Цена человечности

      «Божественное сокрыто от людей в соответствии с мудростью божьей», — гласил эпиграф к первой главе. «…когда алхимик овладеет водой из воздуха и воздухом из огня, ему откроется знание, как добыть огонь из земли. Соотнеся сухое и холодное, горячее и влажное, необходимо возвести их в нерушимое целое. Потом же нужно прибавить к их союзу одно из противоборствующих начал — огонь или воду. Если примешать воду, то откроется Серебро. Если огонь — Красный лев».       Снизу доносился размеренный ход настенных часов. Скрючившись Эд сидел и вслушивался в это неторопливое шествие. Тик-так, тик-так. В его голове творилась абсолютная неразбериха, каша из символов и понятий, они слепливались в гигантский ком, и парень всё глубже увязал в бездонной трясине домыслов.       Наконец его нервы не выдержали, Эд досадливо саданул кулаком по столу, забыв, что на дворе глубокая ночь. Опомнившись, он боязливо покосился на дверь в комнату и снова прислушался. Тихо. Лишь негромко тикают часы.       Пронесло. Эд облегчённо выдохнул, откинувшись на спинку стула, и потёр пульсирующие от напряжения виски. Испещрённая чернилами бумага заполонила всю рабочую поверхность его стола, погребя под собой их детскую фотографию с Алом и Уинри…       Нужно отдохнуть, не то моя голова взорвётся…       С этой мыслью парень аккуратно вышел из комнаты и на цыпочках прокрался в кухню. Часы у лестницы показывали третий час ночи.       Наполнив чайник, Эдвард поставил его на огонь и подошёл к окну, за которым сквозь мягкую вуаль темноты проглядывались объятые глубоким сном дома вниз по холму. Он глядел на них остекленевшим взглядом, ожидая, пока вскипит чайник, но мыслями был далеко от Ризенбурга.       Четыре элемента стихии, два противоборствующих начала, нерушимое целое… Красный лев. Снова философский камень? Огонь символизирует человеческий дух, а вода — душу. Из огня получается философский камень, а из воды… что? Не знаю. Не понимаю.       Вдруг что-то скрипнуло, пронзив тело тысячью ледяных шипов и мгновенно вырвав Эда из вихря мыслей. Он с ужасом маленького ребёнка, который нарушил строжайший запрет родителей, обернулся на звук и увидел заспанную Уинри в паре шагов от себя. Они несколько долгих секунд смотрели друг на друга не говоря ни слова, пока вскипевший чайник не просвистел о своей готовности наполнить чашки кипятком.       — Эд, ты чего не спишь? — прошептала девушка.       — Да... не спится что-то, — солгал Эдвард. Ему не хотелось забивать голову подруги детства вещами, понять которые не мог он сам. — А ты чего?       — Услышала внизу странные звуки, спустилась проверить.       Эд хотел было обратить её внимание на то, что она всё-таки девушка, и если бы в дом действительно кто-то залез, для неё это не кончилось бы ничем хорошим, но тут же вспомнил, с кем говорит, и беспокойство за Уинри перетекло в искреннюю жалость к обречённым горе-воришкам.       — Чай будешь? — спросил он вместо этого.       Девушка кивнула и тем временем, пока парень проделывал все необходимые махинации с чашками, молча разглядывала его крепкую спину. Ей вдруг вспомнился случай из детства, когда в Ризенбурге выпал долгожданный снег, и вместе с Эдом и Алом они пошли играть в снежки. Тогда Эд зарядил ей прямёхонько в лоб, и она, расплакавшись, убежала домой. А потом с покрасневшими глазами наблюдала через расписанное морозом окно, как Эд виновато топает навстречу своей маме, лицо которой несмотря ни на что светилось нежной снисходительной улыбкой. Уинри даже стало немного стыдно, что из-за такого пустяка Эд потом на целых три дня остался без сладкого — в детстве он, помнится, любил погрызть шоколадки.       — Как думаешь, можно ли назвать человеком существо, чья душа создана искусственно? — спросил Эд, опустившись на стул рядом с девушкой.       Уинри покачала головой.       — Не заморачивайся, — вздохнул он.       — А почему ты спросил?       — Да я нашёл тут писанину моего папаши, когда хлам разгребал, — Эд отхлебнул ароматного напитка, который бабуля Пинако недавно купила в бакалейной лавке. Продавец не обманул: чай действительно был неплох. — О трансмутации человека… С самого вечера пытаюсь понять, что он там понаписал, но в голове какая-то каша. И ведь понадобилось ему так зашифровывать свои исследования…       Уинри тоже сделала глоток.       — Сильно болит? — спросила она, посмотрев на проступающий даже сквозь полутень синяк, который остался после её удара.       Парень,поморщившись, прикоснулся ко лбу.       — Немного.       — Прости.       — Да ладно, забыли уже. Можно подумать — в первый раз.       Уинри смерила его недовольным взглядом, и Эд потупился.       — Не засиживайся больше так долго, — произнесла девушка более строгим тоном. — Недостаток сна вреден. А то опять станешь мелким, как фасолина.       — Всё в порядке, — зевнув, отозвался Эд, после чего отпил из чашки ещё немного. — Усыхание мне уж точно ещё долго не грозит.       — Не смешно. Я же волнуюсь.       — Говорят, волнение в небольших количествах полезно. Так что, в каком-то смысле, я о тебе даже забочусь.       — А про пользу гаечных ключей такого случайно не говорят?       — Не думаю, — замотал головой Эд.       — Жаль, я бы тебе терапию-то назначила.       — Молчу, — развёл руками парень.       — Эд, слушай…       — У?       — Тебе точно надо уезжать?        Эдвард почувствовал на себе её пристальный взгляд.       — Ты сама знаешь ответ, — помедлив, произнёс он. — Так надо.       — Да, знаю, — шёпотом сказала Уинри, и Эд невольно наклонился ближе. — Но ведь вы вернули свои тела, почему же теперь снова оставляете меня одну? Почему ты оставляешь? — Последних слов Эдвард не слышал, потому что девушка произнесла их одними губами, но в глубине души он знал, что они были произнесены.       — От алхимии пострадали не только мы с Алом. Однажды мы не смогли спасти одного нашего друга… Я никогда не смогу этого забыть. И сделаю всё, чтобы подобного больше никогда не повторилось!       Ни Эдвард, ни Альфонс эту историю Уинри не рассказывали, как и не обсуждали между собой. Уже столько лет прошло… Случившееся с Ниной оставило слишком глубокий шрам в душах юных братьев, настолько глубокий, что само время оказалось бессильно его залечить. И именно поэтому он обязан понять, что зашифровал его отец в своей корявой рукописи. Понять и сделать правильные выводы. Возможно, ответы на столь многочисленные вопросы последних лет лежали под самым носом.       — Да, кстати. Мне не помешал бы техосмотр, — сказал Эдвард, вспомнив неприятный скрежет в левой ноге позавчерашним вечером. — Эпизодически поскрипывает и пару раз там что-то скрежетало.       — Посмотрю утром. Сейчас мало клиентов, так что смогу выкроить на тебя минутку-другую.       — Вот что значит лишился госфинансирования, — вздохнул Эд. — Хорошо хоть пару минут. Ещё не всё потеряно.       — А чего ты хотел? Всем нужны деньги.       — Ты с меня и так стрясла за последние несколько лет невообразимую сумму.       — Запчасти для твоей ноги тоже, знаешь ли, не бесплатные. А учитывая качество материалов и проделанной работы…       — Ладно-ладно, я понял. — Он посмотрел Уинри в глаза, которые, несмотря на её вроде и весёлый тон, отражали какую-то грусть. — Не переживай, я ненадолго уеду.       Надеюсь.       Девушка молча кивнула. Она одним глотком осушила чашку, после чего поднялась и сказала:       — Пойду-ка я спать. Чего и тебе советую.       — Да-да, — ответил Эд. — Спокойной.              За окном светало. Эд сидел, подперев голову ладонью, и напряжённо раздумывал над смыслом этого «Серебра», которое неоднократно упоминалось в рукописи отца.       Добыть огонь из земли. Возвести в единое целое. Добавить воду для получения Серебра или огонь — для Красного льва. Если Красный лев — это философский камень, иными словами, огонь есть дух, одно из составляющих души, то Серебро должно быть антиподом философскому камню, равно как вода огню. Но Серебро и есть душа. К тому же как можно трансмутировать душу? Чтобы добыть дух, человека нужно убить, разрушив таким образом связь между этим самым духом и телом, однако душу-то добыть нельзя вообще никак, потому что она не может существовать сама по себе. Наглядный пример: отторжение души Ала от доспеха, случившееся, вероятно, из-за того, что тело было ненастоящим. Со временем оно истончилось настолько, что перестало быть надёжным вместилищем для духа, целостность души нарушилась, в результате чего дух просачивался сквозь стенки кровавой печати, то есть происходило отторжение. И что получается? Что души без духа быть не может? Тогда чем создание философского камня отличается от этого «Серебра»? Нет, я определённо где-то допускаю ошибку. Но где?       Он раз за разом перечитывал уже впечатавшиеся в мозг строки, изводил чернила с бумагой на бесконечные заметки, что-то зачёркивал, что-то обводил, подолгу всматривался в слова, будто расщепляя их взглядом на атомы, но всё равно не находил ответа. Это убивало. Испробовав, должно быть, не меньше сотни комбинаций толкований, Эд снова и снова возвращался к каждой из них, а затем отметал, сочтя неверными. Всё настойчивей напрашивался вывод, что ему не под силу расшифровать хоэнхаймовскую заумь, что он чего-то не знает или не понимает, или и то, и другое вместе…       — Эй, Эд!       Он проснулся от того, что его кто-то тряс за плечо. Продрав глаза, он увидел перед собой Уинри, которая с недовольным лицом оглядывала заваленный бумагами стол.       — Я же говорила, чтобы ты не засиживался.       — Сколько сейчас времени? — потянувшись, спросил Эд. Шея затекла и спину немного ломило. И когда он успел отрубиться?       — Час дня.       — Ух ты! — он почесал в затылке. — Прости, я не явился на техосмотр. Не думал, что просплю так долго.       — Долго? Ты во сколько уснул-то, горе луковое? Ну как ребёнок, в самом деле.       — Не знаю. Но было уже светло.       Уинри тяжело вздохнула.       — Ладно, иди умойся и спускайся. Я тебе оставила завтрак.       — Спасибо.       — Да не за что, — она дала ему лёгкий подзатыльник. — Чтобы больше так не делал. Как закончишь, зайдёшь ко мне, посмотрим, что у тебя там с ногой.       — Угу.       Такое ощущение, она и впрямь считает меня ребёнком. Возможно, идея поселиться отдельно была не такой уж и плохой…       Ополоснув лицо и подкрепившись, Эд поднялся в мастерскую, прикидывая, сколько Уинри сдерёт с него на этот раз. Тот факт, что они были друзьями детства, похоже, только усугублял ситуацию, потому что в счёте за ремонт всякий раз оказывались какие-то странные «дополнительные расходы». Уинри аргументировала их необходимыми материалами и прочими тонкостями, в которых «разбираются только механики». Однако этот раз стал самым настоящим исключением. Оказалось, что виной скрипящей ноге были износившиеся подшипники, и девушка заменила их бесплатно. «Тут делов-то на две минуты», — сказала она.       Когда же с техобслуживанием было покончено, Эд вернулся к себе. Ему в голову закралась навязчивая идея нанести визит Дженнису, который, если верить газетам, пребывал в Вест-Сити. В иных обстоятельствах Эд вряд ли бы решился на такое, однако сейчас он имел довольно убедительный предлог — рукопись Хоэнхайма. Расшифровка всё равно буксовала, а встреча с Дженнисом могла бы пролить свет на некоторые интересные моменты, став тем самым толчком — катализатором, — который поможет узнать ответ, скрытый за хоэнхаймовскимикаракулями. Да и само по себе знакомство с таким человеком, как Фредерик Дженнис, весьма полезно.       Поколебавшись ещё немного, Эдвард пришёл к выводу, что глупо было бы упускать подвернувшуюся оказию. Решено. Он едет в Вест-Сити. В тот же день парень узнал, что следующий поезд до Централа отправится завтра утром. Там он пересядет на поезд в Вест-Сити и где-то через день-полтора как раз доберётся. Осталось самое трудное: сообщить обо всём Уинри и бабуле Пинако. Он ведь ненавидел прощаться.       

***

      Даже в такой пасмурный и промозглый вечер, как этот, Централ был многолюден и бурлил жизнью: сотни гудящих и тарахтящих машин заполонили магистрали, толпы людей спешили кто куда, а дети в парке беззаботно проводили свой досуг. Им-то хорошо — у них выходной.       У Мустанга тоже сегодня был выходной. Утром он по обыкновению проснулся в половине седьмого, с приподнятым настроением сел завтракать, довольным тем, что никуда не надо, и даже подумывал пригласить Лизу, чтобы завершить день в компании соблазнительной женщины, когда идиллию воскресенья самым наиомерзительнейшим образом разрушил телефонный звонок:       — Бригадный генерал Мустанг? Фюрер немедленно вызывает вас в Централ. Считайте, у Вас внеплановая командировка. Поспешите, — сообщил ему бесстрастный мужской голос, после чего раздался тихий щелчок, и связь прекратилась.       Пришлось сломя голову собираться, чтобы успеть на единственный идущий сегодня до Централа поезд. В итоге весь день он провёл в душном вагоне и сейчас спешно ехал в резиденцию фюрера, а от его хорошего настроения не осталось и следа. Вечно Грумман всё испортит…       Вскоре он остановился напротив главного входа, вышел из машины и направился к КПП, поёживаясь от бьющего в лицо холодного ветра. Уже больше года прошло с тех пор, как его повысили, а личным водителем он по-прежнему пренебрегал. Ему часто нахваливали эту маленькую привилегию другие члены высшего эшелона, да и встретившие его на вокзале фюреровы посыльные крайне рекомендовали свои услуги, но Мустанг лишь отмахивался. Ему нравилось водить машину самому, неужели это так странно? Кроме того, в салоне всегда тишина: никто не задаёт вопросов вроде «Где вас остановить?» или «Не желаете ли заехать в…», и никто не пытается завести бессмысленную беседу ни о чём, угодливо соглашаясь с любой ересью, какую ляпнет высокопоставленный пассажир. Просто едешь и слушаешь тишину. Отличное, чёрт возьми, чувство! Потому он просто забрал машину у навязанного эскорта и преспокойно отправился на встречу. То, что машина была одна, и оставшимся на вокзале солдатам придётся добираться назад своим ходом, его волновало мало. Во всяком случае сегодня, в его единственный выходной.       — Бригадный генерал! — дежурный за стеклом своей комнатки, которую даже с натяжкой едва можно было назвать помещением, взял под козырёк.       — Вольно.       — Вас уже ждут, проходите. — Он куда-то нажал, после чего над стеклянными дверьми зажглась зелёная лампочка, означавшая, очевидно, что проход открыт.       — Какая забота со стороны Груммана, — пробормотал Мустанг, миновав КПП.       — Заходи, — донеслось из-за двери, когда он постучал.       — Фюрер Грумман. — Мустанг приложил руку к фуражке. — Вызывали?       — Да. Есть тут одно дельце, — Грумман загадочно улыбнулся, выпрямившись в своём кресле. Любит же этот маленький старикашка плести интриги. — Присядь.       — Я, пожалуй, постою.       — Негоже отказывать старикам в просьбе. Молодёжь…       — Просьбе, значит? А я думал, что все ваши просьбы стали именоваться приказами с тех пор, как вы заняли этот кабинет, фюрер.       — Садись уже, — Грумман нетерпеливо подёргал усы. — Вечно ты отнимаешь целую уйму моего драгоценного времени.       — Я всё надеюсь, что так быстрее освободится вакантное место.       — Не дождёшься. Скорее уж Кинг Брэдли вернётся с того света, чем я оставлю моё тёпленькое кресло, — он любовно погладил кожаные подлокотники. — А теперь перейдём к делу.       — Как скажете, фюрер.       — Поступила информация, что неподалёку от западной штаб-квартиры находится прибежище террористов, поднявших недавно такой переполох. И кажется, наши названные друзья из Креты, провались они следом за Брэдли, уже напали на след этих, — он хмыкнул, — террористов. Нам надо опередить заграничных помощничков во-первых, и прекратить богомерзкие деяния злоумышленников во-вторых.       — Богомерзкие? Что ж они там делают? Приносят в жертву девственниц?       — Твой язык, Мустанг, однажды сыграет против тебя же.       — Вы же знаете, что я алхимик и не верю в Бога. Да и вы, кстати, тоже, насколько я помню. Зачем же использовать термины, значение которых кажется нам обоюдно смехотворным?       — Я всего лишь питаю слабость к красивым словам, ты должен иметь снисхождение к стариковским слабостям.       — Будет вам, фюрер Грумман. А кто, разрешите поинтересоваться, предоставил такую информацию?       — Он пожелал остаться инкогнито. Даже мои осведомители не смогли узнать, кто он и где находится. Впрочем, на данный момент меня больше волнует то, что под самым нашим носом творится такое безобразие, и если мы не успеем, Крета присвоит все заслуги себе. А это крайне пагубно скажется на мировом авторитете Аместриса. И я намерен предпринять кардинальные меры.       — А вы уверены, что сведенья надёжные? Опасно доверять тому, кто не называет своего имени, а значит, не ставит под удар свою репутацию.       — Ты говоришь как какой-нибудь мудрец, живущий в башне. Не нужно считать меня идиотом, Мустанг. Я ещё не выжил из ума. Разумеется, я проверил информацию, и, к сожалению, она подтвердилась, — мои осведомители не нашли информатора, зато нашли то, от чего я предпочёл бы избавиться… Настала пора действовать, и мне бы очень хотелось, чтобы готовящуюся операцию возглавил ты.       — Чем заслужил такую милость?       — Любой другой человек на твоём месте не задавал бы подобных вопросов. Тебе достаточно знать только то, что тебя выбрали для этой роли. И ты должен её качественно отыграть.       — Сомневаюсь, что любому другому человеку вы обязаны своим положением. Кроме того, всякий раз, когда вы впрягаете меня, дело обычно оказывается с душком, если можно так выразиться.       — Твоё счастье, малыш Рой, что я действительно обязан тебе. Но не забывай, что таким пожилым людям, как я, временами свойственно чудить. Их поступки иногда не поддаются никаким объяснениям. Возможно, однажды у меня будет плохое настроение, а на северной окраине Аместриса — свободное местечко…       Мустанг промолчал.       — Шутка! — Грумман разошёлся скрипучим смехом. — А ты уже напрягся, да? — новый прилив звуков, напоминающих скрежет несмазанных петель. — Ладно тебе, не будь таким серьёзным! — он смахнул слёзы. — Ведь правдоподобно получилось?       — Да, — ответил Мустанг. Голос его был ровным, как линия горизонта. — Вы неподражаемый актёр, фюрер Грумман.       — Ты мне льстишь. Но довольно кривляний. Мы уже заканчиваем приготовления. Послезавтра с утра ты сядешь на военный поезд до Вест-Сити. С тобой отправится двадцать первая пехотная рота особого назначения. А также несколько служащих военной полиции и мой личный представитель. Я жду хороших результатов, Мустанг. Не подведи меня.       

***

      Заходящее солнце било в глаза. Эдвард прислонился лбом к стеклу и рассеянно наблюдал, как уносятся прочь дома, дороги, деревья, безнадёжно отставая от рассекающего воздух, словно стрела, паровоза.       Он уже проделал половину пути. Ему дико повезло — приехав в Централ, оказалось, что поезд, следующий до Вест-Сити, отправляется в тот же час, потому парень быстренько купил билет и занял своё место в вагоне. Народу в нём оказалось под завязку, однако по мере того, как поезд удалялся от Централа, свободных мест становилось всё больше. Что ж, неудивительно. Люди редко стремятся в глубинку из столицы. А Вест-Сити, если верить слухам, был тем ещё захолустьем, особенно с тех пор, как место коменданта занял какой-то чиновник из Централа. Странно, что Дженнис до сих пор оттуда не уехал. Что же его там держит?       Устав глазеть на неизменную картину за окном, парень подложил под голову чемодан и закинул ноги на сидение — в вагоне всё равно почти никого не было, так что он не опасался показаться бестактным. Удивительно, с каких пор его волнуют подобные мелочи? Эд широко зевнул, сложил руки на животе и закрыл глаза, намереваясь вздремнуть.       Потом надо будет ещё разок пролистать рукопись. Хотя вряд ли в этом есть особый смысл, я её почти наизусть уже помню, да толку с того ноль. Непонятно ни хрена. Надеюсь, Дженнис сможет помочь. Несмотря на то, что так называемое «Серебро» символизирует душу, мой папаша наверняка вложил в него совершенно иной смысл. Я ведь, если подумать, и не встречал работ, в которых бы описывалось использование этого «Серебра» или его структурное строение. Зная Хоэнхайма, можно предположить, что «Серебро» — это некий элемент, который был известен только ксеркским алхимикам. А после того, как Ксеркс пал, все сведения о «Серебре» исчезли вместе с ним. Такой вариант, конечно, многое бы объяснил… Многое, но не то, что это долбаное «Серебро» означает! Ну почему я узнал про рукопись только сейчас, а не пару-тройку лет назад? Спросил бы напрямую у Хоэнхайма. А теперь вот попробуй, расшифруй. Да уж, никогда не думал, что окажусь в подобной ситуации. А я-то считал, что добился больши́х успехов в алхимии…       Да ещё и с Уинри не очень хорошо получилось. Хотел ведь ей нормально признаться. Так нет, наговорил какой-то белиберды про равноценный обмен. Какой к чёрту равноценный обмен?! “Я тебе половину своей жизни, а ты мне своей...” Идиот!       Он повернулся на бок.       Как же стыдно. Но, кажется, она меня поняла. Каким-то образом она всегда понимала меня с полуслова, пусть я и не посвящал её в наши с Алом дела. Она просто понимала. А я всё не мог понять её. Или не хотел понять? Я тогда думал, что превыше всего не дать Отцу и гомункулам осуществить задуманное, какая там любовь? Чёрт, я, конечно, тормоз! Давно же понял, что вижу в ней девушку, а не друга. И почему я её не поцеловал? Всегда, сломя голову, бросался в бой, а тут не хватило смелости. Сдаёшь, Эд…       На душе было как-то тоскливо. Он хоть и «признался», однако радости особой не испытывал. Отправившись в дорогу, Эд вдруг понял, что за прошедшие два года так привязался к девушке, что когда её нет рядом, он чувствует себя не в своей тарелке. Ему хотелось вернуться обратно к ней, но вместе с тем хотелось и расшифровать заумь Хоэнхайма. Хотелось осуществить их с Алом замысел. Всё это боролось в нём и жутко раздражало.       Ладно, — думал он, — может, когда встречусь с Дженнисом, забуду про это дурацкое чувство.       И убаюкиваемый размеренным стуком колёс, Эд наконец уснул.              Вест-Сити встретил его совершенно не так, как ожидал Эдвард. События с самого начала приняли неблагоприятный оборот. Сперва к нему пристал какой-то оборванный пьянчуга, едва Эд спустился на перрон. Дурнопахнущий мужик, с трудом связывая слова в сколь-нибудь осмысленную последовательность, не отлипал от него и клянчил милостыню, пока парень не вышел за пределы вокзала. А затем произошло нечто совсем из ряда вон выходящее.       Уже свечерело. Воздух наполнился прохладой, а фонари вдоль тротуара зажглись, напоминая огромные чёрные свечи. Прохожих было мало. Эд шёл вдоль по улице в поисках указателя, чтобы сориентироваться, где ближайшая гостиница. Найти Дженниса сегодня он и не рассчитывал, ему стоило подумать о собственном месте для ночлега. Тут он услышал испуганный вскрик и мужские голоса, перемежаемые смехом и улюлюканием. Поспешив к их источнику, Эд увидел, как трое нелицеприятных детины пристают к девушке, тщетно пытающейся от них отбиться своей крохотной сумочкой. Эд не был бы Эдом, если бы не счёл своим долгом вмешаться. В этот момент подъехала полицейская машина, из которой выскочили постовые. Два подонка тут же дали ходу, да так резво, что их без зазрения совести можно было бы выставить бежать эстафету на летних соревнованиях Аместрийской сборной. А вот их менее расторопному товарищу повезло меньше, его быстро скрутили и бросили в машину.       И всё бы ничего, но Эд тоже попал под горячую руку закона и мгновенно составил компанию горе-прилипале. Девушка объяснять ничего не стала, а полицейские не сочли нужным разбираться. Так Эд решил проблему с ночлегом. Невольно, стоит отметить.       Затем последовали несколько долгих и нудных часов, проведённых со следователем, в тщетных попытках объяснить сложившуюся ситуацию. Следователь доверием не отличался, девушка пребывала в шоковом состоянии и давать показания была не способна, а единственный настоящий преступник, которого удалось поймать, так сильно схлопотал по голове, что до сих пор не пришёл в себя. И трудно сказать, сколько бы ещё времени Эд провёл в полицейском участке, если бы дверь внезапно не распахнулась, и в тесный душный кабинет, всё свободное пространство которого занимали стол, пара стульев да несколько шкафов, не вошёл бы высокий мужчина в чёрной фетровой шляпе, впустив в помещение как никогда приятный сквознячок.       Незваным визитёром оказался не кто иной, как Фредерик Дженнис. Он поставил в ступор следователя, никак не ожидавшего такого бесцеремонного вторжения, но тут же подоспел кто-то из руководства полицейского участка, и вскоре Эда отпустили, не способные противостоять вескому слову государственного посла.       Так Эд и познакомился с человеком, ради встречи с которым проделал весь этот путь из Ризенбурга.              — Господин Дженнис, вы меня знаете? — удивлённо спросил Эд, когда они выходили из полицейского участка. — И откуда вам известно, что я не причём?       — Я наслышан о вас, Эдвард Элрик, как и каждый уважающий себя алхимик. Что касается вашей невиновности, то я верю, что такой человек, как вы, не стал бы совершать подобного.       — Мне многое доводилось совершать, — мрачно произнёс Эдвард.       — Возможно. И всё же этого бы вы не сделали. Кроме того, настоящий преступник всё равно задержан и, думаю, скоро выложит им всё как есть. Не знаю уж, как с ним обойдутся, и как обошлись бы с вами, — закон, к величайшей моей скорби, слишком условен и сух. Но я вытащил вас не для того, чтобы рассуждать о такой тонкой грани, как правосудие. Я, признаться, ожидал, что вы рано или поздно нанесёте мне визит.       — Ожидали?       — Интуиция, должно быть, — загадочно улыбнувшись, сказал Дженнис. — Ведь одарённые люди всегда в поисках новых знаний, потому случаи обмена опытом — не редкость. Особенно среди алхимиков.       — Я давно не алхимик, — сказал Эд тихо.       — Но всё ещё учёный, гм? — Дженнис похлопал Эда по плечу. — Меня не просто так выбрали консулом от лица Креты.       — В этом и не могло быть сомнений, — кивнул Эд. — Кстати, уже неделя почти прошла, а вы всё ещё здесь, в Вест-Сити. Извините за нескромный вопрос, но почему? Я думал, что вы отправитесь в Централ.       — Дела, насущные дела, — весело ответил Дженнис. — Ничего примечательного, но не закончить их нельзя. Однако, что вас привело ко мне, вот что интересно.       — Не думаю, что этот разговор подходит для улицы.       — Понимаю, — серьёзно кивнул алхимик из Креты. — Не откажетесь заглянуть на чашечку чая?       — Да. Пожалуй, не откажусь.       Вскоре они уже перешагивали порог гостиницы. Здесь было светло и уютно, хотя интерьер холла состоял из немногочисленных и недорогих вещей, а в воздухе витал тонкий запах расплавленного воска. Номер Дженниса вверх по лестнице тоже изысканностью не отличался за исключением разве что перьевой ручки в золотом корпусе, лежащей на письменном столе. В остальном — те же полупрозрачные белые шторы на окнах, те же светлые обои с незамысловатым узором, тот же дешёвый дощатый пол, негромко поскрипывающий, когда кто-нибудь пересекал комнату. Местечко, конечно, чистенькое, но едва ли подходит для высокопоставленных персон, и то, что Дженнис остановился тут, выглядело по меньшей мере необычно.       — Не ожидал, что консул живёт в такой простоте? — заметив, как Эд с удивлением осматривает комнату, хмыкнул Дженнис. — Я сам настоял на таком. Но перейдём к делу, — он сел за стол и широким жестом указал на кресло напротив. — Ну-с…       — Я… Мы с моим братом разработали новую теорию, — Эд долго ломал голову, с чего бы начать разговор, и в конце концов решил, что начнёт с этого, — противоречащую закону равноценного обмена.       — Звучит интересно…       — Согласно ей, получив, положим, десять, можно вернуть другому человеку одиннадцать, если делать это от чистого сердца. Сейчас мы работаем над доказательством этой теории, и я хотел…       — Погодите, — Дженнис потёр красные от усталости глаза, — эти слова ведь не ваши, Эдвард Элрик. Они не от чистого сердца. И за ними стоит нечто покрупнее, чем небольшая прибавка.       —Что?.. Э-э… Как вы догадались?       — Я уже сказал, что не случайно стал консулом.       Повисла долгая пауза.       — Вы правы, — выдохнул Эд, нарушив тишину. — Эта теория заключается не только в прибавке. Когда-то мы не смогли спасти кое-кого, и с тех пор я постоянно думал, мог ли что-нибудь изменить. Суть теории — это возможность исправить алхимию алхимией, игнорируя равноценный обмен, но не прибегая к вещам вроде философского камня.       — Уже ближе к истине, хотя, сдаётся мне, это тоже не вся истина. Впрочем, я понял, о чём вы говорите. Так чем я могу помочь?       — Признаться, я сомневался, стоит ли мне отвлекать вас от дел и… В общем, у меня несколько вопросов. Первый: мне хотелось бы узнать, известен ли вам какой-нибудь исследователь химер или результаты исследований такового?       — Химер? — удивился Дженнис. — Хм, дайте-ка подумать… Речь ведь идёт о тех, кто за пределом Аместриса?       Эдвард кивнул.       — Нет. Насколько я понимаю, вам нужны глубокие сведения, потому говорю: нет. Мне не доводилось слышать о людях, продвинувшихся в изучении химер сильно дальше общеизвестного.       — Тогда не знаете ли вы способа вернуть человека, посредством алхимии соединённого с животным, в исходное состояние?       — Сразу чувствуется искушённый когда-то алхимик. Но, увы, не знаю. Упомянутые химеры, к сожалению, действительно крайне мало изучены. Алхимики научились их создавать, но так и не научились обращать собственные же творения вспять.       — А как много вы знаете о Восточной алхимии?       — Основы, идею, механизм. В целом, не слишком много. Восточная алхимия — алхимия целебная. А в моём ремесле от неё проку мало. Потому знаком с ней только на уровне вежливой осведомлённости, но не более.       — Кстати, сильно ли отличается алхимия Креты от алхимии Аместриса?       — Разве что в деталях. За источник так же берётся энергия тектонических плит.       — А дальше на запад она может отличаться?       — Думаю, да. Тем не менее в государствах, опоясывающих Аместрис, особых различий в принципах алхимии нет, что, вероятно, связано с непопулярностью этой науки. Должное развитие она получила лишь в Аместрисе и на Востоке.       — Ясно. — Эд глубоко задумался. Ответы Дженниса его разочаровали, он-то надеялся хоть немного приподнять полог неизвестности над их с Алом теорией.       — Вижу, вы хотели услышать что-то большее, — проницательно сказал заграничный алхимик, опустив подбородок на сложенные домиком пальцы. — Я самоучка и достигнутых высот обязан сотням книг. Быть может, поэтому я не уделил должного внимания ответвлениям алхимии. Скажу вам по секрету, вы могли куда больше, чем я могу сейчас.       — Вряд ли, — скептически возразил Эд. — Я уверен, вы преувеличиваете.       — Нет-нет, это правда. Не думаю, что вы ожидали подобного от знаменитого Фредерика Дженниса, это и понятно. Знаете, Эдвард, я всегда восхищался такими людьми, как вы. Людьми, которые пользуются алхимией во благо других. Я ведь решил стать алхимиком, чтобы вылезти из нищеты, в которой захлёбывалась моя семья; да и сейчас пекусь главным образом лишь об этом. Мне стыдно. Я так и умру стыдясь, Эдвард. Стыдясь того, что сделал и не сделал. Такова моя судьба. Моя, но не ваша. Никогда не смейте сдаваться или сворачивать со своего пути. Поверьте, я повидал достаточно людей — всяких — и могу с уверенностью сказать, что те из них, кто продолжал двигаться вперёд, вопреки сомнениям и неудачам, в конечном счёте достигли своей цели. В вас заложен уникальный потенциал, Эдвард. Я верю, вы найдёте ответ.       — Если бы вера могла быть движителем мира, мы давно бы уже жили в утопии, — печально улыбнулся Эд. — А в нашем деле от веры больше вреда, чем пользы.       — Ошибаетесь. Как писал в одном из своих трудов Ван Хоэнхайм: «Навыки, вне всяких сомнений, бесценны, однако много ли может человек, не веря в них?» Полагаю, он имел в виду, что если вы не будете верить в свои силы, то даже будь у вас этих сил достаточно, всё равно ничего не выйдет.       — Хоэнхайм? Погодите, вы сказали в одном из своих трудов?       — Верно, так я и сказал. Ван Хоэнхайм, насколько мне известно, имеет около десятка работ… на разные темы. А что-то не так?       — Ничего. Не знал, что он был настолько плодовитым, — произнёс юноша.       — Прошу прощения?       — На самом деле главным поводом, заставившим меня приехать, было именно исследование Хоэнхайма. — Увидев, что Дженнис всё ещё не вполне понимает, он добавил: — Хоэнхайм — мой отец.       — Вот как? — алхимик из Креты выказал слабое удивление. Эду стало даже немного обидно, что его откровение произвело столь вялый эффект. — Но, судя по вашей реакции, вы не знакомы с научными трудами своего отца, я прав?       — Да, — медленно ответил Эдвард. — За свою карьеру государственного алхимика я много раз имел дело с всевозможными исследованиями других алхимиков, но никогда не встречал даже упоминаний о Хоэнхайме. Хотя алхимики горазды ссылаться друг на друга, когда им лень что-то описывать.       — Вы правы, — с усмешкой кивнул Дженнис. — Ну что ж, это и не удивительно — то, что вы не встречали имени своего отца. Он занимался очень многими исследованиями, но все они носили несколько… специфичный характер. Кроме того, Ван Хоэнхайм обычно любил заковыристые шифровки и вещи, осмыслить которые способны считанные единицы. Те же, кому всё-таки удавалось понять, о чём писал ваш отец, Эдвард, обычно отбрасывали его труд и старались как можно быстрее забыть, что вообще держали его в руках.       — Что же он такое исследовал? — со странным любопытством осведомился Эдвард. Он и представить не мог, что в добавок к старым у его отца в шкафу оказалось ещё несколько скелетов.       — Я имел удовольствие читать лишь одну его работу — рассмотрение процесса расщепления материи с последующим воссозданием целого из разрушенного. Достаточно интересные умозаключения, но крайне отталкивающие методы достижения. Как вы знаете, алхимия в наших странах черпает энергию из движения тектонических плит. Но этой энергии хватает лишь на то, чтобы запустить процесс трансмутации, который является необратимым. То есть вы можете что-либо создать, но не можете остановиться на середине создания. Ван Хоэнхайм считал, что для достижения большего контроля над непосредственно процессом нужно использовать некий катализатор. Он фактически во всех своих исследованиях использует катализаторы. Отсюда и вывод: он был либо слишком искушён в вопросах алхимии и познал те её аспекты, с которыми мы доселе не сталкивались, либо наоборот был слишком бездарен, чтобы овладеть в полной степени своим ремеслом без вспомогательных средств. Другие алхимики обычно склонялись к последнему.       — Но я знаю того, кто умеет останавливать процесс именно на расщеплении, — сказал Эдвард. — Он использует для этого объединённые школы алхимии Аместриса и Восточной алхимии.       — Да, я слышал о такой практике. Она возникла совсем недавно. Кажется, ею пользуется некий ишварец со шрамом на лице. Впрочем, это не важно. Исследование Хоэнхайма о расщеплении появилось много раньше того ишварца, и опирается оно только на нашу алхимию. Впрочем, помнится, был там кусок, который никто так и не смог толком расшифровать. Возможно, Хоэнхайм рассматривал и другие способы… Но мы снова отдалились от темы. Вы сказали, что именно конкретное исследование вашего отца привело вас сюда, верно?       Эдвард кивнул.       — Я нашёл его работу, озаглавленную как «Научный труд о трансмутации человека».       — Трансмутация человека, — понизив голос, повторил заграничный алхимик. Эд отвёл глаза, не в силах выдержать острый, как копьё, взгляд Дженниса. — В той работе, что я читал, он тоже вкратце рассматривал этот процесс. Но делал это как-то странно и неопределённо. Я пришёл к выводу, что он так и не смог разобраться во всех тонкостях человеческой трансмутации.       — Выходит, что всё-таки смог. И вынес это в другую пухленькую работу. Он пишет, что несмотря на всеобщий запрет трансмутации человека ввиду её невозможности, она всё же может быть осуществлена и при том вполне удачно. Хотя и весьма недёшево. Но суть не в этом. Как я уже говорил, мы с братом работаем над новой теорией в обход равноценного обмена, и нам нужны любые сведения, позволившие бы нам продвинуться в нашем собственном исследовании. И я не случайно спрашивал вас про химер. Проблема, однако, в следующем: Хоэнхайм особенно часто упоминает два термина: «Красный лев» и «Серебро». Также он говорит, что нужно возвести воедино сухое и холодное, горячее и влажное — иными словами, землю и ветер, — после чего прибавить к ним огонь для Красного льва или воду для Серебра. Огонь — символ духа, а вода — символ души. Красный лев — это философский камень, для создания которого использовался именно дух. И даже не спрашивайте, откуда я это знаю. Смысл в том, что можно себе представить, как отделить дух и использовать его как компонент. Это бесчеловечно, но осуществимо. Но как возможно использовать душу? Душа — это ведь квинтэссенция духа и тела. Сама по себе она не существует. И что вообще представляет из себя это «Серебро»?       — Серебро, — помолчав, начал Дженнис, — есть ничто иное как прямой антипод Красному льву или, как вы верно заметили, философскому камню. Но вы упустили из виду, что Красный лев — это именно что красный философский камень. Помимо поисков красного камня алхимики искали ещё и белый, которым и является то самое Серебро. И, как опять же вы верно заметили, для его создания используется энергия воды, то есть душа. Но, боюсь, что я опять не в силах вам помочь. Да и вряд ли кто-либо другой в силах. Видите ли, Эдвард, ещё в прошлом веке о создании любого философского камня не могло быть и речи. Многие пытались, многие экспериментировали, но результат был неутешителен, а порой и смертелен. Красный лев впервые удалось создать в Аместрисе, и здесь же, судя по всему, тайна его создания умрёт. Быть может, оно и к лучшему. Тем не менее сотворить Серебро до сих пор ещё так ни у кого и не вышло. И именно по той причине, что неясно, как использовать душу. Если убить человека, — давайте уж говорить начистоту, — мы уничтожим его тело, но получим дух — ключевой компонент для Красного льва. Однако использовать, так сказать, всего человека у нас тоже не выйдет, потому как душа заключена под оболочкой плоти, и так просто её не достать. Этот вопрос по сей день остаётся неразрешённым…       Тут Дженнис внезапно умолк и прикрыл глаза, рукой потирая изборождённый морщинами лоб. Складывалось ощущение, что он ушёл глубоко в себя, вовсе забыв об Эдварде и об их разговоре. Сбитый с толку, Эд молча смотрел на него, не решаясь даже пошевелиться. Наконец Дженнис сказал:       — Кажется, я понял, что может помочь нам в ответе на этот вопрос.       — Да?! — Эд привстал от охватившего его возбуждения.       — Ван Хоэнхайм часто ссылался на так называемый «Оракул Парацельса». И, думается мне, делал он это неспроста…