Цена человечности

      Пламя свечи слегка подрагивало, едва-едва разгоняя темноту зимнего вечера. В этой темноте тонуло всё скромное убранство комнаты, являя собой лишь неясные силуэты. Окна, за которыми шёл битый час снег, были плотно занавешены.       Адда пристально смотрела на колышущееся пламя и ждала. В маленьком оранжевом огоньке она видела картины прошлого, всплывающие одна за другой помимо её воли. Так всегда происходило, стоило ей остаться один на один с огнём...              Это было давно. Ей тогда исполнилось одиннадцать, и в честь дня рождения её родители — небогатые в общем-то люди — устроили Адде незабываемый праздник. Вместе они пришли на ярмарку, раз в несколько лет заезжавшую в их захолустье, где Адда вволю наелась сладкой ваты, леденцов и впервые в жизни покаталась на цветастых аттракционах. Впоследствии оказалось, тот раз так и останется единственным, а воспоминания о нём из самых ярких и тёплых превратятся в очень болезненные.       Спустя неделю к ним в дом пришёл человек в дорогом чёрном пальто, шляпе и с тростью. Его странная манера речи навсегда запечатлелась в памяти девочки. Он говорил громко и зло, мама увела Адду наверх, в её комнату, и велела не выходить оттуда. А вскоре раздался страшный грохот и треск, сквозь который прорезался крик мамы.       Адда украдкой подсмотрела за происходящим и, увидев, что незнакомец поднимается наверх, бросилась бежать через окно — благо напротив росло раскидистое дерево, не раз помогавшее ей вылезать на улицу. Она даже в одиннадцать лет хорошо поняла, что произошло, а инстинкт самосохранения сделал всё остальное. Через пару дней Адда отважилась вернуться домой, но обнаружила там лишь пепелище.       В один краткий миг маленькая девочка лишилась дома, семьи и беззаботного детства. С тех пор она не знала отдыха и умиротворения, ей приходилось бороться за каждый новый день, за каждую крошку хлеба, за дырявую крышу над головой и клоповую постель.       Слишком рано выпавшие на её долю испытания ожесточили и изменили её. Целеустремлённость, доставшаяся ей от природы, вкупе с приобретённым остервенением явили собой адскую смесь, поднявшую Адду из ямы общества, в которой она оказалась, на уровень лицемерных горожан, считавших себя успешными.       Однажды эти качества подарили ей билет в будущее. Она познакомилась с Бертольдом Хоукай, могущественным алхимиком, раскрывшим в ней потенциал алхимии. Но он был весьма консервативен в вопросах наставничества, а Адде хотелось всего и сразу. В конце концов, две абсолютно противоположный идеологии привели к сильнейшей конфронтации — неизбежной и всё же неожиданной для Хоукай. Тот полагал своё слово незыблемой истиной, с которой должен считаться весь мир. Адда раскрыла ему глаза.       Понимая, что больше от наставника ничего не добьётся, она подсыпала ему редкий яд в еду и исчезла. Смерть Хоукай стала отместкой за его отношение к ней, за унижения и синяки. И за его глупость. Яд действовал медленно, а выявить его было трудно. Она заполучила его, побираясь по улицам и случайно набредя на лавку с экзотическими смесями. С тех пор Адда об учителе ничего не слышала.       Спустя годы судьба, в которую девушка никогда не верила, дала ей шанс поквитаться за все тяготы, через которые ей пришлось пройти. И теперь Адда была готова.       Созданная ею репутация дошла до человека, волею которого она и стала такой. Он предложил ей работу, даже не подозревая о том, что она — та самая девочка, чьих родителей он убил десять лет назад. Зато она узнала его. Она обвела его вокруг пальца, до поры до времени прилежно играя отведённую роль, и вот, наконец, настала пора сорвать все маски.              Скрипнула дверь, и в комнату скользнула полоска света. Адда неспешно поднялась со стула и повернулась лицом к вошедшему. Как обычно, неизменные шляпа, пальто и трость. Пламя свечи трепетало.       — Адда? — удивился вошедший. — Как вы здесь оказались?       Адда резко взмахнула руками. Темнота в комнате в один миг превратилась в кроваво-красное марево, а в нос ударил запах гари. Крохотное пламя свечи, только что боязливо дрожащее на сквозняке, превратилось во всепожирающего монстра, вырвавшегося на свободу. От жара полы и обои пошли пузырями. Нечеловеческая мощь обрушилась на игрушечную по сравнению с ней фигуру Дженниса и поглотила, закрыв за чёрно-красной вуалью стихии.       Ненадолго она позволила себе поверить, что всё кончено, вот так быстро и просто. Но лишь ненадолго.       А потом огонь стал ослабевать, вести себя совершенно не так, как повелевала Адда. Он будто бы скукожился, превратился из необузданного зверя в беззащитного детёныша, пугающегося каждого шороха. Он застыл в воздухе, словно снятый на фотоплёнку, и вдруг исчез. Дженнис стоял невредимый. Более того — он ухмылялся.       И вновь всё потонуло во мраке.       — Признаться, не ждал гостей, — прозвучал его низкий голос. — Чем обязан?       В кромешной тьме раздались его шаги. Размеренные, уверенные.       — Меня зовут Адда Майер. Десять лет назад ты пришёл в наш дом и убил моих родителей. Я хочу, чтобы перед смертью ты вспомнил их лица. И как следует запомнил моё.       — Что вы несёте? Я не знаю никаких Майеров.       Полыхнуло пламя, выхватив стоящего в четырёх шагах Дженниса. Она вздрогнула. Адда не ожидала, что он окажется так близко.       — И потрудитесь мне объяснить, — спокойно продолжал Дженнис со своим неизменным акцентом, — почему не выполняете поставленную задачу? Где юный Элрик? Где Лефрер и Оракул Парацельса?       Адда сжала кулаки. Он издевался над ней. Она не могла стерпеть такого пренебрежения.       Снова взревело пламя. Гнев придавал Адде сил, и вместе с тем возросла ярость её пламени. В прошлый раз Дженнис развеял огонь, очевидно, убрав из окружающего пространства кислород, хотя она не заметила, как он запускал трансмутацию. Но иного объяснения быть просто не могло. Теперь Адда это учитывала.       Она попыталась обмануть Дженниса, обрушив огненный вихрь на него сзади, рассчитывая воспользоваться его заминкой и ударить в лоб, пока тот не видит.       Однако Дженнис даже не обернулся. Сверкнул набалдашник его трости, которую он поднял вверх, и огонь опять угас, а в Адду устремился сверкающий молниями ураган — настоящая буря в миниатюре. Адда не знала свойств этого явления, потому пытаться его отразить было слишком опасно, и девушка отпрянула в сторону.       С треском непонятное облако прошло мимо, растворившись у дальней стены. Под покровом темноты Адда перебежками попыталась зайти Дженнису за спину. Грубой силой его было не взять, привычные методы девушки оказались тут не действенны. Придётся импровизировать...       Но Дженнис отнюдь не собирался выпускать инициативу из своих рук. Адда почувствовала запах озона, будто за окном только что кончилась гроза. Из ниоткуда подул сильный ветер послышался шелест бумаги, трепет занавесей, подхваченных остервеневшими потоками воздуха, разбилось что-то стеклянное. В этот миг Адда поняла, что ветер всё настойчивее толкает её к центру комнаты. Вскоре она была уже не в состоянии противиться ему, её просто сносило с места.       Адда не знала, что её там ждёт, очевидно было лишь одно — ничего хорошего, если она ничего не сделает. Вот только что? Взывать к огню не имело смысла, на таком ветру она просто не сможет контролировать своё же пламя.       Решение пришло, когда она вспомнила об Эдварде. Ей не требовался круг преобразования — его прекрасно заменял усилитель у неё на пальце. Адда сконцентрировалась на том, что собиралась сделать, и дотронулась другой рукой до кольца.       Тут же блеснул красный свет, пол дрогнул, и вокруг девушки выросла стена, оградив её от ветра. Затем она запустила новую реакцию. Заграждение из дерева, камня и земли вмиг треснуло, разлетевшись во все стороны острыми, как лезвия, осколками. Судя по звуку, походившему на скрип песка, её атака действия не возымела. Ну, хотя бы ветер перестал.       Так или иначе, продолжать битву в кромешной тьме было глупо, темнота, может, и укрывала девушку, но в той же степени играла против неё. Адда в очередной раз разожгла огонь — только теперь он был направлен не в Дженниса. От адского жара мебель вспыхнула, точно спички, в мгновение ока пламя разошлось по комнате, озарив её ярче солнца.       Адда всё раздувала ярость пламени. Быстрее, быстрее. Затрещали перекрытия, огненными обломками посыпался потолок. Но Дженнис как будто и не замечал. Адда почувствовала, как вновь завихряются воздушные потоки, как трудно становится дышать. В отчаянии, Адда собрала энергию бушующего пламени в кулак и резко выпустил её на волю.       Она знала, что произойдёт взрыв, который погребёт под пылающими руинами и Дженниса, и её саму. Но лучше так, чем дать победить этой твари.       Грянул оглушительный грохот, высвобожденная мощь в щепки разнесла оставшуюся мебель, стены, перекрытия. Адда поняла, что земля ушла из-под ног, её, словно пёрышко, сдуло с места. Она спиной пробила окно и, кувыркаясь, вылетела наружу. В уголке мозга успело скользнуть осознание, что сейчас она встретится с твёрдой землёй, высота второго этажа была смертельна.       Вдруг что-то больно хлестнуло её по лицу, снова и снова, Адда болезненно врезалась в ствол дерева и, цепляясь за голые ветки, сползла вниз. Это её и спасло.       В глазах темнело. Адда до последнего старалась не терять сознание, но силы быстро покидали её. Сквозь красный туман девушка различила тёмный силуэт, медленно приближающийся к ней от разнесённого дома.       — Ну, — вздохнул Дженнис, остановившись напротив неё. — Непростительная глупость. — Он был цел и невредим. Адда поняла, что плачет. — Глупая-глупая девчонка.       Он уже занёс трость, чтобы всё закончить, как внезапная вспышка огня заставила его отскочить. Не её огня.       — Что здесь происходит? — раздался низкий голос. — Ты — Фредерик Дженнис, верно?       — С кем имею честь?       — Бригадный генерал Рой Мустанг. И именем Аместриса арестовываю тебя по обвинению в государственном шпионаже и диверсии.       — Неужели? Вечер нынче богат на сюрпризы.        Дженнис двинулся навстречу Мустангу. Он повернулся к Адде спиной. Он уже не видел в ней угрозы.       — Непростительная глупость, — хрипло прошептала она, нащупав рядом обломок ветки.       Сойдёт.       Шатаясь, она поднялась, крепко сжимая ветку. Дженнис не видел её, он был слишком увлечён новым противником. До него было не больше пяти шагов. Один. Два. Три. Она боялась споткнуться. Ноги подгибались под ней. Четыре! Пять!       С исступлением она бросилась на Дженниса. Удар. Удар. Удар. Ветку обагрила кровь.       — За мою семью! — прошипела Адда ему на ухо.       — Нет! — закричал Мустанг, бросившись к ним.       — За что ты убил их? — вопрошала она.       Дженнис медленно повернул к ней голову. Его тёмные глаза встретились с её. И вдруг он улыбнулся, показав красные от крови зубы.       — Не знаю, — прохрипел Дженнис. — Я не помню их.       Он опустился на колени и затих. Он не выглядел побеждённым. Ухмылка так и не сошла с его губ, став посмертной маской.       — Ублюдок! — выплюнула Адда.       Она упала рядом с ним.              Открыв глаза, девушка увидела перед собой дощатый потолок и паутину в углу. Темноту разгоняла керосиновая лампа на пыльном столе рядом с кроватью.       Спустя минуту девушка начала вспоминать, что случилось. Каждый участок тела болел, будто по ней проехались пару раз телегой. Не пошевелиться.       Где она? Грудь туго стягивали бинты. Каждый вдох отдавался неприятным покалыванием.       Адда неподвижно лежала в тишине и полумраке. Только её мысли ошалело метались.       Дженнис мёртв. Она — нет. У неё получилось. Она убила его. Свершила месть. После стольких лет наконец всё кончено… Но она не чувствовала удовлетворения. Отчего-то ей был совершенно безразличен собственный успех, смерть Дженниса вовсе не освободила Адду из плена, в котором прозябала её душа. Вместо этого внутри была пустота. Глухая, чёрная пустота. И больше ничего.       Вдруг раздался скрип половиц и тяжёлые шаги — кто-то шёл сюда. Адда напряглась. Судорожно сжав пальцы левой руки, она поняла, что кольца с усилителем нет. Когда дверь отворилась, в комнату вошёл коренастый мужчина. На нём была белая рубашка явно уже не первой свежести.       — Иди ты, очнулась! — буркнул он, встретившись с её взглядом. — Быстро же. Только не пытайся вставать и шляться по моему дому. Ненавижу, когда пациенты своевольничают. — Он вздохнул, поставив на стол кувшин с водой. — Слушай внимательно. Я — доктор Нокс, выхаживаю людей, которых мне постоянно подсовывает Мустанг. А вообще я патологоанатом. Тебе в отличие от большинства моих «пациентов» повезло больше. Всего лишь два сломанных ребра, несколько мелких ран и гематом. Через несколько дней я со спокойной совестью мог бы от тебя отделаться…       Он помолчал и добавил:       — Но это зависит от решения Мустанга. Я не лезу в его дела и не интересуюсь людьми, которых он приводит, однако он просил, чтобы ты дождалась его. — Он критически осмотрел её. — Болей нет? Жара? Каких-то странных ощущений?       Адда отрицательно покачала головой.       — Тогда настоятельно советую тебе поспать. И не дай бог я узнаю, что ты вставала с кровати кроме как в туалет! Он, к слову, по правую руку в конце коридора. И постельный режим! Ни в коем случае нельзя нарушать постельный режим! — Доктор Нокс сверкнул глазами и вышел из комнаты.       С пару минут Адда не двигалась, продолжая глядеть на закрытую дверь. В её голове со скрипом пыталась сложиться картина произошедшего.       Выходит, после того, как она убила Дженниса и потеряла сознание, Мустанг принёс её сюда. Зачем?       Она глядела в потолок, всё глубже увязая в холодной трясине разочарования и безвыходности. Что будет дальше? Что ей делать? Она посвятила всю жизнь мщению. И вот месть свершилась. Пустая, безрадостная, тупая месть. Идя к цели, Адда не оставляла концов, обрубала все нити, у неё не было дома, не было друзей и близких. Раньше её не волновал этот факт, мечта восполняла все лишения. Теперь цели нет. И смысла существовать нет.       Звенящая тишина. Ни звука. Всё явственней она осознавала своё положение. Ей суждено было умереть там, в доме Дженниса, она переоценила свои силы и проиграла поединок. Но из ниоткуда пришёл Мустанг. Она не виделась с ним с того самого момента, как уговорила его пустить её на поезд. В Централе он приставил людей за ней присматривать, но Адда без особых усилий ускользнула из-под надзора. И вот, похоже, их дороги пересеклись вновь.       Что же он хочет от неё? Если арестовать, то почему сразу не отдал в руки полицейских, потом бы просто навестил её в камере. Возможно, он как-то узнал, что она не помешала применению чумы в Сенне. Эта крыса, Селвин! Наверняка, его рук дело. Или Мустангу нужен был Дженнис, а она убила его… Или всплыло что-то ещё из её прежней деятельности, заинтересовавшее аместрийскую армию.       В любом случае, встреча с Мустангом не сулила ничего хорошего. Надо бы отсюда выбираться, пока не поздно, и бежать. Но куда ей бежать? Укрыться негде. Она даже не знала, где находится сейчас. У неё отобрали алхимический усилитель, вещи, одежду… Тело отзывалось ужасной болью на любое движение. У неё нет шансов. Да и какой смысл? Ради чего?..              Прошло два дня. Адда так и не попыталась сбежать, она почти не вставала с кровати, и большую часть времени проводила в забытье. Доктор Нокс кормил её отвратной овсянкой и ещё какой-то гадостью, громко возмущаясь, стоило ей не доесть положенную порцию.       На утро третьего дня явился Мустанг. Он пришёл рано. По случайному совпадению, Адда тоже проснулась в этот день чуть свет, и визит Мустанга не застал её врасплох.       Перед тем как войти, он постучал. Строгая форма подчёркивала его внушительную фигуру, однако на его лице отчётливо читались усталость и обеспокоенность. Мустанг говорил тихо, почти безэмоционально. Покрасневшие глаза свидетельствовали о регулярном недосыпании.       — Зачем ты убила человека, известного нам под именем Фредерик Дженнис?       Мустанг не стал тратить время на прелюдии и глупые вопросы о её состоянии.       — Потому что он это заслужил, — спокойно ответила Адда, глядя мужчине в глаза.       Мустанг вздохнул.       — Я бы хотел сказать, что только Верховный Суд может приговорить его к смерти, но… ты права. Проблема, однако, в том, что от него живого пользы было бы больше. Он располагал слишком важными сведениями.       — Он бы ни за что не раскрыл их аместрийским военным, — тем же тоном возразила девушка. — Если бы тебе даже удалось его прижать, он скорее совершил бы самоубийство, чем пошёл навстречу.       — Откуда такая уверенность?       Адда изобразила подобие улыбки.       — Люди, на которых он работал, пострашнее каких-то там военных.       — Ты знаешь, кто они?       — Нет, — Адда говорила искренне. — Вернее, знаю не больше твоего. Называют себя Орденом Истинного Знания, коллекционируют артефакты алхимии, плетут интриги по всему миру… Где они находятся и кто отмечен их знаком, мне не известно.       — Поэтому мне и нужен был Дженнис, — отозвался Мустанг. — О твоей роли во всей этой истории мне, кстати, тоже известно.       Адда напряглась. Но не выказала обеспокоенности.       — По твоей вине произошло обрушение комплекса в горах, приведшее к смерти многих солдат. Ты работала на Дженниса и направляла Эдварда Элрика по нужному пути. Частично была замешана в манипуляциях, из-за которых в стране сейчас политическая неразбериха…       — Я выживала, — только и ответила Адда. — Моей целью изначально была месть Дженнису. Всё, что я делала, было именно для этого. Обрушение комплекса не входило в мои планы, это случайность. Я тоже чуть там не осталась. К пацану Элрику у меня претензий нет, он неплохой парень, хотя и порядком бесит. Да, я его использовала. Но я не желала ему зла. И потом он всё равно пошёл своей дорогой, осложнив мне жизнь…       Мустанг ни словом не обмолвился про чуму. Знает ли он, что она не помешала Селвину распространить её? Не проверяет ли он её сейчас на искренность? Пожалуй, лучше молчать. В любом случае.       — Удовлетворена местью? — спросил Мустанг, подойдя к окну. Теперь он стоял к ней спиной, и Адда не видела его лица.       — Нет, — прошептала девушка. —Я… ничего не чувствую.       — Понятно.       Он развернулся на каблуках, ещё раз посмотрел на неё, после чего двинулся к выходу из комнаты.       — Будь фюрер жив, я арестовал бы тебя и передал уполномоченным должностным лицам, — на ходу произнёс бригадный генерал. — Когда оправишься, можешь быть свободна.       С этими словами Мустанг оставил её. Адда нервно сглотнула. На миг она усомнилась в реальности происходящего. И лишь по прошествии некоторого времени вздохнула с облегчением.       

***

      — Эд! Эд, ты в порядке? — донёсся из мастерской обеспокоенный голос Уинри.       — Да, — крикнул в ответ Эдвард, стерев с лица следы копоти. — Ничего страшного.       Он пытался, отколов кусочек от чёрного камня в медальоне Лефрера, провести анализ структуры, чтобы определить, действительно ли эта штука является кристаллизовавшейся кровью дракона. Однако результат оказался неожиданным — стоило ему запустить трансмутацию, как чёрное вещество задымилось и взорвалось, наполнив комнату походившим на хвою запахом.       Эдвард вернулся из Централа утром вчерашнего дня. В столице он провел всего несколько часов, которые в основном ушли на ожидание подтверждения того, что ему действительно разрешили доступ к хранилищу государственных алхимиков. Это заняло бы куда меньше времени, будь Мустанг, выписавший ему разрешение, на месте. Но Мустанга как назло чёрт дёрнул куда-то слинять, хотя ещё утром этого же дня он был у себя. Так или иначе, Эд забрал неогранённый алмаз, а заодно кое-какие бумаги, касающиеся крови дракона. Из них следовало, что она обладает горючими свойствами и похожим на свежую хвою запахом.       Отдельной песней было то, как он отделался от Армстронга, который даже в Централе продолжал пытаться убедить Эда в необходимости его присутствия в качестве защитника. В конце концов, Эд не выдержал и максимально доступно объяснил майору, что не хочет его видеть. Он знал, Армстронг — душа ранимая, и грубости, которые он наговорил, майор, наверняка, воспримет близко к сердцу. Но это в самом деле уже пересекло все границы. Эд не особо сожалел о произошедшем. Заодно он отдал ему пистолет Мустанга.       Почесав в затылке, Эдвард откинулся на спинку стула. Не сказать, чтобы проведённый им опыт был удачным, однако определённого успеха он достиг — по всем признакам лежащее перед ним вещество являлось именно пресловутой кровью дракона.       Выходило, что два из трёх начал были собраны. Оставалось последнее, самое важное и вместе с тем самое неоднозначное, то, что от Эдварда требовало готовности к самопожертвованию.       Эд много думал об этом, пока катался туда-обратно. Так и время в дороге быстрее шло, и от тяжелых мыслей отвлекало, что чудовищным грузом давили на него, стоило только очнуться ото сна. Да и во сне избавление приходило не всегда.       За часы размышлений он пришёл к выводу, что под компонентом души, интерпретированным Хоэнхаймом-Парацельсом как самопожертвование и чистые помыслы, имеется в виду сам человек, который намеревался создать Серебро. Фактически себя действительно надо было принести в жертву, только от человека требовалась не жизнь. Требовались его намерения. Он должен был самозабвенно провести трансмутацию и надеяться, что Истина сочтёт его достойным. По крайней мере так считал Эд.       Проверить верность своего умозаключения можно было лишь одним способом. Эд рисковал. Рисковал сильно. Но наука всегда была сопряжена с опасностью. Эдвард давно к ней привык. Оставалось как-то сказать обо всём Уинри, она-то в отличие от Эда такой привычкой похвастать не могла.       Он решил провести ритуал вечером, на руинах своего старого дома — последствия были слишком непредсказуемыми, а там тихо и пусто, лучшего места не найти. Кроме того, было в этом что-то символичное — воплотить будущее на обломках прошлого…       Поколебавшись, Эдвард пришёл к выводу, что настал тот момент, когда лучше недосказать правду ради общего благополучия. Сегодня у Уинри как раз был рабочий день, и она безотлучно сидела в своей мастерской, возясь с автопротезами. Сославшись на срочную необходимость в чае, Эд вышел из дома якобы в магазин, однако путь его лежал в прямо противоположном направлении.       В глубине души Эда грызла совесть, ведь если что-то пойдёт не так, и с ним что-нибудь случится... Об этом не хотелось думать. С другой стороны, расскажи он о возможных последствиях, Уинри ни за что бы не позволила ему осуществить трансмутацию. А в необходимости её проведения у парня не было никаких сомнений.       Денёк стоял ясный, морозный. Под ногами задорно скрипел снег, кристально чистую синеву небосклона не нарушало ни единое облачко. Быстрым шагом Эдвард поднялся на холм, от которого до его старого дома было рукой подать. По дороге ему не встретилось знакомых лиц, и Эд счёл это за благо.       Вскоре показались перекрытия и остатки стен его жилища, чёрными копьями впивающиеся в синее небо. Остановившись перед руинами, он смерил их долгим взглядом, сердце сжалось от воспоминаний. Наверное, с этим он будет жить до последнего вздоха, раскаиваясь за ошибки прошлого.       Ладно, хватит меланхолии, — сказал себе Эд, глубоко вдохнув. С его губ сорвалось облачко пара. — Пора за дело.       Хоэнхайм говорил, что трансмутация должна осуществляться по правилам Высшей школы алхимии I порядка. Уровень мастеров. Далеко не каждый мог продемонстрировать такие навыки. Но Эдвард недаром долгие годы носил при себе серебряные часы — государственные алхимики при всех своих недостатках алхимией владели отменно.       Эд выбрал незанесённое снегом место и принялся рисовать круг преобразования. На морозе пальцы плохо слушались, из-за чего приходилось делать перерывы, чтобы отогреть руки. Иначе было нельзя, малейшая неточность в начертании могла иметь самые страшные последствия — этот уровень алхимии не прощал ошибок. Жутко представить, сколько трудов и, возможно, жизней ушло на то, чтобы вывести эту формулу.       Знак за знаком, фигура за фигурой плелось сложнейшее алхимическое полотно. От долгого стояния на коленях затекли ноги, а руки на морозе болели, но Эд упорно продолжал чертить мелом формулу, пока работа не была закончена. И лишь тогда он позволил себе расслабиться и распрямиться. Вечерело.       Он поместил алмаз и кровь дракона в центр круга. Два из трёх. Третьим компонентом был он сам, потому реакцию Эдвард запустил не из-за пределов круга преобразования, как предписывали все алхимические трактаты, а из центра. Он действовал по наитию, так, как подсказывали ему чувства. И в этом плане Эд полностью был уверен в себе, чутьё подводило его редко.       Грани круга запульсировали энергией, они загорелись голубым светом — сперва слабым, тусклым, но постепенно усиливающимся и засиявшим в конечном итоге до рези в глазах. Эд ощутил, как начинает крутиться вокруг него пространство, в животе мутило. Он не мог определить, действительно ли всё вращается или это у него кружится голова. Пальцы, лежащие на силовых линиях, уже жгло. Вращение становилось всё быстрее. Мир слился в неразборчивую кляксу, в то время как сознание постепенно уплывало. Эд чувствовал, что теряет связь с реальностью, поле зрения сузилось до пульсирующего разноцветного пятна, его будто затягивало куда-то, отрывало от земли и уносило в неведомое. Наконец стало совсем темно.       Он понял, что всё кончилось. Эд лежал — да, кажется, лежал — с закрытыми глазами, тяжело дыша. Сердце отчаянно колотилось. Он пытался прислушиваться к своим чувствам, но рецепторы молчали. Не было ни холодно, ни жарко, отсутствовал запах, не ощущалась даже твердь под собой. Эдвард открыл глаза.       Место, где он находился, отливало морозной белизной. Позади него высились гигантские врата, на которых были начертаны древние алхимические символы, чьё значение терялось в пыли веков. А прямо перед ним парил в воздухе безликий силуэт; на отсутствующем лице вырисовывался лишь рот, осклабившийся в самодовольной улыбке.       — Вот ты и снова здесь, Эдвард Элрик, — произнесли призрачный губы. Голос не поддавался определению, он был одновременно и мужским, и женским, и строгим, и луковым. — Как и было предначертано.       — Было предначертано? — повторил Эдвард, медленно вставая на ноги. Голова всё ещё шла кругом.       — Ты прикоснулся к материи, существо которой не предназначено для людей.       — Как и философский камень. Как и человеческая трансмутация. Но они есть, и противопоставить им нечего, — Эд обернулся к вратам.       За ними лежала Истина. Запретное знание о том, что было, будет или могло бы быть. За ними лежало то, за прикосновение к чему взималась высочайшая плата, то, чего лучше порой не знать никогда.       — Потому, — продолжил Эд, — если ничего не делаешь ты, то должен сделать кто-то другой.       — Например, ты, — улыбнулся Истина. — Тебе не занимать самоуверенности, Эдвард Элрик. Прошлое ничему не учит тебя.       — Нет, прошлое научило меня многому.       — Неужели? Чему же?       — Тому, что ошибки случаются, но они не должны становиться бременем до конца жизни. Я сделаю всё, чтобы не появилось людей с судьбой, подобной моей.       — Однако свою судьбу ты выбрал себе сам. Впрочем, ты никогда не был фаталистом.       — Чего ты от меня хочешь?       — Вопрос неверный. Чего от меня хочешь ты?       — Тебе и так известно, — фыркнул Эд.       — Я хочу, чтобы ты произнёс это. Подчас люди совершенно по-разному трактуют свои желания про себя и вслух. Я должен быть уверенным, что твои помыслы чисты.       — Так значит, я правильно понял смысл компонента воды?       — Возможно. Правильность и неправильность — понятия субъективные. Они размыты. И совершенно невозможно с уверенностью говорить о том, что верно, а что нет. Каждый сам решает, где кончается одно и начинается другое.       Эдвард кивнул. Словоохотливость Истины при полном отсутствии конкретики действовала ему на нервы. Однако тот факт, что Истина затеял этот разговор, наводил на оптимистические догадки.       — Чего я от тебя хочу, говоришь? Мне нужен инструмент, чтобы обращать вспять необратимое. Что-то, чему под силу исправить человеческую глупость. Мне нужно Серебро.       — Занятно, — продолжал улыбаться Истина. — Но ведь тебе известен рецепт философского камня, его вполне можно использовать так, как хочешь ты.       — Философский камень работает за счёт чужих жизней. Как я могу использовать его на благо, когда другой рукой буду забирать жизни тех, кому помогаю?       — Не все люди хорошие, ты вполне можешь принести в жертву худших из них.       Эдвард покачал головой.       — Никто не заслуживает участи стать частью философского камня, даже самые отъявленные преступники. Философский камень создан для разрушения, его использование нельзя оправдать ничем.       — Даже так?.. Что ж, Серебро в самом деле не требует чьих-то жизней. Ему нужна лишь одна. Готов ли ты принести себя в жертву, Эдвард Элрик?       Эд сглотнул. Перед ликом Истины его решимость куда-то вдруг исчезла без следа. Он стоял в растерянности. Головой парень понимал, что Истина специально нагоняет страху и пытается заставить его пойти на попятную, чтобы проверить, насколько он достоин владеть Серебром. В то же время откуда-то из глубины тянули свои цепкие щупальца сомнения — а вдруг Истина не блефует и заберёт его, Эда, жизнь, оставив на месте трансмутации вожделенное Серебро и труп зарвавшегося алхимика? Это казалось абсурдом, но Истина коварен и жесток. Быть может всякое.       Секунды шли, Эд стоял в нерешительности и молчал, Истина с извечным своим оскалом парил напротив. Чтобы этот тип там ни затевал, Эд чувствовал — сейчас решается всё, к чему он так долго шёл. Одно короткое слово. Мысли постоянно возвращались к Уинри и к брату. Каково будет им, когда они узнают, что его больше нет? Уинри расплачется. Ал уйдёт в себя. Изменится ли что-то, если его не станет?       Одно Эд знал наверняка: что-то изменится, если у него удастся создать Серебро.       — Готов… — хрипло ответил он. — Я готов.       — Пути обратно не будет.       — Я готов! — повторил Эдвард.       — В таком случае, — Истина хлопнул в ладоши, осклабившись ещё сильнее, хотя казалось, шире улыбаться уже невозможно, — узри же Истину.       Врата за спиной алхимика распахнулись, явив скрытые прежде тысячи и тысячи глаз, выступающих из кромешной тьмы. Из того потустороннего пространства к Эду потянулись чёрные, как смоль, руки, которые с непреодолимой силой потянули его во Врата. Эд не сопротивлялся. Он знал, что его там ждёт.       Все звуки пропали. Едва только темнота сомкнулась над ним, Эд ощутил, как пропала реальность, он словно плыл под водой на огромной глубине, не видя и не слыша ничего. Осталось только чувство движения. Движения и холода.       Внезапно мрак разверзся ярким калейдоскопом всевозможных картинок. Они двигались, напоминая киноленту, правда, цветную. В них Эд узнавал себя и знакомых, узнавал места и события, видел уже случившиеся и совершенно незнакомые эпизоды. Едва проносясь мимо, они забывались, будто никогда и не встреченные, навеки оставаясь тайной.       Тут глазам Эдварда предстала сцена, на которой разворачивались ужасные вещи. Там царили смерть и боль, люди кричали, всюду горело пламя и клубился чёрный дым.       Ты видишь городишко на окраине своей страны, — раздался в голове голос Истины. — В нём правит бал хаос, созданный руками человека. Простые люди, живущие своей рутинной, размеренной жизнью, гибнут ни за что, они всего лишь оказались жертвами чьей-то сумасшедшей идеи.       Действие на картине переменилось. Теперь огнём была объята вся страна. Места сменялись одно за другим с такой скоростью, что голова шла кругом.       Пожар человеческих грехов может вспыхнуть как стог сена в жаркий день. Порой достаточно лишь искры.       Круговорот разрушения и смертей всё не останавливался. Эд понял, что в адском котле уже весь мир, все народы. Они кричали и плакали, заломив изуродованные какими-то струпьями руки, голоса сливались в один жуткий вопль, от которого в жилах стыла кровь.       Гибель всего сущего, — продолжал комментировать видение Истина. — Апокалипсис. Конец всему. Что может быть хуже?       Так же неожиданно, как и началось, видение переменилось на совершенно противоположное. Светило солнце. На развалинах городов свежий ветер колыхал океан травы. А затем появились люди. Они улыбались и строили новую цивилизацию. Их лица были похожи. Эд с удивлением заметил на них следы трансмутации — это были куклы. Те самые, которых создавал Калеб Лефрер, видоизменённые, очеловеченные. Этот новый мир сочился красками и буквально излучал гармонию.       Но из осколков прошлого может возродиться светлое будущее. Не всегда смерть означает конец. Иногда она необходима, чтобы дать взойти молодым побегам.       Видение поблёкло и исчезло. Перед Эдом предстал небольшой серебристый камешек с неровными гранями, над которым светился ореол живой энергии.       То, что ты видел, — произнёс Истина, — более недостижимое будущее. По крайней мере, последняя его часть. Гибель же преследует ваш род по пятам и сейчас как никогда подошла близко. Отныне в твоих руках то, что постигнет человечество. Как и все люди, ты мыслил слишком узко, глядя на мир исключительно через призму своих страстей. Я ведь сказал: прошлое тебя ничему не научило. Но ты сделал выбор, теперь пути назад нет. В наказание за твою недальновидность тебе придётся взвалить на свои плечи ответственность за будущее этого мира, ибо отныне ты владеешь инструментом упорядочивания материи и в твоих руках грядущее. Если ты дашь человечеству сойти в пропасть, его постигнет увиденная тобою участь. Хочу сразу предупредить, ты не имеешь права свернуть с выбранного пути. Иначе Бездна поглотит и тебя...       Пространство вокруг исказилось. Эда поволокло назад. Быстрее и быстрее. Темнота вновь сомкнулась над ним. Грудь сдавило, а сознание начало уплывать. И в последний миг всё прекратилось.       Эд открыл глаза и понял, что лежит навзничь посреди развалин своего старого дома. Со свинцового неба, кружась, падали снежинки. Эдвард медленно поднялся на ноги, чувствуя лёгкое головокружение, в мозгу воедино пытались собраться разрозненные фрагменты. То, что он только что видел, это взаправду? Или в результате трансмутации произошёл откат, и Эд вырубился, а все эти видения — игра воспалённого мозга?       Он посмотрел на расчерчивающую пол формулу. И тут его сердце замерло. В центре круга преобразования лежал небольшой камень, переливающийся серебром.       — Не может быть, — прошептал Эд.       Алхимик на четвереньках приблизился к камню и нетвёрдой рукой поднёс его к глазам.       — Серебро... У меня… получилось.       

***

      В кабинете было тихо. Мустанг вслушивался в эту тишину, подперев руками подбородок. За окном давно стемнело.       На столе перед ним лежала телеграмма, пришедшая из Сенны несколько часов назад. Хоукай докладывала, что обстановка в городке неутешительная и продолжает нагнетаться. "Вспышка болезни, — говорилось в докладе, — стремительно разрастается. Оцепление Сенны личным составом привело к обострению паники среди населения и стычкам между солдатами и гражданскими лицами. На данный момент нам удаётся контролировать волнения, однако если в ближайшее время заболевшим не будет оказана помощь, недовольства могут перерасти в полномасштабный конфликт, в результате которого мы будем вынуждены применить оружие".       Хоукай говорила сухим военным языком, называя вещи своими именами и производя впечатление полного равнодушия. Но Мустанг слишком хорошо знал Лизу, чтобы поверить в это, за её точно выверенными словами крылись страх и боль.       Мысль о Хоукай воскресила в нём воспоминания об их последнем разговоре, состоявшемся неделю назад, перед тем, как он отправил её в Сенну. Тогда он уже был подвыпивший. Лиза в очередной раз упрекала его за возросшее в последнее время пристрастие к алкоголю. Мустанг вспылил, они крепко поругались, а на следующий день она отправилась в командировку.       Поначалу предполагалось, что Хоукай прибудет с отрядом в Сенну, в кратчайшие сроки произведёт захват противника, располагающего штаммом болезни, и через пару дней вернётся обратно.       Мустанг понимал, что был неправ, вымещая свой гнев на Лизе, но извиняться не спешил. Он хотел переждать эти пару дней, чтобы и Хоукай остыла, и самому собраться с мыслями, однако операция приняла неожиданный оборот, сильно осложнилась и затянулась. Теперь он начинал жалеть, что медлил, в глубине сердца зарождались неясные опасения, Мустанг старался не давать им воли.       Тем не менее доклад Лизы серьёзно обеспокоил его, теперь на опасения он уже не мог не обращать внимания. Ситуация накалялась настолько быстро, что малейшая ошибка способна была привести к настоящей катастрофе, особенно учитывая политическую неопределённость в стране.        С каждым днём количество поводов для головной боли увеличивалось, и совершенно отсутствовали хотя бы малейшие сподвижки к их разрешению. Его небольшой гамбит, построенный в обход ведомства военной полиции, с треском провалился, а лавры разоблачителя политического заговора, которые могли бы помочь ему выкарабкаться, так и остались несбыточной мечтой. Зато его внезапная отлучка из Централа не осталась без внимания этого придурка Уэлсона. Удар был ниже пояса.       Выбора не оставалось. Вернувшись, Мустанг доложил ему об узнанном от мадам Кристмас и о найденном трупе Дженниса, подведя таким образом черту под своими напрасными усилиями. Про роль Адды он, разумеется, умолчал. Уэлсон выказал напускное сожаление по поводу того, что единственный человек, в подробностях знавший о заговоре, погиб, и отпустил Мустанга, больше не сказав ему ни слова. После этого Мустанг взял выходной и крепко напился. И вот теперь, спустя три дня, он получил телеграмму о прогрессировании болезни в Сенне.       Казалось, всё работает против него — стоило ему разобраться с одной проблемой, её место занимала новая. В связи со смертью фюрера Мустангу, как одному из членов высшего эшелона, приходилось без продыху строчить нескончаемые бумажки, а со дня на день должны были назначить временно исполняющего обязанности правителя Аместриса, вместе с тем публично объявив о смерти Груммана, которая до сих пор держалась в тайне.       Со всей этой кутерьмой Мустанг фактически забросил свои должностные обязанности, и их решение накладывалось дополнительной нагрузкой. За день он так выматывался, что домой приходил под ночь полностью опустошённый и, прикончив бутылку с виски, засыпал пьяным сном.       Сегодня он ушёл из управления раньше обычного, хотя, с точки зрения часового на дверях, всё равно был припозднившейся птахой, последним из работников покинувшим здание. Надо было всё как следует обмозговать, в спокойной обстановке и подальше от набившей оскомину унылой строгости его рабочего кабинета. Но сперва не помешало бы расслабиться.       Он проследовал знакомой дорогой в старое доброе заведение, которое держала его крёстная, однако сегодня он пришёл сюда не за информацией, а по непосредственному профилю данной организации. Здесь ему всегда предоставляли скидку, да и девочки мадам Кристмас отменно знали своё дело.       От выпитого в голове немного шумело, что, впрочем, нисколько не мешало Мустангу. Он давно привык к такому состоянию, в нём он находил своеобразное успокоение, так ему лучше думалось. Пока шлюха, чья милое личико совершенно не способствовало запоминанию её имени, прыгала на нём, издавая картины вздохи, Мустанг всё размышлял о своих дальнейших действиях.       Уэлсон не остановится даже несмотря на то, что главный кукловод свершившегося заговора мёртв. Он продолжит копать и дойдёт в конечном итоге до заказчика, а после таинственным образом исчезнет, потому Мустанг не придавал его персоне особого значения. Да, Уэлсон порядком раздражал его, но за свою карьеру Мустанг повидал достаточно подобных ему и научился не замечать. К тому же Уэлсон действовал излишне грубо и самоуверенно, что неизменно сыграет с ним злую шутку. Словом, этот выскочка волновал Мустанг меньше всего.       Значительно более весомой проблемой был некто по имени Антуа Ровелли, который со дня на день вступал в должность фактического правителя страны. Тут Мустанг вынужден был согласиться с Уэлсоном, за его никому неизвестной фигурой однозначно стоял кто-то могущественный, которому в свою очередь было что-то нужно. Попахивало попыткой другого государства воздействовать на Аместрис изнутри. Что именно это было за государство, ответ напрашивался сам с собой — Крета.       Соответственно, позволить Ровелли спокойно получить власть означало то же самое, что самому устроить диверсию на благо Креты. И уступить дорогу какому-то левому типу на пути к своей заветной цели. Разумеется, допустить этого Мустанг не мог. Он из кожи вон вылезет, но помешает планам Ровелли во что бы то ни стало.       Но времени для контратаки оставалось мало. Единственным выходом, который имел бы гарантированный результат, было вынести вотум недоверия Антуа Ровелли, запустив тем самым долгий процесс разбирательства и значительно ослабив позиции Ровелли, однако у Мустанга не хватало полномочий для подобного жеста. Усомниться в столь высоком политике имел право лишь Высший Совет, который объединял всех советников фюрера и влиятельных людей страны.       Проблема всех их крылась в том, что они признавали только один аргумент, не разбираясь особо в правоте, — деньги. И, вне всяких сомнений, Ровелли знал и учитывал это. Иными словами, чтобы помешать Ровелли и самому заполучить власть, надо было переплюнуть его ставку Высшему Совету. Безумное количество денег...       Шлюха прижалась крепче, прильнув к его груди своей мягкой, тёплой грудью. Мустанг обхватил её бёдра руками. Аромат её тёмных волос отдавал мёдом.       Да, безумное количество денег. Ещё недавно Мустанг вынужден был бы отказаться от этого плана просто потому, что банально бы не смог оплатить его. Теперь же — отчасти благодаря Эдварду, как ни странно, — деньги текли к нему рекой, и это было ещё одной причиной постоянных ссор с Лизой. Ей не нравилось, каким способом он получал их. Мустанг и сам не был в восторге, но ради своего и общего блага он поступился с совестью. В конце концов, деньги не пахнут.       Этой ночью Мустанг уснул поздно, измождённый, пьяный и довольный, что в последнее время было явлением редким. Обычно он засыпал просто пьяным.