Цена человечности

      — Доброго всем вечера, уважаемые слушатели радио «Кэпитал». Сейчас ровно шесть часов вечера, и наша ежедневная программа «Вечерняя беседа» как обычно снова с вами. Сегодня у нас в гостях особенный гость — сам фюрер Грумман, который великодушно согласился ответить на наши вопросы, волнующие, впрочем, каждого небезразличного гражданина. И конечно же самый главный из них: кто виноват в позавчерашнем взрыве, парализовавшем на несколько часов движение по Северной улице и вселившем страх в сердца граждан по всей стране? Многие даже вспомнили трагедию шестилетней давности, случившуюся в Драхме, когда целое здание в мгновение ока превратилось в пыль. Итак, фюрер Грумман, как Вы прокомментируете данную ситуацию?       — То, что произошло позавчера в городской тюрьме, — безусловно, трагедия, ведь от взрыва пострадали не только заключённые и сотрудники полиции, но и ни в чём неповинные жители Централа. Хочу выразить свою глубочайшую скорбь всем родственникам погибших и пострадавших. Знайте, государство не оставит вас и предоставит нуждающимся любую посильную помощь.       — А есть ли информация, кто ответственен за случившееся? Какая-то террористическая группировка или, быть может, недовольные властью? В последнее время мы часто становимся свидетелями оппозиционных протестов…       — На данный момент нельзя с уверенностью сказать, кто виноват. Ведётся расследование происшествия, и как только станут известны какие-то факты, их немедленно предадут огласке. Но можете не сомневаться, виновные будут найдены и наказаны в полном соответствии с весом своего преступления. О ходе расследования докладывают мне лично.       — Звучит весьма обнадёживающе, господин фюрер. А уже известно, сколько всего человек пострадало от взрыва? Многие люди сбиты с толку разнящимися данными из тех или иных источников.       — Да, известно. Десятеро погибших, в основном это заключённые тех камер, рядом с которыми и произошёл взрыв. Ещё двадцать пять человек получили травмы разной степени тяжести, все они госпитализированы и им оказана медицинская помощь.       — Знаете ли вы, с какой целью был устроен этот взрыв?       — На данный момент следствие рассматривает несколько версий. Но думаю, что целью был побег военного преступника Эдисона, одного из зачинщиков военного переворота, произошедшего два года назад.       — Даже так… Это может послужить серьёзной угрозой в будущем.       — Вряд ли. Я уже дал распоряжение создать специальную комиссию, которая вплотную займётся этим делом. Ситуация полностью под контролем государства. Кроме того, правительство Креты тоже выразило нам сочувствие и направило особых людей, чтобы помочь в раскрытии этого страшного преступления. Со дня на день мы снова откроем Северную улицу для транспорта и снимем комендантский час, так как опасность миновала. Кстати, если вдруг нас сейчас слушают устроившие взрыв экстремисты, хочу сказать вам следующее: вы подписали себе смертный приговор, господа.       — Что ж, спасибо за то, что выделили для нас своё время, господин фюрер. А с вами, дорогие радиослушатели, была программа «Вечерняя беседа», до встречи завтра в это же время.       

***

      — Эд! Эд, вставай, сколько можно дрыхнуть? Вставай, кому говорю!       Уинри рывком стянула с кровати одеяло, и прохладный утренний воздух тут же сковал тело рябью мурашек. Эд неуютно поёжился, нехотя разлепил глаза.       — Чего пристала? — сонно пробормотал он, тщетно пытаясь нащупать что-нибудь, чем можно было бы укрыться. — Дай поспать…       — Я те дам! Подъём! Сегодня на повестке дня куча дел.       Девушка развернулась, нарочито громко протопала к выходу из комнаты и, прежде чем исчезнуть за дверью, прочеканила:       — Чтоб через десять минут был внизу!       Дверь с треском захлопнулась.       Да что это с ней? — подумал Эд, сползая с кровати. На ватных ногах он подошёл к окну, убедился, что день таки начался, разочарованно вздохнул и поплёлся в ванную, попутно натягивая штаны и майку.       Надо было послушать Ала, — здравая мысль хоть и с небольшим опозданием осенила его, когда он умывался холодной, как февральский снег, водой. — Говорил ведь мне лечь пораньше.       Покончив с водными процедурами, юноша спустился в кухню и успел, похоже, точно к истечению срока, о чём красноречиво свидетельствовал покачивающийся в руках девушки разводной ключ.       — Прошу за стол, — промурлыкала та, пряча инструмент в кармане своего рабочего комбинезона, заляпанного машинным маслом.       — О! Брат! — воскликнул Альфонс, по-видимому, уже заканчивающий трапезу. — Ты всё-таки решил к нам присоединиться?       — Немного проголодался, — сказал Эд, недовольно покосившись на Уинри, которая клала на тарелку порцию омлета, что-то при этом негромко напевая.       — По радио, кстати, недавно передавали, что Фредерик Дженнис пока не собирается покидать Вест-Сити.       — О нём уже и по радио говорят, — закатил глаза Эдвард, усаживаясь за стол и пододвигая к себе тарелку с горячим завтраком. — Ну приехал человек в другую страну, подумаешь, великое достояние.       — А кто вчера полночи не давал мне спать разговорами про него? — со странной улыбкой осведомился младший братик.       Эд сделал вид, что не услышал его за поглощением пищи. Тем не менее, когда вчера все первые полосы наперебой запестрели заголовками, что сам Дженнис приехал из Креты сюда, в Аместрис, Эд очень заинтересовался этим известием. Учитель, бывало, упоминала его на тренировках, да и несколько книг за авторством этого человека, прочитанных в библиотеке Централа, тоже были весомым подспорьем, чтобы разжечь интерес пусть и в бывшем алхимике. Эд долго думал, как здорово было бы с ним встретиться, поначалу делясь фантазиями с Алом, а потом в одиночестве, гипнотизируя темноту за окном. Когда он, наконец, выдохся и уснул, темнота стала превращаться в предрассветный мутно-серый кисель. И вот теперь он сидел со слипающимися глазами и кое-как доедал свой завтрак. А ещё Уинри хотела что-то там сделать — опять! — и это, само собой, никак не могло обойтись без него. Короче, денёк вырисовывался тот ещё.       — …Ну да оно и так вполне объяснимо, — произнёс Ал, вытирая руки салфеткой. — С тех пор как взорвали городскую тюрьму, все радиостанции и газеты только о том и говорили. Не удивительно, что правительство пытается переключить внимание людей на что-то другое.       — Возможно. — Эду тоже приходила в голову эта мысль. — И всё же…       — Уже поел? — перебила его Уинри. Не дожидаясь ответа, она выхватила опустевшую тарелку у Эда из-под носа и сунула её в раковину. — Вот и славно, теперь за работу! У нас уже вторую неделю течёт крыша, а вызванный плотник никак из запоя не выйдет. Я вот и подумала: на кой чёрт нам в доме четыре пары мужских рук, если некому заделать одну несчастную брешь! Этим ты и займёшься. А ты, Ал, — игнорируя удивлённо-недовольное выражение лица Эдварда, сказала девушка, — подправь забор, а то он перекосился. Только не перенапрягайся; ещё не все мышцы окончательно восстановились.       — Да чего ему напрягаться, один хлопок — и дело в шляпе, — пробурчал Эд. — Не то что я…       — Поговори тут, — пригрозила пальцем Уинри. — Никакой алхимии, иначе никогда и не научитесь руками работать. Увижу вспышку, получите оба.       — А мне-то за что? — запротестовал бывший алхимик.       — За подстрекательство. Ладно, крыша и забор сами себя не починят. Гвозди, молоток — всё необходимое найдёте в сарае. Бабуля сейчас там, она подскажет, где что лежит. А теперь марш работать!       — Можно подумать, мы ничего не умеем делать, — буркнул Эдвард, когда они вышли из дома.       — Я всё слышу, — донеслось вслед.       — Да не кисни, братик, — приободрил Альфонс. — Тяжёлая работа приносит достойные плоды.       — Угу, уже весь в предвкушении.       Следующие полдня прошли на крыше дома Рокбеллов с молотком в зубах и кучей досок под мышкой. Хотя Эдвард принялся за дело с большой неохотой, вскоре ему даже начало нравиться отдирать старые, прогнившие доски и заменять их новыми. В итоге он так увлёкся, что со всего размаху шандарахнул по пальцу. Выругавшись, Эд сунул пульсирующий палец в рот и отбросил злосчастный молоток в сторону. В такие моменты он как никогда жалел, что не может использовать алхимию. Но с другой стороны, его брат вернулся в своё настоящее тело и не вынужден одиноко коротать ночи пустым доспехом, а это чего-нибудь да стоит! Он отдал бы за Ала жизнь, алхимия по сравнению с ней не такая уж страшная потеря.       Вдруг, словно поддавшись безумному импульсу, Эд привычным движением соединил ладони и опустил их на прохудившуюся доску. Сердце на миг замерло…       — И ничего, — со вздохом протянул он.       Не в силах больше терпеть ноющую боль в затёкших плечах, бывший алхимик поднялся и, выпрямившись в полный рост, подошёл к краю крыши. Отсюда открывался потрясающий вид на зелёные поля Ризенбурга, которые, казалось, тянулись своими колышущимися на тёплом июльском ветерке колосьями за горизонт.       — Хотя и так неплохо, — подытожил он.       — Эй, брат! Ты чего там застрял? — окликнул его Альфонс, взбираясь по приставленной к крыше лестнице.       — Не застрял! — огрызнулся Эд. — Я уже устал бегать по поручениям Уинри, которым конца-краю не видать! И вообще…       — Уинри печёт яблочный пирог и заваривает чай, — улыбаясь, прервал его тираду Альфонс. — Ух ты! Вот это да! — воскликнул он, поравнявшись с братом и как заворожённый уставившись на поля. — Столько раз мы ходили по этим тропкам… А посмотришь свысока — и вдруг понимаешь, насколько всё-таки огромен мир…       — Ага.       Ал повернулся к Эду, взгляд его посерьёзнел.       — Послушай, брат, думаю, нам пора обсудить кое-что. — В голосе не осталось ни намёка на недавнюю улыбку.       — Догадываюсь, о чём ты. Я и сам в последнее время подумывал об этом.       — Правда? И что надумал?       — Что поеду на запад.       — Я мог бы и сам догадаться, — почесав в затылке, хмыкнул Ал. — Ты прямо загорелся, когда услышал о приезде Дженниса.       — Не, о Дженнисе речи точно не идёт. В конце концов, кто я и кто он. — Эд лукавил. Он знал, что совершил достаточно для того, чтобы считать себя достойным этой встречи. Другой вопрос, где взять хорошенький предлог, чтобы просить о ней. Нельзя же просто заявиться к знаменитому алхимику и сказать: «Здрасьте. Есть минутка?»       — А кто он? Выдающийся алхимик из Креты. Ты — выдающийся алхимик из Аместриса. Думаю, он охотно согласится с тобой побеседовать.       — Поправка: я не алхимик. По крайней мере, уже два года как, — Эд вздохнул. Он не любил, когда всплывала эта тема. — Ну, а ты куда хочешь?       — В Син для начала, я ведь так и не освоил Восточную алхимию. А потом посмотрим…       — Хотел бы и я там побывать, но с моей ногой дальше развалин Ксеркса не протянуть… Привези оттуда сувенир что ли.       — Обязательно, — улыбнулся брат. — Когда отправишься?       — Скоро, — помолчав немного, сказал Эд. — И на самом деле, чем скорее, тем лучше. Не то я тут в раба превращусь.       — И я, наверное, скоро отправлюсь. Кстати, когда скажем Уинри?       — Она готовит нам чаепитие. Думаю, более подходящего момента не найти.       — Жалко портить ей настроение…       — Ничего, кинет в меня парочку своих ключей и придёт в норму. Потом ещё реветь будет…              Через десять минут все уже сидели на кухне в предвкушении яблочного пирога, аппетитное благоухание которого разносилось по всему дому. Эд решил, что небольшая прореха в крыше может потерпеть, скажем, до завтра, и мироздание не рухнет, если он немного передохнёт. Ал-то, вероятно, со своей работой покончил, да ещё и поощрение от Уинри получил. В голове Эдварда прямо-таки роились протесты о несправедливости распределения нагрузки, когда поставленный перед ним кусок пирога, щедро посыпанный сахарной пудрой, вмиг иссушил его возмущение до последней капли. Не в силах дожидаться, пока все получат по своей порции, он схватился за ложку, отломил кусочек, переместил его в рот. И блаженно закрыл глаза, наслаждаясь букетом вкуса. И, конечно же, не мог видеть отразившегося на лице Уинри радостного облегчения.       Пирог уплели за обе щеки с такой скоростью, что позавидовала бы выпущенная из револьвера пуля, будь у неё такая способность — завидовать. С набитыми животами разговор шёл беспечно и лениво, и ни Эд, ни Ал не отважились поднять тему отъезда, хотя всего полчаса назад бывший алхимик был стойко настроен расставить все точки над i. Тем не менее за окном ещё было светло, а потому, допив чай, Уинри выставила обоих Элриков на улицу, по горло загрузив новой работой, — осведомиться о статусе порученной ранее она нужным не сочла.       — Молодцы мы, блин, — вздохнул Эд, плетясь к по-прежнему прислонённой к крыше лестнице.       — И не говори, — не менее тягостным вздохом подтвердил Альфонс. — Ну да ладно, успеется ещё. Сейчас главное…       — Даже не продолжай, — оборвал его парень. — Если я сегодня не успею разобраться с этой чёртовой крышей, то больше мы с тобой не увидимся.       — Я не забуду тебя, старший брат, — Ал произнёс это таким серьёзным и скорбным голосом, что Эду стало не по себе. — Память о тебе вечно будет жить в моём сердце.              Стемнело быстро. Присобачив последнюю доску, Эдвард мысленно поздравил себя с проделанной работой и поспешил ретироваться вниз. По правде, за сегодняшний день он прилично вымотался. Вот что значит почти два года беззаботной оседлой жизни. Да ещё недосып сказывался…       — Далеко собрался? — от звука этого голоса парень чуть не сорвался с лестницы. В последний миг он успел ухватиться за козырёк крыши, сохранив равновесие, и оставшийся путь до земли проделал без происшествий.       — Я закончил и подумал, что можно бы и отдохнуть, — развёл руками Эд, невольно вжимая голову в плечи. Что-то подсказывало, что так безопасней.       — Я дала тебе поручение заделать крышу ещё утром, — строго произнесла Уинри, вперив руки в боки. — Сейчас уже десятый час вечера. А как же смазать дверь в гостиную, помочь бабуле разгрести скопившийся в сарае хлам и…       — Послушай, неужели всё это не может подождать до завтра? К тому же дверь ты могла бы и сама смазать, так и так весь день возишься с мас…       Эд осёкся, но было уже слишком поздно. Смертоносный ураган под названием Уинри вышел из-под контроля.       — Могла бы сама?! Когда, позволь спросить? Я каждый день напролёт безвылазно сижу в мастерской, чтобы нам было на что жить, потому что вы с братцем ни хрена не делаете! А стоило вам дать простейшие поручения, так сразу начинаются нытьё, жалобы и прочее! Хорошо, что бабуля ещё может держать в руках отвёртку и временами занимается старыми клиентами, хотя ей становится делать это всё труднее и труднее. Но вы по-прежнему отсиживаете жопы в своих комнатах! В конце концов…       — Да успокойся ты! — не выдержал Эдвард. — Во-первых, не надо приукрашивать, мы тоже как-никак делом занимаемся. Во-вторых, в мастерской насильно тебя никто не держит и от небольших перерывов наш кошелёк не оскудеет.       — О, ты разрешаешь? А я всё думала, как бы мне передохнуть-то между делом.       — Ну вот опять начинается, — закатил глаза Эд. — Пока тебя не занесло ещё сильнее, я, пожалуй, пойду спать. Завтра всё сделаю. И сарай смажу, и дверь вынесу на помойку… Что захочешь! Всё!       Оставив открывшую было рот девушку наедине со своим недовольством, Эдвард вихрем пронёсся в дом, к себе в комнату, захлопнул дверь и со злости пнул выглядывающий из-под кровати чемодан, на что его левая нога отозвалась странным скрежетом. Внутри всё кипело.       Умеет же выводить из себя! Где она только этому научилась? И вот как теперь сказать ей, что мы со дня на день уезжаем? Чтоб оно!       Через некоторое время послышались шаги, смолкшие в соседней комнате, — Альфонс вернулся. Интересно, настигла ли и его буря? Вряд ли. Уинри, похоже, заперлась в своей мастерской и отбивает молотком похоронный марш. По крайней мере, так представлялось Эду, когда он задумывался, что она с таким громом умудрялась там делать. Он плюхнулся на кровать и упорно прожигал взглядом дырку в потолке до тех пор, пока не уснул.       На следующее утро Эдвард с переменным успехом старался сливаться со стенами, чтобы не попасться на глаза ни Уинри, ни бабуле Пинако. Последняя, конечно, едва ли станет поучать его, но наградит таким пронизывающим насквозь взглядом, от которого волосы на затылке встанут дыбом. Даже гнев Уинри не так страшил его, как этот взгляд.       Крадучись, парень выбрался в гостиную, чуть не лишившись чувств, когда дверь в неё пронзительно скрипнула, мысленно дал себе затрещину и вышел на улицу. Стоял погожий тёплый денёк степенно уходящего июля. Совсем скоро с полей начнут собирать урожай ржи и пшеницы. К середине августа зарядят дожди и повеет приближающейся осенью. А там уже и до зимы рукой подать. Сне́га в Ризенбурге, конечно, ждать не приходилось, но похолодает — будь здоров. А пока надо вовсю наслаждаться погодой вместо того, чтобы заниматься всякой ерундой.       Так он и поступил. Эд любил порой побродить по знакомым с детства дорожкам, посидеть у речки, навестить могилу матери или пепелище их старого дома… И как бы он не строил маршрут, Ал каким-то образом всегда без труда его находил. Этот раз исключением не был.       — Эй, братик! — помахал ему Альфонс, когда Эд шёл дорогой к кладбищу.       Ал стоял на развилке. Рядом с ним — чемодан, а в руках он держал походную палку, которая заменила костыль в первый же месяц после их возвращения.       — Я решил отправиться в путь сегодня, — объявил он. — Поеду в Централ, навещу миссис Хьюз и ещё кое-кого, а затем в Син.       — Что же ты мне раньше не сказал? — разозлился Эдвард.       — Прости, я слишком поздно определился со сроком, а ты вечером был явно не в настроении для подобных разговоров, — растянув губы в своей всепонимающей улыбке, произнёс Ал. — А сегодня я тебя в комнате не застал.       — Ясно, — буркнул парень.       — Как устроюсь, напишу сюда письмо с обратным адресом. Если захочешь со мной связаться, Уинри и бабуля Пинако будут знать, где меня найти. И не забудь помириться с Уинри. А то я тебя знаю.       — Угу.       — Только не подходи к ней с таким лицом. — Он снова улыбнулся. — Ну, бывай, старший брат.       — Да. И ты не пропадай, младший.              Это расставание долго не шло у него из головы. Было как-то странно и тоскливо, что ли. Столько лет они всюду держались друг друга, через столько вместе прошли… А ныне их дороги разминулись. Когда теперь они встретятся? Сколько пройдёт месяцев или, быть может, лет, прежде чем братья Элрики воссоединятся, чтобы воздвигнуть алхимию на новый уровень. Да и получится ли у них это? Возможно, их поход так и окончится ничем.       Побродив по окрестностям ещё некоторое время, Эд в конце концов вернулся домой, морально готовый к взбучке. Первым делом он заглянул в сарай, но не обнаружил там ничего, кроме высоченной горы хлама, заботливо сваленной у входа. Смекнув, что именно об этом говорила девушка, он подтащил мусорный бак, стоящий по обыкновению в паре десятков футов от дома, и принялся сваливать всё барахло туда. Заняло это порядка четверти часа, однако главной проблемой стала нехватка места в баке, потому особенно крупные экземпляры вроде трухлявой полки, которой на вид было лет так семьдесят-восемьдесят, или громоздкого ящика с металлическими огрызками пришлось на руках нести вслед за баком на свалку.       Когда с работой грузчика было покончено, парень критически осмотрел сарай, чтобы убедиться, ничего ли он не забыл, и тут взгляд его упал на стопку желтоватых страниц, перевязанную верёвкой. При ближайшем рассмотрении оказалось, что это рукопись. На первой — самой потрёпанной — странице корявым почерком было выведено: «Ван Хоэнхайм. Научный труд о трансмутации человека».       Эд нервно сглотнул. Сначала он подумал, что ему это померещилось. Однако нет, перед ним взаправду лежала стопка листов под странным заголовком «Научный труд о трансмутации человека». Причём не понятно было, что удивило его больше: то, что Хоэнхайм изучал трансмутацию человека, или то, что у него в принципе были труды.       Недолго думая, он схватил кипу под мышку и направился к единственному человеку, который лично знал Хоэнхайма и мог бы объяснить, что всё это значит. Эд влетел в дом, миновал гостиную, вновь дав себе затрещину, что не смазал дверь, и остановился на пороге кухни. Бабуля Пинако что-то самозабвенно стряпала у плиты, но стоило юноше появиться, как точно по заказу она повернулась к нему, держа в одной руке половник, а в другой крышку от кипящей на конфорке кастрюли.       — Э-э, — Эдвард невольно сделал шаг назад, лихорадочно соображая, что бы сказать. Весь его запал куда-то испарился.       Первой нарушила молчание Пинако:       — Чего застыл, садись, — произнесла она, указывая половником на стул. — Обед почти готов.       Эд послушно сел.       — Может, расскажешь, что у вас там опять стряслось? — спросила Пинако. — Уинри со вчерашнего вечера внизу не появлялась. Она заперлась в мастерской и упорно притворяется глухонемой. А ты чуть свет куда-то пропал. Хорошо хоть Альфонс перед отъездом немного пояснил мне, что происходит. Вы с ним встретились?       — Да, — хрипловатым голосом ответил Эд. — И, думаю, я тоже скоро уеду.       — Вот как? — Пинако закончила мешать варево и отошла от плиты. — Вы все в своего отца. Что же вы ищите на этот раз?       — Ищем? — Эд задумался. — Не знаю даже. Наверное, способ доказать нашу новую теорию… Кстати, я тут спросить хотел, — он демонстративно плюхнул на стол рукопись отца, подняв в воздух тучку пыли. — Что это?       — Понятия не имею, похоже на старую кучу бумаги, — старушка недовольно провела пальцем по запылившейся столешнице. — Смотри, что ты наделал. Мы здесь едим как-никак.       — Почему тут стоит имя Хоэнхайма? — игнорируя упрёк, вопросил Эдвард. — И почему я до сих пор об этом ничего не знаю?       Пинако вернулась к плите и снова принялась помешивать варево. Она так долго молчала, что Эду начало казаться, будто ответа и вовсе не последует, однако женщина произнесла:       — Потому что Триша просила меня не показывать эти бумаги вам с Алом. Она отдала мне их перед смертью.       — То есть все эти годы…       — Они хранились у меня, — подтвердила Пинако. — Когда я сказала о них Хоэнхайму в нашу последнюю встречу, он только махнул рукой и советовал сжечь их. Он ещё удивился, что они до сих пор целы.       — Не показывать нам с Алом… Перед смертью… Неужели мама боялась, что мы… — он не договорил. В глазах почему-то защипало.       — Как бы то ни было, прошло уже много лет, да и сделанного всё равно не воротишь… Не знаю, о чём там пишет твой отец, но может оно тебе пригодится. Так что бери себе. Я, признаться, и вовсе хотела выкинуть эту бесполезную кипу. — Пинако достала из шкафчика три тарелки и поставила их на стол. — Не позовёшь Уинри обедать? Может, от твоего голоса к ней вернётся слух.       — Если бы только слух… — пробормотал под нос Эд. — Не уверен, что это хорошая идея.       — Ничего, самое то. Давай-давай и поспеши, пока не остыло.       Вздохнув, он взял бумаги и с видом мученика поднялся на второй этаж. Прежде чем идти к Уинри, Эд заскочил в свою комнату, оставил там рукопись, затем направился в мастерскую. Он уже собирался постучаться, но вдруг застыл в нерешительности.       Что ей сказать? Что обед готов? А дальше тогда что? Ладно, придумаю по ходу. Ну, была не была!       Он постучал. Ноль реакции.       — Уинри? — Эд постучал снова. — Уинри, бабуля зовёт обедать. Открой уже.       С минуту ничего не происходило, но затем Эдвард различил приближающиеся шаги, дверная ручка повернулась, и он лишь чудом успел уклониться от сверкнувшего из-за двери увесистого гаечного ключа.       Таким и убить можно!       Не успел Эд перевести дух, как девушка повторила попытку. Ключ просвистел над самым его ухом. Ничего не оставалось, кроме как схватить её за руки и втолкать назад в комнату. Но Уинри так отчаянно извивалась, стараясь вырваться, что Эд не удержал её и тотчас схлопотал локтём по лбу. Из глаз хлынули каскады искр, он выпустил Уинри и опрометью схватился за дверной косяк.       Эд ждал финального удара, который бы добил его и отправил в нокаут, но удара не последовало. Вместо этого он почувствовал, как его нежно гладят по голове.       — Эд, прости! Я не рассчитала силу, я…       — Успокойся, — проговорил Эдвард, растирая ушибленное место.— После многогодовой закалки мою голову так просто не пробить, — он вымучено улыбнулся. — Хотя синяк точно будет. Я чего, собственно, зашёл… Это, Уинри, там бабуля Пинако обед приготовила.       — Дурачок! — девушка обняла его за шею.       — Уинри, — Эд приобнял её в ответ, — прости меня. За вчерашнее…       — Уже простила.       До или после удара? — вопрос чуть не сорвался с языка, но Эдвард вовремя успел сообразить, что лучше промолчать.       — Ал уехал сегодня утром, — вполтона сказала девушка, когда они спускались вниз. — Он наговорил кучу слов о том, что хочет кого-то посетить, потом что-то выучить… Я слишком поздно поняла, что он не сказал главного — куда отправился.       — В Син, — ответил Эд. Он не видел абсолютно никакого резона скрывать это. — И я тоже скоро поеду.       Уинри никак не выказала своих чувств. Она лишь сказала:       — Я догадывалась.       — Мы скоро вернёмся.       — Врёшь, — Уинри говорила спокойно, однако Эд знал, что это спокойствие обманчиво.       — Уинри… — Эд хотел что-то сказать, но слова застряли у него в горле.       — Да?       — Ничего, забудь.       Обед прошёл тихо, за едой перебрасывались ленивыми фразами, а когда всё закончилось, Уинри незаметно улизнула в свою комнату и больше её этим вечером никто не видел. Часом позже Эд тоже вернулся к себе, всё раздумывая о словах Пинако, и, сев за стол, положил перед собой хоэнхаймовскую рукопись.       Что ж, посмотрим, что мой папаша там начеркал.