All Stories Are Echoes

Когда мы оба усаживаемся за стол, я говорю: — Итак? Исак коротко смеётся и в миллионный раз повторяет: — Прости… — Прекрати. — Я сижу боком, так что спиной упираюсь в стену и при необходимости могу вытянуть ноги. Ещё не поздно. Наверное, и девяти нет. Но я не буду доставать телефон, чтобы проверить. Это было бы грубо. Мы вернулись ко мне домой. Он не сказал, что заставило его расплакаться, а я не спрашивал. Он продолжал извиняться, но я ничего и слышать не хотел. Слёзы — это неплохо. Иногда людям это просто необходимо. Честно говоря, я попросил его подняться, потому что беспокоюсь. Да, ничего страшного, если ему нужно было поплакать, но мне не нравится видеть, как кто-то плачет так сильно, как он, а потом просто отпускать их в ночь. Он пытался отказаться, говорил, что ему пора домой, но я видел, что ему не хочется спорить слишком сильно. В общем, он сидит у меня на кухне. Просто сидит у меня дома, потирает руки и выглядит слегка напряжённо. — Чем бы ты хотел заняться? — Я подпираю голову рукой, положив локоть на спинку стула. — Можем что-нибудь посмотреть, я позволю тебе выбрать. — Бля, должно быть, я ужасно выгляжу. Вообще-то нет. У него красные глаза, и он кажется немного расстроенным, но уязвимость всегда странно шла Исаку. Как и вообще всё, вот же мерзавец. Когда я плачу, то выгляжу, как больной тифом. — Нет, лишь слегка жалким. — Отвали, — смеётся Исак. Он откашливается, опустив глаза. Нервно играет пальцами. — Я могу включить музыку. Прошло какое-то время с тех пор, как кто-то мог проследить, чтобы ты получал правильное музыкальное образование. — Я прекрасно справляюсь, спасибо. — До знакомства со мной ты постоянно слушал NWA. — И что в этом плохого? — Ничего. Кроме того, что это самая типичная вещь, которую только можно придумать для белого подростка из семьи, принадлежащей к среднему классу. — Смешно это слушать, учитывая, что говорит об этом точно такой же белый подросток из семьи среднего класса. Я смотрю на него с открытым ртом, потом подмигиваю. — Справедливо. — Мой iPod лежит на тумбочке у кровати. Я раздумываю, какую музыку можно было бы включить для него. — Есть множество музыкантов, с творчеством которых я мог бы тебя познакомить. И так как ты мой гость, тебе бы пришлось их слушать. Я начинаю подниматься, когда Исак говорит: — Хм… — Я снова опускаюсь на стул. У Исака порозовели щёки, он снова откашливается. — Ты по-прежнему играешь на гитаре? Подняв брови, я перевожу взгляд туда, где стоят мои гитары — те же самые акустическая и электрогитара, которые были у меня с тех пор, как я начал играть. — Да. Хм… — Я не уверен, что он имеет в виду то, что мне кажется. — Хочешь, чтобы я сыграл что-нибудь? Исак кивает, закусив нижнюю губу. — Да. Если это не проблема? Я обожаю играть на гитаре. Я уже давно не играл для кого-то кроме себя, и это было обусловлено не моим нежеланием, а обстоятельствами. — Нет, конечно. Я поднимаюсь на ноги и прохожу по комнате. В моих шагах есть лишь небольшая заминка, и я вроде как горжусь собой из-за того, что не хромаю. Делаю это реже и реже. У меня не возникает вопроса, какую выбрать. Сейчас вечер, и один из нас плакал, и мы в квартире вдвоём. Я беру акустическую шестиструнку и возвращаюсь к столу. Я двигаю стул и сажусь. Пристроив гитару на колене, я скольжу левой рукой по грифу, и мои пальцы принимают нужное положение. Потом я ударяю большим пальцем по струнам. Расстроена. Совсем немного. Пока я колдую с настройками, Исак спрашивает: — Ты часто играл в Швеции? — В основном для друзей. Если мы все собирались вместе, я просто начинал играть. Как фон. — Ты когда-нибудь выступал на сцене? — Я? Нет. Думаю, я и так много внимания привлекаю, спасибо. Ну, то есть меня несколько раз затаскивали в караоке, но только после большого количества выпивки. — Покачав головой, я продолжаю: — Мне никогда не нравилась идея выставлять себя напоказ. Когда я считаю, что все струны натянуты как нужно, я машинально начинаю играть мелодию, которую использую всегда, чтобы проверить настройку гитары, и, разумеется, это его песня. Я этого не осознаю, пока уже не играю её. Это всё мышечная память виновата. После двух тактов я останавливаюсь, надеясь, что выражение моего лица ничего не выдало. Я беру паузу, потом начинаю играть «My Sweet Lord» Джорджа Харрисона*. У неё привязчивый мотив, и если вслушаться в слова, то она действительно о Боге. Или богах. О поиске чего-то значимого. Чего-то совершенного и исключительного. Я насвистываю в том месте, где обычно следует партия электрогитары. У меня получается хороший, уверенный свист. Когда мне было десять лет, я вбил себе в голову, что хочу играть на гитаре. Мама отнеслась к этому настороженно — у меня уже и так было множество хобби, к которым я относился со странной страстью. Но отец тогда сразу пошёл и купил мне эту гитару. Он играл на бас-гитаре в старшей школе и университете. Они заплатили за мои занятия, но я их ненавидел. Мне всегда плохо давалось организованное обучение. Я хочу заниматься чем-то в своём ритме, неважно, будет ли он медленным, как улитка, или быстрым, как молния. Так что уроки прекратились, и я стал заниматься сам по старым учебникам и по обучающим видео на YouTube. Иногда мы с отцом играли вместе. У меня его руки. — Принимаю заявки, — говорю я. — Хм, я не знаю, что попросить. — Ну, у Ice Cube не очень много акустических работ. — Мне вроде как… нравится Bon Iver. — Серьёзно? — спрашиваю я, удивлённо глядя на него. — Исак кивает, и у него снова розовеют щёки. Я задумываюсь на мгновение, потом перехожу к «Skinny Love»**, потому что все её знают. — Я могу играть эту песню, но совсем не могу её петь. — Ну да, его голос совсем не такой, как у тебя. — Твой, мне кажется, больше подойдёт. — Исак издаёт звук, выражающий презрение, и я улыбаюсь. Никто из нас ничего не говорит какое-то время, и я играю ещё несколько известных мне песен Bon Iver, потом перехожу к «Jag Lagde Me Så Sildig»***, которая была одной из первых выученных мной композиций. У отца был диск с норвежской фолк-музыкой, который я в детстве слушал перед сном. — Что-то знакомое, — задумчиво говорит Исак. — Я, наверное, играл тебе её раньше. Ну или ты помнишь, как Tupac её использовал. — Не будь задницей. — Ты меня ранишь такими словами. Я играю «Svarterabben»****, чтобы его рассмешить, и он смеётся, особенно когда я добавляю громкости на каждое раскатистое «Р». Мне приятно видеть, как он смеётся. И уж точно мне не нравится видеть, как он плачет. Я думаю, что это из-за меня. Я не уверен почему, но у меня такое чувство. Что-то в окружающей обстановке и во мне заставило его рассыпаться на части. Мне не нравится знать, что внутри него есть что-то настолько хрупкое, что он может сломаться, и что я тому виной. Закончив песню, я говорю: — Ладно, хватит этого. Что дальше? — А что ты играл в самом начале? — О чём ты? Он кивает на гитару. — Когда ты её настраивал. Я делаю паузу, потом играю несколько тактов в до минор. — Это? Исак кивает, откидываясь назад с бутылкой пива в руках. — Да. По его лицу я вижу, что он точно знает, что это за музыка. Он всегда был ужасным вруном. Что ж, если он хочет её послушать, он может её послушать. Я играю его песню с самого начала, заканчивая и начиная снова, так же, как я слушаю её на своём iPod в те редкие ночи, когда не могу спать. Глядя на свои пальцы, зажимающие струны на грифе, я говорю: — Это твоя песня. — Я смотрю на него краем глаза. Он кусает нижнюю губу. Мне не нужно думать о том, что я делаю, мелодия течёт естественно. — Ну… то есть технически это «Мальчик, который не умел задерживать дыхание под водой». Но, полагаю, это ты, в определённой степени. — Что ты имеешь в виду, говоря «в определённой степени»? — Ну… Я так тебя называл, и был фильм, который я сделал для тебя, когда мы были вместе, а потом был фильм, который я снял несколько лет назад. И, полагаю, ты его видел, потому что очевидно, что ты знаешь эту песню. Он откашливается. Покрутив бутылку в руках, Исак говорит: — Ты удалил видео, которое сделал для меня. Иногда… — Он хмурится и не заканчивает предложение. — Сана… это она сказала мне о, хм, мультике. — О мультике. Это был не «Гарфилд». — Ты знаешь, что я имею в виду, — раздражённо восклицает Исак. — Я видел, что ты получил за него награду? — Я получил две, — отвечаю я, не из гордости, просто констатируя факт. — Что вообще-то странно. И несколько лишает мотивации. — Получение награды лишает мотивации? — Нет. Лишает мотивации тот факт, что самая моя успешная работа была создана, когда у меня была мания. Три месяца подряд. Это не была работа вменяемого человека. Я рисовал, пока у меня не начинало сводить руку, пока не распухало запястье. И когда это происходило, я продолжал работать над ним на компьютере другой рукой. Кажется, для меня невозможно заниматься творчеством, когда я стабилен. Если бы я был другим человеком, я бы больше об этом беспокоился. Принял бы это как знак невезения и занялся бы чем-то другим. Но я не такой человек. Я прекращаю перебирать струны. Что-то звучит немного фальшиво. — Он был очень классным. — Я поднимаю голову, чтобы посмотреть на него. Исак прижимает пиво к груди и поясняет: — Хм… мультик. — Он коротко улыбается. Моё сердце делает странный кульбит, но я усмехаюсь. — Мультик, — бормочу я, переходя к следующей композиции — к той, что написал для девушки, чьё имя не помню, зато помню её глаза цвета сирени. . Не знаю, как долго играю, и мы в основном молчим. В какой-то момент Исак нарушает тишину. — Я устраиваю новогоднюю вечеринку. Я киваю. — Да, ты говорил. — Не хочешь прийти? Вопрос заставляет меня остановиться. Я смотрю на него. Он упрямо смотрит на меня в ответ. Хм… не уверен, как ответить. — Это… это вечеринка, где соберутся все знакомые, да? Все твои друзья? Исак кивает. — Да. Ты придёшь? — Я… не уверен, что это хорошая идея. — Ну, очень жаль, потому что тебе придётся прийти. — Почему мне придётся это сделать? — Ну, во-первых, потому что я так сказал. — Серьёзно? — усмехаюсь я. — Да, а во-вторых, потому люди очень хотят тебя увидеть. — Я очень сильно в этом сомневаюсь. — Они были и твоими друзьями. Они по тебе скучали. Чувствуя неловкость, я пожимаю плечами и вожу большим пальцем по струнам. Я с толпой людей, знавших меня подростком тысячу лет назад. Я изо всех сил стараюсь жить настоящим, и мне трудно приходится даже от присутствия одного человека, который знал меня раньше. С чего бы мне добровольно оказываться в комнате с людьми, которые могут захотеть, чтобы я расплатился по старым счетам? — Мне правда очень хочется, чтобы ты пришёл. И это не должно ничего значить. Он призрак. Он воспоминание. Ну или должен им быть. И тем не менее его слова кажутся более значимыми, чем должны. — Окей, — тихо говорю я. Спустя мгновение Исак опускает голову, пряча робкую улыбку. — Круто, — бормочет он. И я волнуюсь. Я сильно волнуюсь. Так что я играю на гитаре и пытаюсь не обращать внимание на то, что чувствую сейчас.