Цена человечности

      В палатке воцарилось тягучее, как расплавленное стекло, молчание, в котором эхом отдавались торопливые шаги и ругань солдат снаружи. Лицо Мустанга было каменным, точно заледеневшим — таким же бледным и невозмутимым, а в тёмных глазах плясали недобрые искорки. Или то были лишь блики от масляной лампы?       — Там был… кто-нибудь? — первым нарушил колючую тишину Эдвард.       Мустанг медленно кивнул.       — Мои люди осматривали комплекс… Два десятка человек.       Эд почувствовал, как по телу прошёлся неприятный холодок.       — Бригадный генерал! — в палатку влетела Лиза Хоукай с толстой чёрной папкой под мышкой. — Вы срочно нужны в штабе! — Тут её взгляд упал на Эда. — Рада, что ты очнулся, Эдвард, — произнесла она более спокойно, хотя и до дрожи неуместно в сложившейся ситуации. Тот кивнул.       — Не вставай с постели, — сказал Мустанг. — Мне надо идти, — он переглянулся с Хоукай и приподнял полог палатки, впустив внутрь сырой воздух. Напоследок он бросил: — Не забивай себе голову тем, что выше твоих сил.       Мустанг и Хоукай удалились.       Эдвард лежал словно оглушённый, слушая назойливый звон безмолвия. Негромко потрескивало масло в лампе. Сколько уже прошло времени? Полчаса? Час? Снаружи временами слышались недоумённые перешёптывания солдат. Люди были сбиты с толку, приказов всё не поступало, ожидание сводило с ума. И чем больше проходило времени, тем язвительней становились разговоры, в которых всё чаще всплывали высокие чины.       Почему командиры так равнодушны? Казалось, их больше волновали совершенно другие вещи, до жизней погребённых под обломками солдат им дела не было. Эдвард никогда не понимал эту черту высшего эшелона — абсолютное безразличие к смертям товарищей. Разве что майор Армстронг выбивался из этого ряда восковых скульптур, очертаниями напоминавших людей.       Никто ничего не делает. По крайней мере ничего, что помогло бы несчастным под обломками. Думают, наверняка, как бы им половчее уклониться от последствий, скажут потом, что произошёл несчастный случай, что они лично сделали всё возможное, когда в действительности притворились, точно ничего и не произошло. Жестокий цинизм, воплощённый всеми этими «командирами», всегда довлел над армией. И именно он всегда пугал Эда — не приказ идти на войну, не команда вцепиться в брошенную кость, но тот цинизм, с которым такой приказ отдавался.       И он снова ничего не может. Снова беспомощен и бесполезен. Почему? Почему всякий раз, когда случается подобное, он ничего не может сделать? Из раза в раз то же самое. Эд сжал пальцами простынь. Нет уж, он должен что-нибудь предпринять. Хотя бы увидеть… Сегодня погибнут под завалами солдаты, потому что на их жизни ни у кого нет ни сил, ни времени. А что будет завтра? Если просто закрывать на реальность глаза, отбрасывая ненужное в сторону, и пускать происходящее на самотёк, во что в конечном итоге превратится мир? На кого станут похожи люди? На бездушные оболочки, существующие только для того, чтобы существовать, запуская бессмысленный цикл снова и снова?       Эдвард медленно сел, закусив от боли губу. Затем спустил с металлической койки ноги, выпрямился. Сделал шаг, потом ещё один. Левая нога плохо слушалась и поскрипывала — должно быть, так на ней сказались электрические разряды. Он был в одежде. Возможно, после того, что сделал с ним Калеб, его снова одели, или это сделали, когда принесли сюда. Неважно. Надо было только найти ботинки и пальто.       Он осмотрел палатку: смахивает на полевой госпиталь. Четыре койки, рукомойник над ведром, вешалка у выхода, на которой кто-то заботливо оставил его пыльный, замызганный плащ, и ящик с намалёванным на крышке красным крестом — вот и всё, что здесь было. Порывшись в содержимом ящика, Эд нашёл баночку с обезболивающим, проглотил несколько таблеток, после чего захлопнул крышку и снял с вешалки плащ. Накидывая его на плечи, он обнаружил в одном из карманов странную, холодную на ощупь вещь и скомканный клочок бумаги. Развернув его, Эд прочитал:       «Непомерно благодарен за помощь, Эдвард Элрик. Ты не представляешь, сколь ценен твой вклад. В награду я оставлю тебе этот алхимический усилитель, что позволит тебе не чертить круг преобразования. Чёрный камень в нём — кристаллизовавшаяся драконова кровь. Так что это весьма ценный подарок. И поздравляю тебя, Эдвард Элрик, с обретением утраченного!       P.S.: Мы ещё встретимся. Надеюсь, ты подумаешь над моими словами и сделаешь правильный выбор.       К.Л.»       Эд сглотнул.       О чём говорилось в этой записке? Что ещё за «утраченное»? И кто такой К.Л.? Через секунду до него дошло. К.Л., очевидно, был никто иной, как Калеб Лефрер.Эд внимательно осмотрел круглую штуку, с виду напоминающую медальон без цепочки и легко умещающуюся в ладони, и обнаружил на задней стороне круг преобразования. Незнакомый. Калеб Лефрер назвал эту вещь усилителем. Алхимическим. Но ведь он, Эдвард, не алхимик.       И тут в голове всё встало на свои места. «Поздравляю с обретением утраченного», значит? Так вот что это было за чувство, показавшееся ему таким знакомым, но одновременно чужим. Алхимия. Он — алхимик.              Небо на юге плавило зарево пожара. Даже отсюда были видны всполохи алого пламени, развиваемые ветром. Эд содрогнулся от мысли, что в этом адском котле находились люди. Незавидная участь…       Но что же делать? Он мог бы утихомирить огонь, мог бы раздвинуть обломки, однако много ли с того будет толку? Комплекс слишком велик, соваться туда наобум в одиночку всё равно что пытаться поймать руками дым…       И тут впервые Эд подумал, что его благой порыв на самом деле не такой уж и благой. Раньше он никогда не задумывался об этом, потому что раньше ему всегда доставало сил и возможностей действовать, как он считал нужным. Теперь же ситуация изменилась. Он остался один, и сил у него поубавилось. Он привык поступать, как хочет, привык к этому приятному чувству выполненного долга перед чем-то великим, чем-то, что он сам себе мысленно воздвиг и перед чем мысленно отчитывался. Чистейший эгоизм. Вот что двигало его поступками. Осознание этого застало его врасплох.       — Господин Элрик, — раздался мужской голос позади него. Эд резко обернулся. Оказалось, рядом с выходом из палатки стоял солдат. Эдвард его даже не заметил. — Я вынужден настаивать, чтобы вы вернулись внутрь. — Он распахнул полог и жестом позвал его войти. — У меня приказ. Пожалуйста, не противьтесь.       Эд смотрел на него как-то отстранённо, словно сквозь полупрозрачную вуаль.       — Я должен идти, — пробормотал он.       Солдат нахмурился.       — Вы… должны?       — Да! — кивнул Эдвард. — Огонь… Люди в огне. Под завалом. Им надо помочь. Я должен идти, — повторил он.       — Вы вряд ли сможете что-то сделать, — покачал головой солдат. Было видно, как он напрягся. — Вас же шатает. Вы нормально себя чувствуете?       — Абсолютно, — уверенно заявил Эд и, не дожидаясь, пока его снова начнут останавливать, развернулся и двинулся было в сторону обрушившегося комплекса, как оказался на коленях. Он сам не понял, когда упёрся руками в землю.       Солдат подбежал к нему и чуть ли не силком затащил обратно в палатку. Голова кружилась, но Эд всё равно пытался вырваться. Солдат, впрочем, игнорировал его попытки. Он уложил Эдварда обратно в кровать.       — Пожалуйста, не вставайте. Вы же сами видите, в каком вы состоянии.       Эд пытался ещё некоторое время возражать, однако вскоре язык его словно по собственной воле отказался повиноваться, да и в голове плыло. В конце концов, Эд забылся, а солдат облегчённо выдохнул. Да уж, подкинули ему работёнки.       

***

      — Мустанг, — сказал человек в чёрной форме, склонившись над картой. Он мельком оглядел вошедшего. — Фюрер будет ждать от вас развёрнутый доклад о произошедшем.       — Будет исполнено, — холодно ответил Мустанг.       — Разумеется. Но этим займётесь позже. Сейчас первостепенная задача — найти следы лидера сектантов. Он не мог уйти далеко. Если нам удастся его схватить...       — При всём моём уважении к вам и фюреру, боюсь, я вынужден возразить. Тот, кого вы хотите поймать, оказался слишком умным, чтобы попасться на морковку в клетке. Мы лишились трети людей из-за взрыва. Тех, что остались, недостаточно.       — Поймать его — это приказ, Мустанг, и он не обсуждается. — Тон его был сухим и бесстрастным. — Фюрер поставил вас командовать операцией, так командуйте. Задача должна быть выполнена. Любой ценой.       — Может, разумнее попытаться спасти солдат?       — Спасти? — недоумённо переспросил человек, оторвавшись наконец от карты. — Вы действительно думаете, что там ещё остались те, кого надо спасать? Мустанг, прошу вас, соберитесь, мыслите объективно. Ваша первостепенная задача поймать бежавшего лидера. Всё остальное — помехи, от которых необходимо избавиться. Не забивайте себе голову тем, что выше ваших сил. Ещё вопросы?       Мустанг мысленно усмехнулся. Только что он говорил это Эду, а теперь теми же самыми словами поучают его. Забавная вышла ирония.       — Не имею, — медленно ответил Мустанг.       — В таком случае больше вас не задерживаю.       Бригадный генерал развернулся на каблуках и вышел из штаба наружу, где его ждала Хоукай. Он не сказал ей ни слова, этого и не требовалось. И он, и она слишком хорошо понимали, как складывается ситуация и какие интересы движут командованием. Сам факт существования подпольной организации, которая под носом у Западной штаб-квартиры занималась противозаконными и аморальными вещами, мог серьёзно пошатнуть авторитет власти. И разумеется, стоящие у руля всеми силами пытались исправить допущенную оплошность. Мустанг знал также и то, что все ниточки подноготной нынешней армии ведут к Грумману. А Грумман знал, что он, Грумман, — единственный, кто на данный момент способен сохранить централизованную власть. И не гнушался этим пользоваться. Однако даже ему приходилось считаться с мнением общественности. Ведь единственным его уязвимым местом была правда. Правда, которую он так старательно скрывал.       Частью этой правды было безальтернативное возведение полковника Мустанга в чин бригадного генерала. Ведь всем, кто обитал в штабе, было ясно как день, что Грумман терпеть не мог Мустанга рядом с собой. Потому старый интриган, как только представилась возможность, сослал его в Восточную штаб-квартиру, подальше от Централа и военной верхушки. К тому же Мустанг сам изъявлял желание заняться ишварским кризисом, и Грумман просто не мог не воспользоваться столь удачной оказией.       — Солдат спасать не будут, — произнесла Лиза скорее утвердительно.       — Не будут.       — Приказания?       — Поймать бежавшего лидера сектантов. Приложить для этого все силы. Забыть о прочих факторах. Всё, как мы и ожидали.       — Эдварду не понравится такой расклад, — вздохнула Хоукай.       — А кому он понравится? У нас нет выбора — приказ есть приказ.       — Сообщишь ему сейчас?       — Нет, позже. Пусть придёт в себя. И заодно не путается под ногами.       — Ты не изменился в отношении него, бригадный генерал, — с ноткой упрёка сказала его помощница.       — Дело не во мне, дело в том, что не изменился сам Элрик.       

***

      Эдвард жадно вслушивался в брань и оклики солдат. Постоянно кто-то куда-то шастал — каменистая почва, на которой разбили лагерь, хорошо передавала шаги. Временами поскрипывали на ремнях ружья патрульных. Эд полностью погрузился в эти звуки, и отчасти они приносили ему облегчение — окажись он в полной тишине, наверное, сошёл бы с ума от собственных мыслей. Кроме того, действие анальгетика постепенно проходило, и возвращалась пульсирующая тяжесть в висках.       Внезапно открывшаяся истина его поступков привела Эда в смятение, он вдруг понял — всё, что он делал до этого, было простым маскарадом, спектаклем, который он играл настолько умело, что убедил в его искренности самого себя.       Вдруг полог палатки приподнялся, вошёл Мустанг, за ним тенью скользнула Хоукай.       — Похоже, я не зря оставил за тобой приглядывать, — сказал бригадный генерал уставшим голосом. — И куда тебя понесло?       Эдвард посмотрел на него со смесью измождённости и некой обиды, как будто говоря: «Твоих нотаций мне только и не хватало», а вслух вяло произнёс:       — Кто-то должен что-то делать.       — Но этот «кто-то» не ты, — прочеканил Мустанг. — Солдат должен подчиняться приказам, какими бы глупыми они ему не казались. Потому что так надо. И здесь приказы отдаю не я, значит я должен им подчиняться. А ты, — он указал пальцем на Эда, — ничего не сможешь изменить. Смирись уже с этим.       — Просто сдаться? Отбросить человечность и обо всём забыть? — всё так же отчуждённо отвечал Эдвард. — Это значит быть солдатом?       — Ты нисколько не изменился, — вздохнул Мустанг, усаживаясь на складной стул рядом с койкой Эда. — По-прежнему руководствуешься нелепыми детскими идеалами.       Эд промолчал. Где-то глубоко внутри он яро желал воспротивиться, однако что-то останавливало его. Он был слишком измотан. Слишком обескуражен.       — Не думай, что мы безразличны, — сказала внезапно Хоукай. — Нам тоже не по нутру оставлять людей на произвол судьбы. Но есть вещи, которые важнее наших желаний.       — Это жизни!       — Невозможно спасти всех, — произнёс Мустанг. — Наша первостепенная задача — не дать заразе распространиться, чтобы предотвратить новые жертвы. Участи тех, кто жертвой уже стал, можно только посочувствовать. Ошибка в расстановке приоритетов может обойтись слишком дорого.       — Да, дорого, — хрипло отозвался Эд, чувствуя при этом какую-то давящую усталость. — Однажды я совершил такую ошибку и расплачиваюсь до сих пор.       — Ты останешься пока в лагере. В скором времени мы отправимся обратно в Централ, поедешь с нами. Тебя надо показать врачу. И даже не думай что-то предпринять, ты ничем не сможешь помочь тем людям. Подумай лучше о себе.              И снова ожидание. Снова перед глазами этот серый брезентовый потолок. Он едва заметно колыхался под порывами ветра. В палатке царил полумрак и было довольно холодно.       Эд лежал, не шевелясь. Кажется, он снова уснул. Сколько сейчас времени? Может, часов десять утра. Хотя, какая разница?       Два дня прошло, а пропавшим под завалами людям по-прежнему никто не спешил на помощь. Впрочем, помогать там уже было и некому. Каждый раз, возвращаясь к этой мысли, Эдвард отчаянно тряс головой в попытке отогнать, точно докучливую муху, это неприятное наваждение, но оно неизменно возвращалось, нагоняя тоску и напрочь лишая аппетита. Но не напрасна ли эта жертва? О бежавшем Калебе тоже ничего не было слышно, военные его так и не нашли, если вообще искали, и даже Мустанг, делившийся с Эдом прогрессом — или, скорее, регрессом — операции, в последнее время перестал заходить. Видимо, нечего рассказывать, — догадывался Эдвард.       Другим предметом, занимавшим его голову в моменты, когда отпускало осознание собственной безысходности, был Оракул Парацельса. Эд и его новые знакомые, с которыми он отправился на поиски полумифической книги, так и не сумели даже увидеть этот несчастный Оракул. Их, как детей, обвели вокруг пальца и завлекли в капкан. Был ли там Оракул? Похоже, теперь ответ на этот вопрос не поведает уже никто…       После полудня в палатку заглянула Хоукай с известием, что они сворачивают лагерь и к вечеру снимутся с места. Что ж, значит Калеба здесь точно нет. Вот и выходит, что впустую было потрачено такое количество драгоценного времени, за которое можно было спасти хоть кого-то. Эдвард проклинал себя за то, что не способен действовать и отлёживается себе на долбанной койке в безопасности, вместо того чтобы разгребать тоннели. Возможно, эта ситуация была бы не столь болезненной, если бы он так же не мог использовать алхимию, но проблема заключалась именно в обратном — алхимию ему вернули, хотя он ни разу не пробовал её использовать.       За эти два дня он несколько раз спрашивал о самочувствии той девочки из комплекса, однако изменений в её состоянии не было — она пришла в себя почти одновременно с ним самим, но словно впала в апатию: не разговаривала, почти не ела, всё время глядела в пустоту. Ему было жаль её, как-то раз он даже порывался её навестить, но Хоукай отговорила.       — Она не сильно пострадала физически, но получила глубокую эмоциональную травму — кто знает, что с ней там делали. Так что лучше не трогай её пока. В Централе ей смогут помочь, а сейчас лучше оставить всё как есть, — сказала она тогда.       Ни Хоукай, ни Мустанг, ни тем более полевые врачи, конечно, не могли знать, в чём на самом деле причина. Из девочки буквально вырвали её способность к алхимии — всё равно что ослепили или отрезали руку. Смириться с этой утратой непередаваемо сложно, Эд не знал, как он сам бы повёл себя, окажись на её месте. Он отдал алхимию добровольно, полностью осознавая, на что идёт, а она пострадала ни за что, из-за прихоти какого-то психопата.       К середине дня снова зашла Хоукай и велела собираться.       — Через час мы выдвигаемся, будь готов, — произнесла она скороговоркой и удалилась.       Её сухие слова и официальный тон резали пуще ножа. Они означали, что никто и не попытается достать из-под завалов людей. Похоже, их просто признают пропавшими без вести, а их близкие даже не узнают, что случилось. Внутри Эда что-то оборвалось. Что-то в нём изменилось. Он крепко сжал кулаки.       Грумман… Все приказы исходили от него. Даже Кинг Брэдли считался с данностью, он посылал солдат на смерть, завоёвывая всё новые и новые земли, но он хотя бы признавал их жертвами войны и не скрывал обстоятельств их смерти. Брэдли нельзя было назвать гуманным и миролюбивым, его и человеком-то назвать было нельзя; однако никто бы и не назвал его малодушным лжецом. Он не боялся идти навстречу реальности, обстоятельствам и общественному мнению — он всегда умело контролировал обстановку.       С приходом же на его место Груммана страна резко изменила вектор развития на дипломатический, и поначалу многим противникам Брэдли казалось, что к власти наконец-то пришёл именно тот, кто был так нужен Аместрису… Теперь Эд понял, что радоваться тут особо нечему. Грумман лишь играл в какую-то свою игру и считался только со своими амбициями, отринув всё остальное. Человек без принципов и без совести. Над ним довлела лишь жажда власти.       Эдвард разочаровался в своём государстве. И лишь горечь осталась там, где прежде развивалось знамя надежды на лучшее будущее.              От сборов его отвлёк резкий запах гари и обеспокоенная возня военных. Выйдя из палатки, Эд увидел, как по северной окраине лагеря разъярённой волной расползается стена огня. Раздался выстрел, эхом пронёсшийся меж стройных рядов палаток и бесследно растворившийся в горах. Казалось, действительность превратилась в кисель. Бегущий навстречу солдат крикнул что-то Эду, но за общим гомоном слов было не разобрать, потом ноги солдата вдруг подкосились, и он рухнул навзничь, окрасив землю под собой в бордовый цвет.       Эдвард ещё не успел понять, что произошло, когда прогремела череда новых выстрелов. Откуда и в кого стреляли — понять не представлялось возможным, по крайней мере там, где стоял Эд. Ясно было одно: если продолжить стоять на месте, то он скоро составит компанию тому солдату. И Эд бросился бежать.       Отовсюду доносились крики, гулкие хлопки выстрелов, ругань. Люди метались из стороны в сторону. Стоял едкий запах гари. Оранжевые языки пламени стремительно приближались, охватывая одну палатку за другой. Откуда-то донёсся протяжный крик боли.       Сквозь эту гибельную какофонию Эд прорывался к дальней границе лагеря — к палатке, где должна была лежать девочка, отдавшая ему алхимию. Он не думал ни о чём. Он забыл про боль и про жалостно поскрипывающую ногу. Он знал, что если не успеет, её никто не спасёт.       Он бежал и бежал, пролетая один ряд палаток за другим. Везде было пусто. Со всех сторон раздавались выстрелы, трещало вдалеке пламя. Внезапно Эд увидел впереди несколько человек в незнакомой одежде. Они ушли прежде, чем он обнаружил себя, однако той же дорогой идти было опасно. Эд двинулся в обход. Как отсюда выбраться? Где свои?       Вопросы с невероятной скоростью проносились в мозгу, сменяя друг друга раньше, чем находился ответ. Тяжело дыша, он вертел головой, пытаясь сообразить, что делать. Его чувства были обострены до предела. Вдруг за пеленой угольно-чёрного дыма мелькнуло едва уловимое движение, которое могло оказаться лишь порывом ветра. Но Эд за долгие годы путешествий слишком часто сталкивался с такими вещами, чтобы считать их разыгравшейся фантазией. И это спасло ему жизнь.       Чуть раздался посторонний щелчок, он отскочил в сторону, а через мгновение прогремел выстрел. Пуля попала точно в то место, где он только что стоял. Времени на раздумья не оставалось. Эдвард рефлекторно соединил ладони, в любой момент готовый противостоять незримому противнику, однако по пальцам не поползло знакомое ощущение теплоты. Новая пуля просвистела у самого левого уха. Эд упал на живот — так его хотя бы укрывал остов сметённой палатки.       Почему ничего не вышло? Или этот Калеб солгал, говоря об успешно возвращённой алхимии? И тут в памяти всплыл медальон, что прилагался к записке. Эдвард медленно нащупал его в кармане пальто, крепко сжал. И вновь попытался запустить алхимическую реакцию.       На этот раз результат не заставил ждать. Мягкий свет сошёл приятным покалыванием с кончиков пальцев, сливаясь в единый энергетический поток. Эта алхимия внешне очень походила на ту, что осталась в прошлом, но и вместе с тем разительно отличалась от неё. Сосредоточившись, Эдвард направил ярко-жёлтую молнию в то место, откуда в него стреляли. Послышался глухой треск, после чего округу огласил пронзительный вопль.       Осторожно поднявшись на ноги, Эд покинул своё импровизированное укрытие и приблизился к бездвижно лежащему противнику. Это был усатый мужчина с избороздившими лицо морщинами, серый китель его замарался в копоти. Налитые кровью глаза встретились с глазами алхимика, в них отразился страх. Но Эдвард не собирался добивать его. Он лишь забрал из его рук винтовку, после чего торопливо зашагал прочь.       Страх вдруг бесследно улетучился, к Эду вернулось его самообладание. Теперь им овладели новые чувства: с одной стороны, вернувшаяся алхимия сладостно пьянила, и ему хотелось поддаться этой эйфории, с другой же стороны, на миг он испугался, что не рассчитал силу, и убил того человека. Нельзя больше допускать подобное безрассудство. Эта алхимия была ему чужда, он будто бы заменил старую добрую трость на сучковатую палку. Он не мог положиться на неё. Должен был постоянно оставаться начеку.       Так или иначе, но из лагеря нужно выбираться. Забрать девочку и поскорее валить отсюда. В поднявшейся неразберихе Мустанга всё равно не найти, а вот риск поймать пулю не идёт ни в какое сравнение.       Но куда идти? Обратно в Харлен? Рискованно. Напавшие на лагерь люди с той же вероятностью нарвались на солдат случайно, что и подкинутая монетка упадёт на ребро. Эдвард нутром чуял, что за всем этим стоял человек по имени Калеб Лефрер. Он, наверняка, и в Харлене засаду подготовил. Но в то же время, чтобы обойти городок, придётся пробираться по бездорожью, через горы, без карты, еды и воды. Это равносильно самоубийству.       Внимание Эда привлёк сдавленный крик, вылетевший из гула бушующего пламени и снова в нём потонувший. Осмотревшись, парень понял, что это была та самая палатка.Он действовал инстинктивно. Заслонив лицо руками, Эд опрометью кинулся в огонь, скрипя зубами от боли, пронзившей левую ногу. Горящий полог полоснул кожу, но Эдвард не почувствовал этого вовсе — открывшаяся его глазам картина затмевала жалкие ожоги сто крат.       Меж искрами осыпающегося брезента лежала чумазая девчонка. Её мутные глаза метались, ошалело ища выход, но измученное тело уже было не в силах продолжать борьбу.       Он поднял её на руки. Через мгновение они уже были на улице, в безопасности, там, где жар пламени и едкий дым им не угрожали. Эд опустил её на землю и мягко встряхнул за плечи, чтобы привести в чувства. Она судорожно вздохнула, словно за всё это время не сделала ни единого глотка воздуха, и часто заморгала.       Эдвард облегчённо отступил.       — Ты в порядке? — спросил он, мысленно дав себе затрещину за глупый вопрос.       — Да, — после долгой паузы произнесла девочка как-то отрешённо. — Хотя лучше бы ты оставил меня там.       Эдвард удивлённо поднял брови.       — В пламени.       Эд сглотнул. Это был тот редкий случай, когда он не знал, что ответить.       — Почему? — проговорил он хрипло.       — А какой мне смысл жить? — её тоненький голосок стал ломким. — У меня отняли всё, кроме алхимии. А теперь лишили и её. Я больше не хочу попрошайничать, воровать и опускать себя ради еды. Не хочу! Я устала быть одинокой. Никому не нужной. Чужой. НЕ ХОЧУ!!!       

***

      Она плакала. Горько. Навзрыд. Лежала и плакала, безвольно раскинув руки. Она обещала себе не плакать, обещала отомстить. Но не сдержала обещания. Она жалкая слабачка, пустое место, тело, выброшенное в мир. Самоё её существование бессмысленно. Так зачем попусту сотрясать воздух громкими словами о правосудии и справедливости? Это всё — только красивая обёртка, скрывающая под собой гнилую сердцевину. Глупые, нелепые слова. Фальшивые звуки. Фарс.       Если бы этот идиот не вытащил её из объятий пламени, если бы позволил ей сдаться, со всем было бы уже покончено. Она бы освободилась. Обрела покой. А что теперь? Что дальше делать? Куда идти? И ради чего продолжать жить?       Она не хотела. Она устала. Крик протеста вырывался из неё вместе со слезами, обжигая глотку и губы. Он словно взывал к небесам, моля об избавлении, о той самой фальшивой справедливости, которой столь любят бахвалиться люди. Но небо оставалось глухо к мольбам, оно и не думало внимать. Да и был ли там кто-то, кто мог внимать?       Идиот в грязно-буром плаще что-то говорил ей, должно быть пытался утешить. Он не понимал её ни на йоту, да и что он мог знать? Она ненавидела его всем своим существом, проклинала, хотела, чтобы он бесследно исчез, винила его во всём. Хотя в глубине души и понимала, что виновата только она сама.       Если бы она была более внимательна, за ней бы не проследили и никогда бы не нашли её укромного убежища. Но она действовала слишком неосмотрительно, и её схватили. Она ждала, что её отведут в полицию, а после отправят в какое-нибудь исправительное заведение, однако вместо этого глаза ей развязали в тёмной холодной камере. Сколько она там провела, сказать было сложно. Дня четыре, наверное. Её кормили раз в день какой-то препаскудной кашей, и после второго приёма пищи она решила, что лучше умрёт от голода, чем ещё раз притронется к этой смеси. Затем она так ослабла, что почти не приходила в сознание. А в следующий раз, открыв глаза, она обнаружила себя полуголой, привязанной к столу в комнате с кучей проводов. После была темнота. А ещё позже — неудобная койка в палатке, от металлического решётчатого днища которой спина напоминала шахматную доску.       И вот она лежит на сырой земле, вдыхая смолянистый воздух. Без смысла жить. Без желания бороться.       Почему судьба так жестока с ней? Почему не даёт умереть, но отбирает всё остальное? Почему она должна нести этот крест?       Слёзы всё лились и лились из глаз, а мысли, точно ошалелые кони, метались в мозгу, неизменно порождая один только вопрос: «Почему?»       Почему?..       

***

      Эдвард поднялся с земли первым, после чего рывком поставил на ноги девчонку.       — Успокойся, — проговорил он, глядя ей в глаза. — Можешь не верить, но на свете много вещей, ради которых стоит жить. Нужно лишь оглядеться. Понимаешь? — Ответа не последовало. Вздохнув, Эд произнёс: — Идём. Нужно найти место побезопаснее.       Бой всё не утихал. Горное эхо разносило хлопки винтовок и крики намного миль окрест, Эдвард почти не обращал на них внимания. Он тащил за собой девочку, лихорадочно соображая, где искать это «безопасное место», левая нога болела всё сильней. Неожиданно громкий хлопок раздался совсем рядом, в паре шагов от них. Инстинктивно Эдвард снова соединил ладони, но, вспомнив, что это бесполезно, тут же рухнул навзничь, потянув за собой девчонку.       — Вылезайте, крысы!       Снова выстрел. Снова мимо.       Взгляд Эда скользнул по массивному валуну в нескольких футах справа — достаточно большой, чтобы можно было спрятаться. Он нащупал в кармане медальон, другой рукой коснулся земли. Благо было сыро. Через мгновение их окутал пар. Не такой густой, как хотелось бы, воды в каменистой почве было не так много, но всё же лучше, чем ничего. Не теряя времени, Эд взвалил на плечи девчонку и рванул к укрытию. Вслед ему вновь просвистела пуля.       Ещё бы чуть-чуть, — подумал он, спиной прижавшись к холодному камню. — Так, что делать дальше?       — Эй, помогите-ка! Эти собаки за камнем!       Внутри всё похолодело. Он ещё мог как-то справиться с одним вооружённым противником, но с несколькими… Эд осторожно выглянул за угол, чтобы оценить ситуацию, и тут же отпрянул назад. Четверо. С винтовками. Окружают. Он тоже взял в руки винтовку — ту самую, которую отобрал у напавшего на него врага. От неё сейчас всяко больше пользы будет, алхимия с усилителем требовала значительно больше времени и сил для запуска трансмутации. Эд проверил магазин. Что ж, на парочку хватит…       Вдруг в лицо ударил горячий воздух. Раздались крики и рёв пламени. А затем знакомый голос вкрадчиво спросил:       — Вы целы?       — Руки-ноги на месте… полковник, — отозвался Эд. Он вылез из-за камня и, мельком глянув на обугленные трупы, двинулся навстречу Мустангу. Его невольная спутница предпочла остаться в укрытии. — В кои-то веки рад вас видеть.       — А мне вот не радостно, — произнёс Мустанг. — Эта атака застала нас врасплох. Люди разрознены, бо́льшая часть припасов сгорела, многие погибли. Не подоспей я вовремя, вы с девчонкой разделили бы их участь.       — Вы только с пафосом не перегибайте, полковник. За спасение, конечно, благодарен, но хвостиком вилять не стану.       — Я не полковник, а бригадный генерал. Прошу это запомнить. Поднимай девчонку и за мной. Нужно выбираться.       — Куда выбираться? Вокруг сплошь горы. А единственный город — всё равно что добровольный восход на плаху.       — Хочешь сказать, местные тоже замешаны?       — Просто предположение.       — Весь город — одна большая секта, — впервые за всё время подала голос девочка. Она показалась из-за валуна, но подходить не спешила. — Они все за одно. И все беспрекословно слушают своего главаря.       — Ты уверена? — спросил Мустанг, стараясь смягчить голос.       — Они убили моего отца. И хотели убить меня. Потому что… потому что папа докопался слишком глубоко.       — Докопался до чего? — не удержался Эд, Мустанг бросил на него сердитый взгляд.       — До подлинной сути.       Мустанг и Эдвард переглянулись. Эд пожал плечами.       — Что ж… — Мустанг снял перчатки и спрятал их в карман. — Нам надо перегруппироваться, — заключил он. — Лиза… В смысле, капитан Хоукай должна уже построить левый фланг. Надеюсь.       — Вы не уверены? — с толикой сарказма спросил Эд.       — Мы не ждали нападения. И дорого заплатили за это. Противник атаковал с правого фланга, затем ударил в центр. В результате, люди оказались разбросаны по всему лагерю. Я приказал капитану Хоукай организовать хотя бы левый фланг — если у неё это получилось, то нападение мы, считай, отбили.       — А если не получилось?       — Тогда это наш последний разговор.       — Погодите-ка. А что вы тут делаете? — до Эда вдруг дошло, что бригадный генерал находится вдали от боя в то время, как его подчинённые сражаются.       — Не смотри на меня так, — резко ответил Мустанг. — Я был против этого, но меня… — он замялся. — Меня заставили.       — Заставили? — переспросил Эд.       — Лиза… Капитан Хоукай была непреклонна, — отвёл глаза Мустанг. — Она сказала, чтобы я нашёл вас двоих. К счастью, часть работы ты выполнил за меня.       — Да уж, вы как всегда — в своём репертуаре. Самую сложную работу за вас делают другие, полковник.       — Я бригадный генерал! И почему ты вообще меня отчитываешь?       В ответ Эд развёл руками.       — Идём, — бросил Мустанг. — Надо найти остальных.              Они шли вдоль угрюмой горной гряды, иглами впивавшейся в свинцовое небо. Выстрелы стихли. Меж гор вновь воцарилась тишина. Похоже, бой был окончен. Вот только в чью пользу?       — А как вообще такому большому количеству людей удалось подойти к вам незамеченными? — спросил Эд.       — Дозорный проглядел в поднявшейся суматохе сборки. Наказать бы его, да, боюсь, уже некого наказывать…       Мустанг осёкся. Из-за холма послышались приближающиеся шаги. Множество шагов. Эдвард соображал более заторможенно, и сперва не понял, что так насторожило полковника. Затем вскинул винтовку.       У них было немного шансов уцелеть, окажись это враг. И Эд готовил себя к худшему. Однако им повезло. Из-за поросшего редкой травой пригорка навстречу вышел строй солдат в синей аместрийской форме. Потрёпанные, перемазанные в копоти, они шли медленно, но твёрдо. Во главе стояла Лиза Хоукай, не давая усталым солдатам расслабляться раньше времени и постоянно подбадривая их.       Облегчённо выдохнув, Эдвард посмотрел на Мустанга, который расплылся в улыбке и с видом бравого генерала смотрел на приближающихся людей. Ах да, он же и впрямь теперь генерал.       При виде измотанных вояк Эд вдруг понял, насколько истощён сам. За последний час пришлось слишком рьяно бороться за жизнь, при том не только за свою, и в голову закралась мысль, что ему всё меньше хочется подвергать себя подобной опасности. Говорят, люди, привыкшие к постоянной угрозе, даже испытывают своеобразное удовлетворение, когда петля опасности сжимается туже; раньше бы он сам причислил себя к таким людям. А сейчас ему хотелось оказаться где-нибудь в тепле и уюте, рядом с Уинри и Алом и подальше от неприятностей. Что ж, времена меняются…