Цена человечности

      Эдвард задумчиво перелистывал древние страницы Оракула Парацельса, испещрённые убористым почерком на неизвестном ему языке. Вот они — ответы на все его вопросы, которыми он задавался с тех пор, как нашёл рукопись своего отца о трансмутации, они лежали прямо перед носом, но Эд не мог прочесть их.       За окном давно стемнело, и липкую темноту в комнате разгоняла лишь одна керосиновая лампа, стоящая рядом на столе. От электрической света было бы больше, но Эду хватало и этого, к тому же он не хотел почём зря расходовать электроэнергию.       Снизу доносился равномерный храп Армстронга, такой громкий, что даже сквозь закрытую дверь его было отчётливо слышно, — он единственный нарушал ночную тишь. Эд едва ли замечал его.       Рассказ Николаса Фламеля возымел на Эдварда мощный эффект. Все его мысли вертелись вокруг произнесённых Фламелем слов. Последний представитель давно исчезнувшего народа. Последний, кто помнит.       Эд вглядывался в таинственные письмена. Несмотря на то, что он понятия не имел об их значении, совершенно точно Эд прежде видел некоторые из них. Вот только где? За долгие часы раздумий он наконец вспомнил — вернее, выудил из других, менее подходящих воспоминаний. Эдвард встречал такие же письмена на руинах Ксеркса.       Если Фламель действительно родом из ныне канувшего в лету Ксеркса, то, возможно, он сможет прочесть написанное здесь?       Идея прочно засела в голове. Но сейчас идти к Фламелю слишком поздно, придётся ждать утра. А в охватившем его возбуждении это будет непросто.Вот почему озарение всегда приходит в столь поздний час?       Захваченный предвкушением возможности, Эд ненадолго перестал думать даже о запятнавшей его руки крови Калеба Лефрера, довлевшей над ним всё это время. Он не мог принять совершённого, не мог заставить себя поверить в правильности своих действий, сколь безальтернативной и безнадёжной ни была та ситуация. Он не видел для себя оправдания, несмотря ни на что.       Его угрюмость и самобичевание привели к тому, что Уинри забеспокоилась о нём и, не зная полной картины, придумала себе невесть чего. В результате чуть не разразилась глупая ссора на ровном месте, благо у Эда хватило мозгов спокойно уладить недопонимание. Однако если так продолжится и впредь, страшно представить, как в конечном итоге всё может обернуться. Нужно что-то делать, что-то менять.       Хоть Эд и сказал просто дать ему время осмыслить произошедшее, на самом деле это была ложь. Сколько бы времени ни прошло: день, неделя, пусть несколько месяцев или даже лет, алхимик знал — ничего не изменится. Он никогда не смирится со смертью на своих руках, никогда себя не простит. Тем не менее надо как-то скрыть это от девушки, чтобы она не волновалась лишний раз. Ей и без того пришлось натерпеться по его же вине, Эдвард не вправе был позволить ей беспокоиться и теперь. Вот только как?       Решение Эд отложил на потом, недельку-другую ничего страшного не случится, а уж к тому моменту он, безусловно, что-нибудь придумает. Кроме того, возник ещё один немаловажный вопрос, требующий скорейшего решения, и алхимик намеревался сосредоточиться сперва на нём. Оракул Парацельса должен был быть прочтён.       Поздний рассвет настал в причудливом хороводе тяжёлых серых облаков, которые ночью ветер принёс с севера. Эд долго рассматривал хмурое зимнее небо, местами пошедшие золотистыми прорехами, сквозь которые проглядывали синие лоскуты. Он не спал сегодня. Это начинало входить в привычку. Слишком много дел требовали тщательного осмысления, слишком непозволительной роскошью был сладкий сон. Эд пообещал себе, что вволю выспится, когда всё уладит, а пока он спустился на кухню и поставил вариться кофе. Запах свежемолотых кофейных зёрен приятно щекотал ноздри.       Прикончив лёгкий завтрак, Эд вышел из дома и глубоко вдохнул свежий морозный воздух. В деревне утро начинается рано, на большаке уже скрипели колёса первых телег торговцев, едущих на рыночную площадь, в хлевах доили коров, и их мычание мешалось с шуршанием мехов кузница на западной окраине Ризенбурга. В Централе или Саус-Сити в этот час не спали разве что полицейские да редкие работяги, вынужденные пахать от зари до зари, чтобы выжить.       Эд направился в лазарет. Древнюю книгу он захватил с собой, аккуратно завернув в плотную ткань. Он не знал, во сколько начинаются в лазарете часы приёма, но по своему обыкновению не занимал голову этой мелкой особенностью больничного регламента. Если Фламель будет спать, когда он придёт, придётся его разбудить. Но Николас Фламель, как оказалось, не спал.       Когда Эдвард вошёл в палату, Фламель посмотрел на него без тени удивления, словно знал, что тот придёт. Мужчина приветственно кивнул. Эд заметил, что кровать рядом с Фламелем свободна и, судя по всему, её даже не расправляли.       — Где ваш... В смысле, где Блайд? — спросил Эд, осёкшись. Он вспомнил, что юноша не приходится Фламелю сыном.       — Ушёл, — бесцветным голосом ответил Фламель. — Ещё вчера, вскоре после моего рассказа. Думаю, ему нужно время всё осмыслить.       Время нужно всем, — подумал Эдвард, вспомнив собственные мысли. — Вот только его на всех не хватит. Она стремительно ускользает, не принося ни малейшего облегчения...       — Что вас привело? — сменил тему Фламель. Несмотря на то, что он казался спокойным и бесстрастным, внутри него клокотали эмоции. Эд безошибочно чувствовал это.       — Вы сказали, что застали расцвет и падение Ксеркса. Значит, вы знаете ксеркский язык, верно?       Фламель медленно кивнул.       — Человек, взявший вас в заложники, Калеб Лефрер, что-то хотел от вас?       — Я вчера уже рассказал, всё что знаю, — пробормотал Фламель.       — Однако не были полностью откровенны, — возразил Эд. — Я считаю, вы хорошо знали, зачем пришёл Лефрер. Не удивлюсь, если и в Ризенбург вы приехали, скрываясь от него. Но я пришёл не за тем, чтобы упрекать вас во лжи. Так вышло, что мы с Лефрером преследовали одну и ту же цель. Разве что мотивы у нас разнились.       — Боюсь, я не вполне понимаю...       — Оракул Парацельса, — раздражённо произнёс Эд, повысив голос. Спохватившись, он обернулся в коридор и, никого там не увидев, закрыл дверь в палату. — Лефрер разыскивал вас, чтобы вы перевели Оракул. Так ведь?       Фламель не ответил.       — Больше нет людей, способных на это. И я пришёл сюда просить вас о помощи.       — Для чего вам Оракул? — осведомился Фламель, его глаза встретились с глазами Эда.       От этого проницательного взгляда Эдвард почувствовал себя абсолютно беззащитным перед человеком, сидящим в постели, словно тот глядел в самоё его естество сквозь одежду, плоть и кости. Усилием воли он отогнал оцепенение и взял себя в руки.       — Откровенность за откровенность? Хорошо. Несколько месяцев назад я нашёл записки Хоэнхайма весьма странного толка. Они касались трансмутации человека...       — Записи моего ученика?       — Там рассматривалась как прямая трансмутация, так и обратная. Меня интересовала именно последняя. Обратить уродство вспять, вернуть нарушенный порядок природы на круги своя. Нас с братом давно пленила эта мысль, и вот готовый ответ сам попал мне в руки. Но скоро я столкнулся с препятствием, которое оказался не способен преодолеть. И название этому препятствию было белый философский камень, иначе — Серебро. Дальнейшее вы можете додумать сами.       — Вы попытались узнать, как создать Серебро, и в конечном итоге вышли на так называемой Оракул Парацельса, — произнёс Фламель скорее утвердительно. Похоже, его нисколько не удивила история Эдварда.       — Именно, — кивнул Эд. — Вы ведь понимаете, насколько это важно? Я никогда не отзывался тепло о Хоэн... О своём отце... Но это его исследование... Оно может спасти огромное число людей, павших жертвой злого умысла или собственной глупости...       ...как мы когда-то, — докончил про себя Эд.       — В ваших словах есть благородство, но Серебро — вещь куда более неоднозначная. И куда более опасная. — Фламель помолчал, как бы давая Эду возможность обдумать услышанное. — Я не сомневаюсь в ваших намерениях, как не сомневаетесь и вы, и всё же Серебро может стать непосильным бременем.       — Оно — единственный, быть может, способ обратить необратимое! — пылко воскликнул Эдвард. — Не принося в жертву ничьи жизни, — добавил он уже тише. — Я смогу с ним справиться, я уверен.       — Алхимики много старше вас говорили так же, — отозвался Фламель. — Но не получилось ни у кого.       — Вы знали тех, кто пытался создать Серебро? — оживился Эд.       Фламель молча кивнул.       — И? Что с ними стало?       — Из десяти мне известных желаемого добились лишь трое. Однако и их успех был скоротечным... Могущество Серебра опьянило их, они начали использовать своё творение вопреки предназначению.       — И что с ними случилось?       — Они исчезли. Словно бы их никогда и не существовало. Серебро всегда пропадало вместе с ними.       — Пусть даже так. Лучше рискнуть, чем жить с сожалением. — Эдвард сделал шаг вперёд. — Помогите мне узнать тайну Серебра!              С того разговора минул ни один час. Фламель нехотя согласился перевести древние письмена, однако он поставил условие, пойти на которое Эду было непросто. Будучи учёным, Эд видел в Оракуле гигантский потенциал. Фламель, очевидно, тоже понимал это, потому он и потребовал в отместку за рецепт Серебра забрать Оракул себе.       "Я стану его хранителем, — сказал Эду Фламель, — и уйду туда, где никто и никогда не сможет до него добраться. Так будет лучше".       "Разве не разумнее держать последнего носителя ксеркского языка и написанный на ксеркском Оракул порознь?" — удивился Эд.       "Я — не единственный способ прочесть Оракул, — загадочно улыбнулся Фламель, улыбка эта, впрочем, выглядела на его заплывшем гематомой лице зловеще. — Но мне ведомо, как защитить его от посягательств..."       В конечном счёте, Эд вынужден был согласиться. Хоть Оракул и представлял огромный академический интерес, тайна Серебра волновала юного алхимика куда больше. Кроме того, кому как не бессмертному страннику лучше всего известен способ уберечь столь могущественный артефакт? Пусть это бремя ляжет на его плечи, Эду хватало и своих забот.       И он терпеливо ждал. Сидел в приёмной, отливающей белизной, считая минуты. А они всё шли и шли.       Уинри небось уже давно проснулась, и, обнаружив его отсутствие, начала беспокоиться — и стоило ли её винить; после последних событий дивиться тут было нечему. Он не рассчитывал на долгую отлучку, хотя, пожалуй, не особо об этом задумывался. Как бы то ни было, оставалось смириться со сложившимся ходом вещей и просто дождаться, пока Фламель закончит. Судя по солнцу, видневшемуся из большого окна приёмной, дело двигалось к полудню, когда дежурная медсестра сообщила Эду, что господин Джордан зовёт его в палату.       Фламель передал ему листок, плотно исписанный размашистым почерком.       — Рецепт Серебра, — констатировал он. — Советую всё же ещё раз подумать.       — Да, разумеется, — пробормотал Эд, пробегаясь глазами по тексту. Что-то начинало, наконец, проясняться.       Тут он наткнулся на строку: "...третий компонент требует от алхимика не только мастерства, но и чистоту помыслов. Чтобы трансмутировать воду, необходимо принести себя в жертву, лишь тогда откроется истина..."       Эд зачитал эти слова вслух.       — Что это значит? — недоумённо спросил он. — В смысле принести себя в жертву?       — Так и написано у Парацельса, — невозмутимо ответил Фламель. — Я бы предположил, что имеется в виду способность к самопожертвованию. Ведь у создателя Серебра душа должна быть чистой.       — Понятней не стало.       — Как и все в алхимические трактаты, рецепт не обделён символизмом и завуалированными намёками. Только от вас зависит, насколько верно вы истолкуете их...              Домой Эдвард вернулся озадаченным. После всего пережитого из-за этого Оракула Эд незаметно для себя самого поверил, что когда он заполучит его, то все секреты достанутся на блюдечке. Что ж, реальность как всегда кардинально отличалась от иллюзий.       Оракул он, как и обещал, оставил Фламелю, возможно, так действительно будет лучше, как ни посмотри. Это было странное чувство: с одной стороны, он столько времени и сил потратил, чтобы найти Оракул, с другой, он получил, что хотел, желать большего — значит, опуститься до животного начала и потерять самого себя.       Тем не менее до конца пути было ещё вовсе не так уж и близко, предстояло выяснить, какой смысл запрятал Парацельс за грудой высокопарных слов, каким бы он ни был.       Уинри встретила его в полном соответствии с ожиданиями, Эд даже внимания особого не обратил, и девушка, поняв, что всё хорошо, мало-помалу успокоилась. Эд честно рассказал, куда он ходил. Девушка не удивилась. Похоже, её больше волновало иное событие, и она весь разговор за запоздалым завтраком будто бы невзначай прощупывала почву, открыто темы не касаясь, но то и дело задавая наводящие вопросы. Эдвард счёл за благо проигнорировать её назойливое щебетание, не то они опять поругаются, а Эд отнюдь не хотел этого.       Наевшись, он попросил Уинри дать ему немного поработать и не беспокоить какое-то время. Нелепую причину выдумывать отныне не было нужды, потому со спокойной совестью Эд вернулся в свою комнату и, разложив перед собой листы с переведённым рецептом Серебра, принялся внимательно изучать их.       В памяти всплывали строки из рукописи отца: "Возвести воедино землю и ветер и прибавить к их союзу в воду для Серебра или огонь, чтобы получить Красный Лев".       Огонь в символике алхимиков олицетворял дух — жизненную энергию, наполнявшую каждое живое существо. Вода же являла собой душу — субстанцию куда более высокого порядка, синтезировать которую было попросту невозможно. Равно как и трансмутировать. При создании философского камня гомункулы использовали людей — готовый набор всех трёх ингредиентов, они убивали несчастных и преобразовывали их жизненную энергию в орудие смерти. По-видимому, в ходе преобразования материй конечный продукт получался не вполне чистым — отголоски души всё-таки проникали в философский камень вместе с духом и навеки оставались в нём, лишённые сознания. Возможно, именно поэтому философский камень, идеальный по сути источник энергии, был столь недолговечен...       Сама мысль о Красном Льве вызывала у Эда отвращение, но он заставил себя размышлять абстрагировано от собственных страстей и с максимальной циничностью, присущей учёным.       Ему был понятен механизм создания философского камня, а вот Серебро оставалось подёрнутым завесой тайны. Перевод Фламеля гласил: «Белый философский камень в создании схож с Красным Львом — необходимо возвести в нерушимое целое землю и ветер, понимая, однако, что компонент земли должен обладать достаточной твёрдостью, а компонент ветра — потенциалом, способным усмирить необузданную энергию и пустить её в русло созидания. Добившись этого, следует прибавить к получившейся субстанции компонент воды, который определит исход процесса. Третий компонент требует от алхимика не только мастерства, но и чистоту помыслов. Чтобы трансмутировать воду, необходимо принести себя в жертву, лишь тогда откроется Истина и не возьмёт с него плату. Человеку, чьи страсти неизменны и застилают разум, не следует приступать к выполнению данного рецепта под страхом невиданного ужаса, кроющегося по ту сторону. Если же отважившийся считает себя достойным, то за основу каждого из начал он может взять неогранённый алмаз, драконову кровь и своё собственное Я и провести трансмутацию по правилам Высшей школы алхимии I порядка. Формула приведена ниже».       Несмотря на исчерпывающее описание от Эда по-прежнему ускользала суть. Можно, конечно, было просто последовать рецепту, что называется, вслепую и посмотреть на результат. Несколько лет назад он, вероятно, так и поступил бы, опьянённый перспективой и совершенно необременённый размышлениями о возможных последствиях. Ныне всё обстояло иначе. Горький опыт оставил слишком глубокие следы на теле и в душе, чтобы пренебрегать им. А последствия бездумного преобразования могли быть воистину ужасными.       Эдвард догадывался, что имел в виду Парацельс, упоминая невиданный ужас по ту сторону. Заигрывание с материями вроде философского камня или Серебра всегда граничили с бездной, ибо вторгались в область запретного человеку. Истина. Ужасней места, пожалуй, не существовало во всей Вселенной.       Когда он видел Истину в последний раз, тот сказал, что им суждено ещё встретиться. Раньше Эд считал это расплывчатое воспоминание бредом воспалённого мозга, вызванное жестоким экспериментом Лефрера... Что ж, возможно, он ошибался. Столкнувшись с откровением Парацельса, воспоминание внезапно перестало казаться бредом.       Потому, прежде чем начертить круг преобразования, надлежало сперва расставить все точки над i, иными словами, полностью развеять сомнения относительно каждого из компонентов.       Эд посчитал, что не стоит пренебрегать рекомендациями Парацельса — неогранённый алмаз для земли и драконова кровь для ветра. Алмаз достать будет нетрудно, вряд ли Мустанг откажет ему в доступе к хранилищу государственных алхимиков, а там такого добра не счесть.       Что касается драконовой крови, то тут дело обстояло сложнее. Эду доводилось сталкиваться в прошлых исследованиях с названием этого ингредиента. Весьма редкий и сложный в получении, стоит отметить. Драконовой кровью называли сока драконова дерева, произрастающего лишь в Сине на местах пролегания так называемых жил дракона — источника алхимии Сина. Насколько всё это действительно обстояло так, Эд точно не знал, он мог судить только по прочитанным книгам. В любом случае такой реликт даже в кладовых государственных алхимиков днём с огнём не сыщешь, а значит добыть его можно исключительно на родине — в Империи Син.       Раздумывая над этим, Эд видел единственный способ попытаться достать драконову кровь — попросить о помощи Ала. Но в Син не вели линии телефонных проводов, связаться с братом можно было лишь письмом, которое вместе с торговым караваном дойдёт до Восточной империи в лучшем случае через несколько месяцев. После ещё неизвестное количество времени уйдет у Ала на поиски драконовой крови. Да ещё дорога обратно. Способ не внушал оптимизма — такими темпами Эдвард чёрт знает сколько месяцев убьет только на сбор компонентов. Не говоря уже о "принесении себя в жертву с чистыми помыслами", что для Эда было чистой воды какой-то околесицей.       Вдруг что-то шевельнулось в мозгу. Эд встал и, пошарив по карманам своего плаща, висевшего на прибитой к двери вешалке, достал измятый клочок бумаги, о котором он забыл, едва впервые его прочтя. То было послание Калеба Лефрера, оставленное Эду вместе с медальоном после болезненной процедуры возвращения алхимии. Тогда Эд счёл записку придурью сумасшедшего. Однако было в ней кое-что, заслуживающее внимания теперь.       "...в знак моих надежд я оставляю тебе этот усилитель, что позволит тебе не чертить круг преобразования, он уже нанесён на оправу. Чёрный камень в нём — кристаллизовавшаяся драконова кровь. Так что это весьма ценный подарок", — прочитал Эд.       Неужто Лефрер и впрямь сделал ему такой щедрый подарок? Эду не верилось в это. Он вытащил из брюк медальон и поднёс к глазам. В гранях чёрного камня внутри металлической оправы переливался свет. Можно ли верить Лефреру? Эд понятия не имел, как выглядит драконова кровь, не знал её свойств. Нет, на слово верить Эд позволить себе однозначно не мог — прежде чем что-то делать с этим медальоном, его надо было изучить.       Отложив медальон в сторону, он снова вернулся к переводу Фламеля.       "...добавить к получившейся субстанции компонент воды". Фламель предполагал, что речь идёт о способности к самопожертвованию, но как можно трансмутировать свои моральные качества? Он, впрочем, ещё добавил, что рецептура Парацельса не лишена символизма...       И что символизирует самопожертвование? — негодовал про себя Эд. — Бессмыслица, да и только.       Или — если предположить, что ритуал создания, так сказать, курирует Истина, — речь идёт о буквальный готовности принести себя в жертву? Вполне в духе Истины. Плата за могущество. Эд познал на себе её методы.       Чем больше он размышлял о ритуале, тем больше сомневался в собственных силах и навыках. Не зарвался ли он, решив, будто ему удастся создать Серебро? Может, лучше оставить всё как есть и попытаться найти иные способы реализовать свою теорию? И пустить потраченные силы насмарку... Нет, так поступил бы трус, а Эд не считал себя трусливым человеком.       В конечном итоге он решил действовать последовательно, постепенно. Шаг за шагом подготовиться к ритуалу. Не исключено, что вопросы сами разрешатся к тому времени, или хотя бы появятся сподвижки. В подобных ситуациях Эдвард предпочитал оставаться оптимистом.       В тот же день он позвонил Мустангу. Намеренно опустив тему с Армстронгом и всем произошедшем, Эд попросил доступ к хранилищу государственных алхимиков. В детали он вдаваться не стал. Мустанг то ли уже свыкшись с манерой Эда, то ли в силу каких-то других причин предоставил ему такой доступ. Но чтобы забрать ингредиент, придётся ехать в Централ. Эду очень не хотелось оставлять Уинри сейчас, однако выбирать тоже не приходилось.       В конце концов, это ненадолго, — говорил он девушке. — За сутки обернусь, ты и соскучиться не успеешь.       Майора Армстронга он захватил с собой, избавив заодно дом от его назойливого присутствия. Армстронг всегда раздражал Эда своей чрезмерной заботливостью и экспрессивностью. Здоровяка убедить было непросто, упрямство майора ничуть не уступало его докучливости, но Эд был неумолим, к тому же внятных аргументов продолжать охрану у Армстронга не нашлось. И вместе они сели на послеобеденный поезд, идущий в столицу.       

***

      Ещё никто не знал, что случилось. Город спал. Однако на подступах к резиденции фюрера задолго до наступления рассвета появились люди в чёрной форме с винтовками наперевес. В воздухе висела напряжённая тишина, предвещая недоброе. Ещё никто не знал, что случилось…       В условиях строжайшей секретности Мустанг приехал во дворец Централа под покровом темноты, сопровождаемый военной полицией. Глубокой ночью его разбудил телефонный звонок, разговор был коротким, а содержание — пугающим. Мустанг тут же сорвался из дома, под окнами его уже ждала машина, немедленно доставившая бригадного генерала в самое сердце Централа. Люди в чёрной форме были молчаливы, а их лица каменны, подобно равнодушным изваяниям львов по обе стороны парадной лестницы. Мустанг недолюбливал военную полицию, их присутствие всегда служило символом крупных неприятностей.       В сопровождении нескольких офицеров полиции он прошёл длинными коридорами дворца, в ночной тиши их шаги разносились далеко вперёд. У двери в приёмную фюрера Мустанг на пару мгновений замер, пальцами сжав изящную позолоченную ручку. Он знал, что там увидит. И знал, что за этим последует. Закрыв глаза и глубоко вдохнув, бригадный генерал вошёл в кабинет.       Богато обставленная комната, в которой Мустангу в последнее время доводилось бывать чаще, чем ему бы хотелось, выглядела точно так же, какой он помнил её по последнему визиту. Вычурная роскошь, кричащая о высоком положении её обладателя, и запах табака, въевшийся в мебель. Окна были плотно занавешены, большая люстра под потолком освещала комнату тёплым, уютным светом, что казалось совершенно неуместным в царившей здесь обстановке.       Высокий человек в чёрном плаще стоял у стола фюрера, заслоняя собой рабочее место главы государства, рядом с ним тенью расположился невзрачный госслужащий, усердно что-то записывающий в блокнот. Лишь когда Мустанг подошёл к столу, человек в плаще обратил на него внимание, будто только сейчас заметив его присутствие.       — Благодарю за скорое прибытие, — проговорил он. Голос был неприятный и ассоциировался с инквизитором, уличившим оппонента в ереси.       Что ж, ощущение не так уж далеко от истины, — решил Мустанг, всмотревшись в его худое, жёсткое лицо. Это был начальник военной полиции полковник Уэлсон, сменивший на посту Генри Дугласа.       — Иначе было и нельзя, — сказал Мустанг.       Теперь он видел, что скрывалось за фигурой Уэлсона. Зрелище, несмотря на всю неприязнь Мустанга к старикашке Грумману, было безрадостным. Грумман сидел в своём кресле, свесив голову на грудь. Одна рука покоилась на коленях, вторая безвольно повисла над полом, а под ней лежал выпавший из пальцев пистолет. На правом виске фюрера, окрасив седые волосы багрянцем, пестрела запёкшаяся кровь.       — Давно он тут лежит? — спросил Мустанг, стараясь припомнить, когда в последний раз слышал упоминание о Груммане.       — Судя по оценке криминалистов, с прошлого утра. Почти сутки, — ответил Уэлсон. — Бригадный генерал Мустанг, вы догадываетесь, зачем вы здесь?       — Надеюсь, не для того, чтобы выйти из этой комнаты арестованным по подозрению в убийстве, — пожал плечами Мустанг.       Уголок тонких губ Уэлсона дрогнул.       — Вижу, вас не трогает картина смерти, раз вы позволяете себе шутить, — безэмоционально произнёс он.       — Я видел достаточно смертей, чтобы не впечатляться их видом, — в тон Уэлсону ответил Мустанг. — Ну, так для чего меня вызвали сюда в этот час? Остальным ведь членам правительства страшная правда откроется только утром?       — От вас пахнет спиртным, — заметил Уэлсон.       — Не вижу проблемы.       — Полагаю, я отвлёк вас от отдыха. Сожалею.       — В три часа ночи вы в любом случае отвлекли бы меня от отдыха. Говорите уже, чего хотели.       — Фюрер покончил жизнь самоубийством. Есть заключение криминалистов, хотя это видно и невооружённым взглядом. До моего ведомства дошли сведения, что вы с фюрером в последнее время не ладили...       — Значит, вы всё же хотите обвинить во всём меня, — скривился Мустанг.       — Скажите, каковы были последние заботы фюрера? — невозмутимо продолжал Уэлсон, как бы и не услышав слова Мустанга. — Возможно, несвойственное поведение? Паранойя? Гиперактивность? Раздражительность? Страх? Что-то...       — Его заботы, как и всегда, крутились вокруг своего благополучия, — перебил Мустанг. — А поведение соответствовало неспокойной обстановке в Аместрисе. В свете последних событий, я не удивился бы нервному срыву или даже его отставке — вряд ли, впрочем, добровольной. Однако Грумман слишком любил жить и слишком боялся смерти, чтобы решиться на самоубийство.       — И всё же решился, — констатировал Уэлсон. — Или, быть может, его довели?       — Исключено, — протянул Мустанг, глядя на свисающую руку старика. — Это был непробиваемый человек.       — Но, как и все, смертный. — Уэлсон обратился к своей тени, которая наконец закончила что-то строчить в блокнот: — Введите бригадного генерала в курс дела.       — В соответствии с директивой №51, в случае, если по какой-либо причине фюрер Аместриса не способен исполнять свои обязанности, его полномочия переходят к его непосредственному заместителю или к фельдмаршалу армии Аместриса при невозможности передачи власти заместителю.       — К сожалению, я не являюсь ни тем, ни другим, — картинно вздохнув, произнёс Мустанг. — А посему всё ещё не понимаю, что тут делаю.       — По закону временно исполняющим обязанности главы государства назначат некоего Антуа Ровелли, являющегося первым заместителем фюрера, — продолжила тень Уэлсона.       — Что? — удивился Мустанг. — Это вообще кто такой? Заместителем фюрера был вовсе не...       — Фюрер издал указ вчера, согласно которому его новым заместителем является господин Ровелли, — сказал Уэлсон. — А на следующий день он совершает суицид.       — Занимательное совпадение. Но, позвольте, вы минуту назад сами ткнули меня носом в то, что это был именно суицид.       — Нисколько в том и не сомневаюсь, — спокойно ответил Уэлсон. — Фюрер Грумман, без сомнения, покончил с собой исключительно собственными руками. Однако накануне, в день назначения господина Ровелли, фюрер созвал экстренное совещание. По окончанию этого совещания он больше не выходил из комнаты. Детали и стенография пока засекречены, что является лишь вопросом времени. Скоро я доберусь до подробностей, и тогда, поверьте, все виновные получат по заслугам. До тех пор мне потребуется ваша помощь, бригадный генерал. Именно с этой целью я и вызвал вас сюда.       — И чем же я могу помочь вам?       — Налицо политический заговор, в котором господин Ровелли однозначно играет непоследнюю роль. Но он защищён, напрямую к нему не подступиться. Действовать надо в обход, и я знаю, что у вас есть такая... возможность. Воспользуйтесь ею. Узнайте, кто стоит за случившимся.       — А какая в этой авантюре моя выгода? — нахмурившись, спросил Мустанг. Он с неприятным удивлением слушал стоящего перед ним высокого, мрачного во всех смыслах человека, фактически открыто заявившего, что следит за ним.       — Как? Я думал, вы патриот. Разве патриотизм требует личной выгоды?       — Патриотизм — нет, а благополучие — да. Я предпочитаю руководствоваться вторым.       — Осторожнее, — предупредил Уэлсон. — Ваши слова можно интерпретировать как нигилизм или даже измену...       — Вы мне угрожаете? — резко осведомился Мустанг. Его начала раздражать это игра в кошки-мышки.       — Отнюдь, — покачал головой Уэлсон. — Я предлагаю вам сотрудничество, и раз уж мы заговорили о практической стороне вопроса, ваша выгода в этой, как вы выразились, авантюре очень проста — вас не тронут, когда начнется чистка госаппарата.       — Что?       — Гибель фюрера — верный сигнал к великим переменам. Если его замом стал никому неизвестный человек, чья биография и послужной список идеальны настолько, что аж тошнит, а смерть сопровождается рядом подозрительных событий, то вывод очевиден и неутешителен. Вы хорошо должны это понимать. Моё ведомство занимается безопасностью страны, я не могу позволить разбить Аместрис изнутри, тем более когда факты говорят сами за себя. Готовится переворот...       — Вы не привели ни одного доказательства своим словам, — холодно отозвался Мустанг. — Подобные заявления сродни параноидальной шизофрении.       — Перемены близки, — невозмутимо повторил Уэлсон. — И только от нас с вами зависит, устоит ли Аместрис или развалится на куски. Я уже объявил о начале операции по противодействию перевороту и намерен действовать крайне решительно. Поэтому предупреждаю: лучше будьте на моей стороне, иначе ваши регулярные визиты в бордель могут быть расценены как пособничество перевороту. И не смотрите на меня такими глазами, господин бригадный генерал, мне известны ваши оппозиционные взгляды и сомнительные связи со шлюхами. При необходимости это легко можно обернуть против вас. Но я не идиот, я понимаю, что вы можете принести неоценимую пользу. Так что ступайте в свой бордель и найдите мне виновников заговора. Взамен я гарантирую вам неприкосновенность со стороны моего ведомства. Вам и вашим, — он усмехнулся, — шлюхам.              Мустанг шел по улицам, преисполненный негодования и унижения, которому его подверг этот напыщенный дылда в чёрном плаще. Его практически смешали с грязью, Уэлсон наглядно продемонстрировал, что Мустанг у него в руках и он может вертеть им, как хочет. Это была весьма болезненная пощечина по самолюбию генерала.       С другой стороны, Уэлсон был прав относительно того, что что-то зреет. И зреть начало уже давно. Ещё когда произошёл взрыв в Первой Центральской тюрьме, и бежал Эдисон, Мустанг знал — случилось нечто с далеко идущими последствиями и глубокими корнями. А парадигма последующих событий только подтвердила это. Но убийство старика Груммана — Мустанг не сомневался, что тот просто не мог наложить на себя руки, — стало для него совершенно неожиданным. Выходило, Мустанг недооценил невидимого противника и чуть ли не собственноручно отдал инициативу какому-то там Уэлсону. Теперь Мустанг помимо воли стал его марионеткой.       Как это мерзко… — сопя, думал он, широко шагая по заснеженному тротуару. — Я должен плясать под дудку какого-то клерка из полицейского управления. Вдвойне омерзительно, что я сам позволил такому произойти. — Он пересёк парк и оказался в переулке, на другом конце которого находился дом удовольствий мадам Кристмас. — Ну, ничего. Еще посмотрим, кто в конце концов станет кукловодом.       Последствия минувшей ночи, одолевавшие Мустанг весь разговор с Уэлсоном, как рукой сняло. Гнев и уязвленная гордость оказались эффективней всякого аспирина.       Мустанг толкнул массивную деревянную дверь заведения своей крёстной, однако та не поддалась.       — Что за?.. — пробормотал он, громко постучав.       — Извините, сейчас мы закрыты, — последовал короткий ответ через некоторое время.       — Это ты, Роззи? — спросил Мустанг, пытаясь понять по приглашённому голосу, кто из "девочек" с ним разговаривает. — Открой, у меня срочное дело.       Казалось, Роззи — если это была она — колебалась. Наконец раздался звук отпираемого замка, и дверь отворилась.       — Мадам Кристмас занята, — пролепетала Роззи. — У неё клиент.       — Ничего страшного.       Не сбавляя шага, Мустанг проследовал в главный зал, где за барной стойкой в неизменном зелёном платье стояла мадам Кристмас, а напротив неё на высоком стуле сидел худой мужчина с соломенными волосами. Он поглядел на вошедшего со смесью изумления и неприязни, какая отражается в глазах кобеля, отгоняемого от сучки. Мустанг не обратил на него особого внимания. Он подошёл к стойке и, встав рядом со странным посетителем, попросил мадам чего-нибудь выпить.       — Ты несколько невовремя, малыш Рой, — сказала крёстная, вперив руки в боки, давая тем самым понять, что выпивка Мустангу не светит.       — Малыш Рой, — усмехнулся мужчина на стуле.       Мустанг смерил его тяжёлым взглядом.       — Боюсь, тебе придется отложить свой визит, — произнёс он строгим, угрожающим тоном. — У меня неотложное дело.       — Рой! — прошипела мадам Кристмас. — Это мой осведомитель.       — А я бригадный генерал и советник при фюрере, — огрызнулся Мустанг. — И пришёл сюда с государственным делом. Чрезвычайным, а потому не терпящим отлагательств.       — Вероятно, вы здесь из-за убийства фюрера Груммана, — подал голос незнакомец. — Я угадал?       На этот раз Мустанг посмотрел на него совершенно другим, ясным взглядом, словно впервые заметив посетителя.       — Кто ты?       — Моё имя Селвин, я осведомитель. Большего знать вам нет нужды.       — Ты сказал убийство... — медленно произнес Мустанг.        Селвин кивнул.       — Но Грумман совершил суицид...       — Или убийца хотел, чтобы смерть фюрера выглядела как суицид, — закончил мысль Селвин.       — Выкладывай, что тебе известно, — приказал Мустанг.       Селвин переглянулся с мадам Кристмас, как бы спрашивая разрешения. Это не укрылось от бригадного генерала, но он подавил раздражение.       — Ну... История длинная, — начал Селвин. — Чтобы вы всё поняли, мне придется рассказать её целиком.       — Мадам, — сказал Мустанг, глядя, тем не менее, исключительно на Селвина. — Может вы всё же не откажете мне в стаканчике виски?       — Ты много пьешь, Рой, — покачала головой крёстная.       — Нам предстоит долгий разговор, — отозвался Мустанг. — Начинай, осведомитель.       — Что ж, — Селвин прикрыл на мгновение глаза, а потом вполголоса заговорил. — Я давно работаю с мадам Кристмас и по её заданию втёрся в доверие к господину по имени Фредерик Дженнис. Я выполнял для него ту же работу, что и для мадам, став тем самым двойным агентом. Разумеется, сведения, которые я поставлял Дженнису, были либо неполными, либо неточными.       Мадам Кристмас поставила на стойку полный стакан. На поверхности плавали кубики льда.       — Дженнис велел мне приблизиться к Калебу Лефреру — по сути, то же, что велела мадам относительно его самого. Таким образом, я сливал информацию Дженнису и заочно информировал мадам о них обоих. Лефрер дураком не был, он не доверял мне, потому поручил задание, какое редкий шпион выполнил бы. Он владел Оракулом Парацельса — алхимическим артефактом — и знал, что Дженнис предпримет попытку завладеть им. Я должен был внедриться в группу диверсантов и помешать им. Но он не догадывался, что Дженнис уже предпринял такую попытку — Оракул заполучить поручили именно мне. А та группа была создана по моей просьбе для отвлекающего манёвра. Как и условились, я рассказывал Лефреру обо всех передвижениях этой группы, а когда мы пришли к нему на базу, я завёл их в заранее подготовленную ловушку.       — То есть по твоей вине несколько людей стали жертвами безумного эксперимента, а два моих отделения солдат оказались погребены под обломками комплекса? — обманчиво спокойно уточнил Мустанг.       — Я не знал о намерениях Лефрера такого рода, — пожал плечами Селвин. — Произошедшее с Элриком и этой девочкой — издержки. Печальные, но всё же.       — Как и взрыв, надо думать, — приподнял бровь Мустанг.       — Да. Событие абсолютно неожиданное и сильно осложнившее мне жизнь. Виной тому взрыву стала моя псевдоспутница, участница подставного отряда диверсантов. Она, правда, не знала, что он подставной.       — Кажется, я догадываюсь, о ком ты говоришь. Её звали… хм… Адда, верно?       — Её звали Адда, — согласился Селвин. — Мы недооценили её, она воспользовалась алхимией и разрушила базу Лефрера, что привело к множеству жертв, в том числе и одного из нашей группы диверсантов. Я вместе с Лефрером выбрался из-под обломков. Мы отправились в Саус-Сити на запасную базу. По дороге Лефрер получал доклады о попытках аместрийских военных прорваться через засаду его людей.       — Попытки увенчались успехом, — прищурился Мустанг. — Я там был.       Селвин отвёл взгляд и продолжил рассказ:       — В Саус-Сити нас ожидал человек по фамилии Эдисон. Он занимался там «подготовкой производства», как назвал это Лефрер. В действительности там была лаборатория. Лефрер пытался создать «идеальную модель человека», взяв за основу документы Эдисона, но у него получались только недоработанные поделки. Недоработанными они были, правда, лишь с его точки зрения. Одной из таких моделей он поручил… — Селвин вдруг запнулся, будто вспомнив что-то, однако затем продолжил как ни в чём не бывало. — Поручил заразить деревеньку неподалёку какой-то болезнью. Я был приставлен к ней для наблюдения. Сам Лефрер уехал куда-то в известном ему одному направлении. Я доложил обо всём Дженнису, тот сказал не вызывать подозрений.       — И болезнь была успешно распространена, — закончил Мустанг. Он получил доклад об этом два дня назад от находящейся сейчас в Сенне Хоукай. — И ты не помешал этому.       — Я только информатор, — снова пожал плечами Селвин. — Я выполняю свою работу, остальное — забота не моя.       — Где же сейчас эта «модель человека»?       — Погибла от рук полицейских. Полагаю, те приехали, в общем-то, по моей наводке. Я снова связался с Дженнисом. Теперь мне предстоит найти Лефрера, но он не выходит на связь. Отчасти потому я здесь.       — Калеб Лефрер мёртв, — произнёс Мустанг, внимательно наблюдая за реакцией Селвина. У того не дрогнул на лице ни единой мускул.       — Это… плохо, — после паузы отозвался осведомитель. — Дженнису он был нужен живым.       — Или, скорее, ему был нужен артефакт, которым владел Лефрер.       — В том числе. Однако теперь это уже не имеет значения.       — Не имеет, — согласно кивнул Мустанг. Его стакан с виски опустел.       — Собственно, предыстория окончена. Дженнис, как вам, вероятно, известно, никакой не консул. Он работает на некую организацию и в Аместрис прибыл с двумя целями: захватить Лефрера и подготовить почву для государственного переворота. Убийство фюрера на его руках. Это был решающий ход в партии. Скоро начнётся активная фаза переворота.       — Кто такой Антуа Ровелли?       — Не имею ни малейшего понятия, его имя никогда не слышал и в круг моих целей он тоже не входил. Но раз вы его упомянули, то, осмелюсь предположить, что он как-то связан с организацией, на которую работает и Дженнис.       — Где найти Дженниса?       Селвин ухмыльнулся.              Картина в голове Мустанга внезапно обрела невероятную яркость. Недоставало лишь пары деталей: имён заговорщиков и их конкретные планы. Эту неясность развеет Дженнис, уж Мустанг об этом позаботится. Едва узнав адрес местонахождения этого человека, Мустанг тут же отправился туда. Он никого не известил об этом и не собирался. В особенности полковника Уэлсона.       Ехать предстояло недалеко, во второй половине дня, если повезёт, он доберётся до убежища Дженниса и заставит его держать ответ за все его действия. Его и эту чёртову организацию, стоящую за ним.