньше. Ну или так было раньше. До лекарств. И да, у каждой медали есть обратная сторона. Но я хочу вернуть это чувство. Я хочу видеть мир красивым. Я хочу чувствовать это, когда выхожу из дома. Так что да, здесь есть несколько плачущих детей, есть женщина, яростно пытающаяся сбить цену на чехлы на чайники, которые продаёт бедная старушка, но это не то, что я хочу вынести отсюда. Я вижу сияние огней, и улыбки, и запахи. Я чувствую то, что чувствовал в детстве, когда был здесь с теми, кого любил и кто любил меня. Чувствую себя так, как и до́лжно. Странно, что сейчас рядом оказался Исак. После всех этих лет… когда я злился, чувствовал вину. Ненавидел его. Скучал по нему. Пытался о нём не думать. Думал о нём слишком часто. Ещё один осколок прошлого, бывший воспоминанием, ничем больше. А теперь он здесь. Повзрослевший. Со взрослой работой, во взрослой одежде. С висящей на боку взрослой сумкой, в которой, как я знаю, есть бумага, потому что у человека всегда должна быть с собой бумага, если вдруг нужно что-то записать. Мы с ним, такие разные, так далеко ушедшие от того, кем были друг для друга раньше. И тем не менее мы здесь. Я стараюсь не смотреть слишком пристально, лишь время от времени кидаю на него взгляды, когда знаю, что он смотрит в сторону. Он был красивым мальчиком, да. Теперь он красивый мужчина. У него всё хорошо. Надеюсь, он счастлив. Надеюсь, он нашёл то, что искал. В конце концов все мы ищем что-то. Обрывки мелодии достигают моих ушей, и меня переполняет радость. Я дёргаю его за рукав, уже начиная двигаться. — Рождественские хоралы, — говорю я. Нам нужно это увидеть. Это традиция. Небольшая толпа собралась вокруг поющих — группы людей средних лет, держащих в руках песенники. Они красиво украшены, и очевидно, что их часто используют. Я думаю о хоре из своего детства. Я продержался там всего пару месяцев, потому что был слишком непослушным, но я люблю музыку. Я люблю петь и играть на гитаре. Просто не подхожу для групповых занятий, вот и всё. Но я ценю людей, которые могут это делать, которые собираются вместе, чтобы сливаться в песне с другими. И я люблю хоралы. Во мне нет и намёка на религиозность — если только я не во власти мании, и тогда никто не знает, во что я готов верить — но лучшие песни именно религиозные, и я не возражаю. Они такие красивые. И лучше, когда исполняются без музыки. Просто голоса, рассказывающие те же истории, что уже звучали на протяжении веков. Сейчас они поют одну из моих самых любимых — «Мы, три короля с Востока». Я упираюсь тростью в землю и смотрю на них. Моё сердце переполнено эмоциями. Это всегда невероятно приятное ощущение. Я беззвучно проговариваю слова, но не подпеваю. Это было бы грубо. Они репетировали, а я всегда пою на октаву ниже, чем они. Я могу помолчать. Я могу просто наслаждаться. Они допевают песню, и раздаются разрозненные аплодисменты. Я прижимаю трость к боку, чтобы освободить руки и тоже похлопать. Они шелестят своими песенниками, но не переворачивают страницы — так и знал! — а потом невысокая женщина с очаровательными морщинами от смеха, стоящая в центре, открывает рот, и мгновение спустя раздаётся «Святая ночь». Я улыбаюсь, пока она поёт первые несколько тактов сама, а потом к ней присоединяются другие голоса. Когда они поют «Пади же на колени», слова проникают в меня так сильно, что я чувствую мурашки, бегущие по коже. Идеально. Это всегда показатель, хорошо исполняется песня или нет. Что певец делает с этими словами. Рождество. Такое, каким и должно быть. Мир, спокойный, тихий, воздух, заполненный мелодией. Рождество в прошлом году не было особо хорошим. Это был один из разов, когда я не ходил на ярмарку. Отец только что умер, и я плохо со всем этим справлялся. Я не знал, смогу ли пережить это. У меня было несколько серьёзных разговоров с самим собой, когда я был практически уверен, что не смогу. И тем не менее вот он я. Обо мне можно говорить что угодно — что я чокнутый, странный, никогда не знающий, что будет дальше… Но я не могу не жить. И это хорошо. Очень хорошо. Я рад. Рад, что прожил ещё один год. Рад, что я здесь — именно в этом месте из всех возможных. Там, где всё началось. И кто бы мог подумать, что я окажусь здесь с Исаком. С той ниточкой памяти, которая, по моему мнению, давно оборвалась. Я смотрю на него сверху вниз, чувствуя себя счастливым. Он плачет. Какое-то мгновение я просто смотрю на него, пока не осознаю, что происходит. Он смотрит на поющих, сердито моргая. Его зелёные глаза полны слёз, и ещё чуть-чуть и они выйдут из берегов. Он выглядит так, словно кто-то вонзил ему нож в сердце, и он только что это понял. Я касаюсь его руки, и он старается вытереть глаза, но из-за этого слёзы скатываются на щёки. Он не смотрит на меня, только вперёд, стараясь сдержаться. Но его лицо сморщено. Я не хочу, чтобы он плакал… Почему он плачет? Что случилось? Я глажу его по спине и с беспокойством смотрю, пытаясь понять, что вызвало такой неожиданный поворот. Бля, Эвен, неважно почему. Важно, что он плачет. Так что я обвиваю его руками. Я кладу ладонь ему на загривок, прижимая его голову к своему плечу, и обнимаю его. — Тссс, — шепчу я. — Тссс. Не знаю, правильно или нет поступаю, потому что теперь он начинает плакать по-настоящему. Только вот он обхватывает меня руками и зарывается лицом мне в плечо. Исак. Мой Исак. Нет. Не мой. Возможно, в каком-то смысле. В каком-то смысле он всегда будет моим. А я всегда буду его. Не знаю. Я не беспокоюсь об этом. Просто глажу его по волосам и обнимаю, пока небольшой хор продолжает петь.