Цена человечности

      «Доброе утро, дорогие слушатели радио "Кэпитал", в эфире новостная программа "Час X", и у нас сегодня действительно горячие новости! Как нам стало известно, минувшей ночью в городке Сенна, что на окраине Южного округа, были подавлены массовые волнения, причиной которых, по словам отдельных источников, стала вспышка болезни, стремительно распространяющаяся по городку. Аместрийская армия, взявшая Сенну в оцепление, уверяет, что обстановка под контролем и причин для опасений нет. "В ближайшее время будет доставлена вакцина от болезни и произведено лечение населения", — говорит капитан Хоукай нашим репортёрам. В резиденции фюрера тем не менее ситуацию комментировать отказались. Мы попытались связаться с господином Грумманом через его секретариат, однако не сумели дозвониться. По официальным данным, жертвами болезни, получившей прозвище "Каменное поветрие", стали более пятнадцати человек, количество пострадавших в ходе волнения не называется. Мы будем держать вас в курсе происходящего. А теперь к другим новостям…»              Эдвард наблюдал, как по запотевшему стеклу медленно скатываются капельки воды.       Недавно кончился дождь. Это был поразительный контраст между непролазными сугробами на востоке и промозглой мерзопакостью на юге Аместриса.       Рядом, уронив голову ему на плечо, посапывала Уинри, больше в купе никого не было. Поезд мчался вперёд, рассекая вечерний полумрак.Всё больше приближался злополучный час Х.       Вернувшись домой после успешной трансмутации Серебра, Эд случайно услышал голос диктора, доносившийся из радиоприёмника в мастерской Уинри. Диктор говорил о том, что общественность давно не видела фюрера Груммана и кое-кто якобы начал уже задавать вопросы, где он? А потом прозвучала новость, заставившая Эда застыть как вкопанного, — в Сенне произошла вспышка Каменного поветрия.       В голове как наяву вспыхнуло воспоминание об увиденном во Вратах Истины: город в огне, гибнущие в муках люди… И осознание, что всё это из-за него.       Сомнений не было, причиной болезни в Сенне послужил именно штамм Лефрера— слишком много совпадений, слишком высок был риск, на который пошёл Эдвард. Если ничего не предпринять, вспыхнет такой пожар, какой уже не удастся остановить никому, и мир превратится в адский котёл из видения Истины.       Если ничего не предпринять, — усмехнулся собственным мыслям Эдвард. — Как будто я знаю, что…       Первым на ум приходило, разумеется, Серебро, обладателем которого он отныне стал. Но Серебро было рождено алхимией и, несмотря на «игнорирование равноценного обмена», подчинялось алхимических законам — в первую очередь его действие распространялось на другие алхимические явления. Хоэнхайм писал, что при всех чудесных возможностях Серебра, этот артефакт бесполезен, если речь идёт о мутациях и явлениях естественного — иными словами, неалхимического — происхождения. Следовательно, вирус, являющийся, по сути, генетической мутацией микроорганизмов, был неуязвим для Серебра. Однако Лефрера при всех его странностях вряд ли бы кто назвал биологом, зато алхимиком тот был, без преувеличения, гениальным. Это наводило на мысль о происхождении так называемого Каменного поветрия. Но прежде чем действовать, надо узнать наверняка, в самом ли деле болезнь рождена алхимией, ибо в противном случае могло стать ещё хуже — соединение двух противоположных по природе материй неспроста строжайше запрещалось в основах основ алхимии.       Размышляя, как удостовериться в своём предположении, Эд вспомнил о потерянной книжке, найденной им на теле Лефрера. До сих пор парень был не в том состоянии, чтобы заниматься чтением записей безумца, но теперь всё предстало совсем в ином свете.       Его отсутствие осталось незамеченным; так же незаметно Эд вернулся в свою комнату, порывшись в вещах, нашёл пухленькую записную книжку, пошарпанную временем, и уселся за чтение.              «Сентябрь, 1890.       Орден поручил мне создать оружие массового поражения… Не знаю, зачем коллекционерам алхимических побрякушек понадобилось такое оружие, но их доверие льстит. Битый год я занимаюсь для них всякой ерундой, и тут — такое. Похоже, мои таланты наконец-то оценили по достоинству».       1890 год, — подумал Эдвард. —За девять лет до моего рождения…       «Январь, 1891.       Уже четыре месяца прошло, я перепробовал множество вариантов, но Орден все их отметает по тем или иным причинам. Что же им, чёрт побери, надо?! Впрочем, есть у меня ещё одна затея, достаточно жестокий способ. Мои предыдущие попытки были более гуманными… Хотя, кого это волнует? Точно не меня.              Мою идею одобрили. Я набросал несколько формул и подробно описал механизм действия. Ордену понравилось. Не понимаю, для чего ему потребовалось такое долгое и мучительное воздействие на людей, но не моего это ума дело. Разумеется, я не отдам Ордену своё творение просто так, чтобы от меня избавились или обделили. Я не настолько самонадеян. И не настолько глуп. Я сделаю так, что без меня применить это оружие будет нельзя и нельзя будет прекратить его действие. Да… Думаю, это достаточно надёжная подстраховка».       Далее следовали многочисленные записи с описанием успехов и неудач Лефрера на пути создания этого оружия для некоего Ордена… Похоже, долгое время он сам не знал точно, каким оно должно получиться, так как всегда называл его достаточно условно: «моё творение», «оружие», «оно» и тому подобное. Насколько Эдвард видел, Лефрер всё не мог определиться, как именно будет действовать его «оружие», не мог добиться того, чтобы результат стал той самой подстраховкой, о которой он писал.       Формулы внушали ужас просто от одного взгляда на них. Витиеватые хитросплетения молекулярных связей, тщательный анализ и многочисленные варианты… Было видно, как Лефрер всё усложнял и усложнял своё страшное творение, чётко прослеживалось всё более угнетающее воздействие вещества на организм человека. Лефрер рассматривал варианты с газами, жидкостями, непосредственным алхимическим воздействием и остановился на комбинации… Больше прочего ужасало, с какой методичностью и хладнокровием он комментировал свои попытки… Словно жизнь людей для него была чем-то несущественным, как жизнь какого-то насекомого.       «Май, 1896.       Мои давние опасения подтвердились. Орден захотел получить мой вирус и избавиться от меня. Идиоты. Они и вправду думали, что у них это выйдет? Я изначально предусмотрел такой исход, но раз я узнал об их намерениях до официальной презентации моего творения, не вижу смысла в дальнейшем сотрудничестве.       Денег, которые Орден выделял мне на исследования и разработку на протяжении этих лет, хватит, чтобы начать всё сначала. Так, как угодно мне. К счастью, я додумался откладывать их и обманывать Орден, выдумывая траты для отчётности. Решено. Собираю вещи и ухожу. Каково же будет удивление Ордена, когда они обнаружат мою пропажу…              Июль, 1896.       В моей голове давно зрела идея восстановления справедливости. Раньше это касалось только меня, но теперь, когда я так кстати создал штамм смертоносной и непобедимой чумы, мои амбиции возросли. Да… Теперь я сделаю справедливым весь мир! Чума — лишь первый шаг. Именно так действовали гениальные умы древности — уничтожали железо железом, камень камнем, а плоть плотью. Моя болезнь подготовит землю. Очистит пространство от людской заразы. А потом несовершенный, тупиковый вид сменит другой, обновлённый, лишённый былых недостатков. Но тут и лежит самая главная проблема — надо создать такой вид.              Март, 1897.       Почти год прошёл с того момента, как я покинул Орден. Разумеется, меня преследуют. Ищут. И всё безуспешно. Куда им до меня?.. На их деньги я начал возводить укромную лабораторию в горах, подальше от крупных населённых пунктов, дорог и людей. Там я смогу развернуться наполную.              Август, 1901.       Не так давно началась война на востоке страны… Аместрийцы уничтожают ишварцев. Ишварцы уничтожают аместрийцев. Очередное доказательство того, что человечество в тупике своего развития. Поколениями люди планомерно вырезают друг друга, а их моральные и духовные устои размываются с каждым годом.       Как не прискорбно признавать, мои исследования по созданию обновлённого человека почти не продвинулись. За четыре года я перепробовал множество различных комбинаций, что и подробно описал ранее, но ни одна из них не дала удовлетворительный результат.       Моя лаборатория разрослась до настоящего научного комплекса. Я нашёл единомышленников. Наладил производство лекарственных препаратов и менее легальных средств… Благодаря этому мне удаётся держаться на плаву. Мои исследования требуют много денег.              Ноябрь, 1906.       Времени вести дневник всё меньше, забот всё больше. Я почти не вылезаю из лаборатории, а в те крохи свободного от исследований времени мне приходится улаживать вопросы с поставками и конспирацией нашего предприятия. Я уверен, что Орден уже давно вычислил меня. Но теперь у них связаны руки. Теперь я не учёный-одиночка. За мной стоит целая организация. Моя организация. И так просто ко мне не подступиться.       Я всё больше разочаровываюсь в себе. Кажется, я перепробовал уже сотни, если не тысячи вариантов, но все мои начинания идут прахом. Выведенные из пробирки люди не живут. Не мыслят. Они даже нормальную форму принять не могут, случаи мутаций составляют около восьмидесяти процентов. Мне нужно что-то, что подарит свежий взгляд на мою идею…              Апрель, 1907.       Похоже, я напал на след знания, которое совершит прорыв. Это древний артефакт, чудом дошедший до наших дней. Он долгое время был сокрыт под пеплом истории, но всё рано или поздно становится явным. Он зовётся Оракулом Парацельса, это книга алхимических откровений, записанных величайшим алхимиком древности Парацельсом. Источники сообщают, что он ответит на любой вопрос, связанный с алхимией. Но не всё так просто. Оракул спрятан где-то на руинах королевства Ксеркс. Я уже отправил туда доверенных людей. Надеюсь, они успеют. Орден Истинного Знания, насколько мне известно, тоже пронюхал об Оракуле. Нельзя допустить, чтобы они добрались до него первыми.              Октябрь, 1908.       Наконец Оракул у меня! Полтора года я гонялся за ним. Это мне стоило немалых сил и денег. Но цель оправдывает любые средства. К сожалению, не всё так просто, как хотелось бы. Книга написана на древнем ксеркском языке, и во всём мире по пальцам можно пересчитать людей, способных его прочесть. К счастью, я знаю одного такого человека, работа на Орден в своё время подарила мне эти ценные сведения. Николас Фламель. Последний житель Ксеркса, который ещё не сгинул. По крайней мере, я надеюсь на это, ибо тот взрыв в Драхме, произошедший, несомненно, по его вине, был чертовски разрушительным. Не знаю, с чем он там заигрывал, но если его постиг откат… Но я не верю, что тот, кто прожил столько лет, мог сдохнуть так нелепо. Я уже поднял всех своих осведомителей, но не тешу себя иллюзиями — поиск человека, привыкшего вести скрытный образ жизни, займёт длительное время. Возможно даже слишком длительное. Надо попытаться как-то ускорить поиски.              Октябрь, 1912.       Мой помощник, Уолтер Хейг, прежде работавший на армию, кажется, что-то раскопал про Фламеля. Изначально он с энтузиазмом принялся исполнять моё поручение, но когда я виделся с ним в последний раз, он выглядел подавленно. Он почему-то спросил меня, для чего мне нужен Оракул. Я посчитал его достаточно доверенным лицом, поэтому рассказал свой истинный замысел — очистить грехи человечества. После этого я его не видел несколько дней. Не нравится мне это. Завтра я лично нанесу ему визит и узнаю всё, что он недоговаривает.              Интуиция не подвела меня, Хейг действительно узнал то, что мне так нужно. Он узнал, под какой личиной скрывается Фламель. Я был на подступах к его дому, когда увидел, как через задний двор шмыгнула куда-то маленькая девчонка лет девяти, его дочь. Не придав этому значения, я вошёл внутрь. Хейг явно ждал меня. Он назвал меня безумцем, а когда я потребовал, чтобы он рассказал всё, что выяснил, Хейг достал пистолет и застрелился прямо у меня на глазах. Чёртов болван! Раньше он мне не казался таким малодушным. Вскоре я догадался, что он передал что-то своей дочери. Я оставил людей сторожить дом на случай, если она вернётся. Я должен заполучить эти сведений во что бы то ни стало!»       Следующие несколько лет Лефрер редко делал записи в дневник, они были короткими и напоминали больше статистический отчёт о проделанной работе. Несколько раз он упоминал об очередных неудачных попытках создать идеального человека. Про Оракул ограничивался отрывистым «без изменений». События, произошедшие в Аместрисе в период свержения Отца и его гомункулов, почти не отразились в писанине этого безумного учёного.       «Июль, 1918.       План прошёл как по маслу. Эти олухи из полиции даже опомниться не успели, как всё уже закончилось. Осталось только забрать у Эдисона бумаги, и тогда мой грандиозный замысел в конце концов сдвинется с мёртвой точки. Я искренне надеюсь, мои информаторы не ошиблись насчёт этого старика.              Эдисон не производит впечатление надёжного человека, но я не был бы собой, если бы не умел выжать выгоду при любом раскладе. Его можно использовать, что я и сделал. У меня ещё много забот здесь, в моём главном оплоте, а Эдисон пока подготовит запасную базу, рано или поздно придётся перебраться туда. Хотелось бы, чтоб там всё было готово к моему приезду. Но самое главное, что документы, которые мне отдал Эдисон в обмен на своё спасение, действительно крайне ценны. Он даже не подозревает, насколько. Иначе бы не отдал их так просто. Старый дурак.              Август, 1918.       Дошли слухи, что Орден замыслил предпринять новую попытку схватить меня. Но, похоже, они совсем отчаялись, раз пошли на такие колоссальные траты и манипуляции. Запустили в Аместрис своего человека, некоего Фредерика Дженниса, да с каким размахом… Сделали его консулом, наделили полномочиями. Интересно, как они сумели склонить правительство Креты к столь… дерзкому шагу. Ведь если подставной консул напортачит, быть войне, в которой у Креты нет ни единого шанса. Впрочем, это всё не моё дело. От их дурацких политических игр только блевать тянет. Ничего. Уже скоро я сделаю так, что мир навеки забудет про войны и интриги.       Однако мне не хотелось бы, чтобы Орден вставлял мне палки в колёса, когда я почти достиг своей цели. Мне нужен надёжный информатор. И желательно, чтобы он находился на коротком поводке с этой марионеткой Ордена, псевдоконсулом. Надо хорошенько подумать, кто сгодится для такой роли.              Подбор нужного человека потребовал определённых усилий, но я его нашёл. Всё прошло даже лучше, чем я ожидал. Чтобы не вызвать подозрений, ему мало было просто предложить свои услуги, Дженнис, наверняка, заподозрил бы уловку. Поэтому я распорядился, чтобы мой агент сливал обо мне некоторые сведения, таким образом, Дженнис его сочтёт полезным и даже если начнём подозревать, не сможет сразу отказаться от столь лакомого куска. А мне будет достаточно знать о планах и перемещениях этого осла, таким образом, он не сможет мне помешать при всём его желании.       Между тем поиски Фламеля, наконец, дали результаты. Теперь мне точно известно, что он жив и, по воле случая, где-то в Аместрисе. Да, неудачное он выбрал время, чтобы приехать в эту страну. Уже скоро я отыщу его. И тогда Оракул откроет мне все свои тайны.              Сентябрь, 1918.       Мой шпик, приставленный к Дженнису, доложил, что тот готовит группу, которая проникнет в мой комплекс и попытается выкрасть Оракул. Странно, я думал, что Орден в первую очередь жаждет схватить меня, но чёрт его знает, что у них там на уме. Это, по сути, и неважно. Диверсанты придут в мой дом и наткнуться на западню.              Агент сообщил, что к группе диверсантов внезапно присоединился Эдвард Элрик. Я наслышан об этом человеке, его считают настоящим гением алхимии. Если бы мне удалось склонить его на мою сторону, это бы сильно помогло мне в исследованиях. Но, как мне кажется, он не захочет так просто присоединиться, имеющиеся о нём сведения недвусмысленно указывают на его моральные принципы. Ну что ж, придётся постараться, но, думаю, игра стоит свеч. Я смогу сломать ошибочные моральные устои Элрика и докажу, что я прав. Однако чтобы расположить его к себе, ему нужно сделать какой-то ценный подарок… Кажется, он запечатал свои Врата несколько лет назад ради спасения брата. Благородный поступок. Но сколь бы парень ни был гениальным, без способности к алхимии от него толку мало. Зато если я сумею вернуть ему Врата… Да. Так я убью сразу двух зайцев: и возвращу ему алхимию, и расположу к себе. Осталось только найти способ снова открыть запечатанные Врата.              Две бессонных ночи и кипа алхимических трактатов… С прискорбием я узнал, что вновь открыть Врата невозможно. Зато я нашёл способ, как обменяться Вратами с тем, у кого они не запечатаны. Как кстати на днях мне удалось поймать одного подходящего кандидата для этой цели. Маленькая мерзавка. Шесть долгих лет я разыскивал её. Дочка Хейга. А она всё это время жила в занюханном городке на подступах к моему комплексу. Оказывается, Хейг научил её иллюзорной алхимии, что и позволило ей скрываться так долго. Но теперь-то она мне всё расскажет, я уж об этом позабочусь. В конце концов, мне не нужно её целое тело. Даже если после допроса она будет при смерти, это не помешает мне передать её Врата Элрику».       Так значит это была она! Та девочка! — Эд сглотнул. Странное поведение молчаливой девчонки теперь уже не казалось таким странным. — Немыслимо… Сколько же судеб он поломал ради своих амбиций?..       «Всё готово к эксперименту. Увы, нет гарантий, что передача Врат пройдёт гладко и безболезненно, нет гарантий, что подопытные вообще выживут, но это оправданный риск, и я готов на него пойти. Диверсанты уже близко. Скоро всё решится.              Ситуация приняла совершенно неожиданный оборот. С диверсантами мы разделались быстро, но вскоре вслед за ними пришла толпа вояк, к этому я не был готов, пришлось в экстренном порядке покинуть комплекс и перебраться на запасную базу. Я осуществил перенос Врат, но не могу удостовериться в результате, так как вынужден бежать, Элрик без сознания, я не могу взять его с собой, это слишком осложнит передвижение. Но я оставил ему записку и особенный алхимический усилитель с мощным проводником на случай, если эксперимент завершился удачно.              Ускользнуть от военных особого труда не составило, более того, они даже не знают, как я выгляжу. Эдисон, к счастью, успешно справился с поставленной задачей, и запасная база в Саус-Сити полностью готова для продолжения моей деятельности. Дочь Хейга, по всей видимости, сама не поняла, что за секрет ей доверил отец, она достаточно быстро раскололась. Теперь мне известно липовое имя Фламеля, он себя величает Р. Джорданом. У меня хватает агентов в армии, так что скоро Фламель будет обнаружен. А пока что я продолжу пытаться вывести идеального человека.              Декабрь, 1908.       Фламель с каким-то пацаном, видимо, приёмным сыном, живёт в Ризенбурге. Замечательно. Меня переполняет нетерпение. Очень вовремя. Ибо, вынужден признать, без Оракула у меня не выйдет создать идеальное творение. Лучшая из кукол, что получилась, может сама соображать и анализировать происходящее, но всё равно без чёткой воли создателя она ни на что не способна. Я нашёл ей применение. Раз уж разгадка Оракула почти у меня в кармане, настало время приступить к чистке. Кукла распространит штамм чумы через городишко Сенна, а к тому времени, когда болезнь расползётся достаточно, я уже доведу своих кукол до ума».       Последняя запись в дневнике выделялась из прочих корявостью почерка, Лефрер явно спешил, когда оставлял её.       «Эдвард Элрик, ты удивил меня, остановив трансмутацию, запущенную моим философским камнем. Через минуту я спущусь к тебе, и там решится наша с тобой судьба. Если всё пройдёт не так, как я задумал, я хочу, чтобы ты продолжил моё дело. Надеюсь, ты найдёшь мой дневник и, прочитав его, поймёшь, чего я хотел. Ты поймёшь в любом случае. Рано или поздно. Если я проиграл, а ты сейчас это читаешь, знай, все мои поступки были во благо человечества».              Окончив чтение, Эдварду на мгновение показалось, что Лефрер стоит прямо у него за спиной, но, обернувшись, увидел лишь пустую комнату. Складывалось ощущение, что этот человек наперёд просчитал всю свою жизнь, даже смерть не стала для него сюрпризом. Но больше пугала его фанатичная убеждённость в своей правоте…       Из дневника следовало, что Каменное поветрие было результатом опытов Лефрера, а преследовавший его Дженнис, тот самый знаменитый Фредерик Дженнис, отправивший Эда в это путешествие,был тайным агентом некоего Ордена Истинного Знания. Осмыслить это было непросто. Эд давно подозревал Дженниса в чём-то нечистом, но прочитанное превзошло все мыслимые границы.       Однако предаваться долгим рассуждениям было некогда. Каждый час приближал воплощение видения Истины в реальность, и Эд узнал, что хотел узнать. Каменное поветрие — продукт алхимии, а значит, Серебро сможет побороть его. Обо всё остальном можно будет поразмыслить и позже.       Он собрался в тот же день и отправился в Сенну. Он не знал, что сделает, что может сделать, но что-то предпринять был обязан,ведь в его руках находилось Серебро, а значит, и судьба тех людей.       Уинри увязалась вместе с ним, Эд так и не смог отговорить её от поездки. Девушка смотрела на него ясными, словно морозное небо, и такими же синими глазами, а губы её шептали слова, от которых у Эда по спине бежали мурашки и сердце выпрыгивало из груди. В тот момент он понял, что не желает отпустить её от себя ни на шаг, хочет всегда быть с ней, что бы ни случилось.       С тех пор прошла ночь и настал новый день. Эдвард спал мало, в мозгу всё роились мысли о сделанном им выборе тогда в Саус-Сити. Он выбрал Уинри, принеся в жертву чёрт знает сколько человек, а после запятнав руки кровью ещё одного… Истина ничего не сказал об этом, ничего не сказал о цене, которую Эд уплатил за Серебро на самом деле. Душа означала вовсе не способность к самопожертвованию, а бремя выбора, что ляжет на эту душу. Эду пришлось поступиться со своими идеалами, он понял, насколько в действительности малодушен, ведь жизни тех людей в Сенне, тех мужчин, женщин и детей, павших жертвой безумства Лефрера, были несоизмеримы с жизнью одной только девушки. Но для Эда они ничего не значили, лишь Уинри имела для него смысл. И осознал, что не изменил бы своего выбора, даже если бы мог обратить время вспять.       Хуже всего было то, что он не знал, как жить с этим бременем, оно свободно вздохнуть, навалившись на грудь неподъемным грузом. Возможно, Уинри, её улыбка и её тепло помогут ему справиться, выдержать эту ношу. Эду хотелось так думать. Хотелось верить.              Когда поезд прибыл в Саус-Сити, шёл дождь, а дома тонули в вязкой серой дымке. В Сенну поезда не ходили, и Эд порядочно промок, прежде чем нашёл шофёра, согласившегося ехать в нужном направлении — в свете последних событий дорога на Сенну не пользовалась популярностью. Ключевую роль сыграла кругленькая сумма, которой Эд помаячил перед носом водителя, благо незадолго до этого он снял с открытого Мустангом счёта часть денег.       К вечеру, особенно сумрачному и сырому, Эд и Уинри добрались до городка, вернее, до границы оцепления, дальше которой ехать было запрещено. Часовые поначалу не хотели их пускать, пришлось звать начальство, на что последние тоже пошли не сразу. Но Эд умел убеждать. Из радионовостей он знал, что военными здесь руководит Хоукай, с ней юноша был давно знаком и не сомневался, что сможет объяснить всю важность своего присутствия, хотя сам толком не знал, что будет делать.       Асфальтированная дорога кончилась ещё в окрестностях Саус-Сити, превратившись в грунтовый тракт, из-за дождя больше напоминавший грязевое болото. Выбрав более-менее не размытое место, Эд ждал Хоукай, наблюдая за подсвеченными прожекторами каплями дождя, сплошной стеной сыплющимися с неба. Уинри стояла рядом, натянув посильнее капюшон прорезиненного серого плаща, и не решалась нарушить молчание.       Издалека доносился шум голосов и какие-то расплывчатые звуки, определить источник которых было невозможно. Эд внимательно вслушивался в них, но ничего толкового различить не мог, барабанная дробь ливня превращала всё в смазанную кашу. Сквозь пелену дождя и колючую проволоку наскоро возведённого периметра с трудом проглядывались огни Сенны.       Было холодно. Уинри дрожала, и Эд обнял её за плечи. По такой погоде ожидание напоминало пытку. К счастью, Хоукай это понимала, наверное. Она пришла минут через десять и выглядела удивлённой, что было вполне ожидаемым, Эд сам бы удивился, увидев знакомое лицо здесь.       Хоукай отвела их в свою палатку, где было на порядок теплее и светлее, а главное — сухо.       Долго объяснять, зачем он приехал сюда, не пришлось — едва заикнувшись о происхождении Каменного поветрия и своём намерении, Эдвард стал свидетелем крайне редкого явления: Лиза Хоукай не только утратила привычную маску холодной решимости на лице, но и буквально засветилась облегчением. Оказалось, что обстановка в Сенне куда хуже, чем передавали по радио, и ситуация начала выходить из-под контроля.       — Мне нужно в город, — настаивал Эд, — чтобы понять, с чем конкретно я имею дело.       Хоукай отрицательно покачала головой.       — В городе обстановка критическая, — отвечала она таким голосом, словно произошедшее было целиком и полностью её виной. — Половина населения заражена, а другая пытается вырваться из оцепления, обезумев от страха. Я не могу позволить тебе лезть туда.       — Иначе нельзя — не отступал Эд. — Я доподлинно знаю, что болезнь — творение алхимии, однако для обратной трансмутации мне требуется образец, не вслепую же проводить реакцию.       Женщина хотела что-то возразить, но, ненадолго задумавшись, произнесла, вернув свойственное ей самообладание:       — Возможно, мои слова прозвучат несколько цинично… Я могу дать тебе такой образец. Только он мёртв.       Эдвард вздохнул. Он чувствовал на себе взгляд Уинри, стоящей за его спиной. Эд знал, что ей не по душе сказанное Хоукай, с другой стороны, с ещё меньшим оптимизмом она оценила бы идею соваться в объятую волнениями Сенну.       Осмотреть труп было самым, пожалуй, разумным в данной ситуации решением, пусть и не самым приятным. Эд к циничности науки привык давно, он без особых колебаний ответил:       — Показывайте.       Из светлой палатки, надёжно защищающей от дождя и ветра, они вновь вышли под стоящий стеной ливень. Уинри осталась в палатке, Эду даже не пришлось упрашивать. Он молча шёл за Хоукай, которая вела его через посты оцепления куда-то прочь, дальше и дальше от небольшого палаточного городка, раскинувшегося на подступах к Сенне.       Вскоре из пелены сырости и мрака проступило двухэтажное здание, сколоченное чёрт знает когда из толстых брёвен. У входа стоял человек с керосиновым фонариком и винтовкой на груди. Завидев приближающиеся силуэты, он напрягся, но вскоре узнал в одном из них Хоукай, и рука его плавно отпустила спусковой крючок.       — Капитан Хоукай, — рапортовал он, — всё спокойно. Подозрительных лиц не обнаружено.       — Доклад принят, часовой. Откройте нам дверь.       Внутри пахло пылью. Пол под ногами жалобно скрипел, когда они шли по длинному коридору с чёрными провалами дверных проёмов. Узкий круг света от лампы Хоукай выхватывал из темноты пошедшие плесенью перекрытия и облезлые стены. Они проследовали до конца коридора, где находилась арка, что вела в просторную залу.       Здание походило на постоялый двор, а зала, в которую они вошли, напоминала обедню, решил Эд. По крайней мере так могло быть когда-то очень давно, скорее всего, ещё до того, как в Сенне созрел первый урожай винограда.       Сперва зала показалось Эду пустой, звук шагов звонко разлетался во все стороны. Затем в свете фонаря появились лежащие на полу фигуры, завёрнутые в грубую серую ткань. Их было не меньше десятка.       — Первые жертвы поветрия, — сказала Хоукай. — Именно о них сообщалось в новостях. Тогда мы ещё не знали, во что всё выльется, а эти люди были живы… Врачи пытались им помочь, но болезнь не поддавалась их методам. А через несколько дней заражённые умерли один за другим.       Эд опустился на корточки перед ближайшим трупом и прикоснулся к шершавой на ощупь ткани.       — Зрелище не из приятных, — предупредила Хоукай.       Эд кивнул и одёрнул ткань.       Это была женщина со спутанными тёмными волосами. Эдвард затруднялся определить её возраст — лицо и шею женщины сплошняком покрывали струпья, напоминающие окаменелости.       Недуг не оставил на лице ни эмоций, ни морщинок — ничего, что помогло бы определить чувства умершей. Хотя догадаться, что она ощущала перед смертью, было нетрудно.       Разница между первым сообщением об инфицированных в Сенне и часом, когда Эдвард увидел тело, составляла около двух суток, плюс-минус день на информационную задержку. Выходило, что болезнь прогрессировала очень быстро, даже если учесть, что женщина уже какое-то время проходила заражённой, прежде чем ей попытались помочь.       — В каком состоянии были эти люди, когда прибыли врачи? — спросил Эд.       — Их лица ещё были чистыми, — помолчав, произнесла Хоукай. — На руках у некоторых я видела язвы. Скорее всего, на теле они тоже были. Эти люди жаловались на жар и слабость, боль в конечностях, тошноту…       Эдвард снова посмотрел на бездыханное тело. Значит, буквально за сутки до смерти, женщина могла ходить, говорить и чувствовать. Симптомы не казались какими-то особенными, за исключением язв, распространяющихся по всему телу и, по всей видимости, превращающихся в похожие на камень струпья. Кроме того, тела лежат здесь уже не один день, однако на них отсутствовали следы гниения. И не было характерного запаха. Видимо, Каменное поветрие каким-то образом консервировало тело жертвы…       — Вскоре после смерти тела начали источать какой-то газ, — добавила Хоукай. — У тех, кто находился рядом, в скором времени тоже проступили признаки болезни, хотя ни у кого, кто контактировал с больными при жизни, но не вдыхал тот газ, симптомов не обнаружили.       — Значит, вот что ты придумал, — пробормотал Эд под нос.       Механизм болезни начинал обретать ясность. Будь здесь Ал или Мэй, кто-нибудь из них уже предложил бы формулу лечения заболевших. Возможно, этому нашлось бы даже эффективное применение, но ни Ала, ни Мэй рядом не было, а познания самого Эда в целебной алхимии ограничивались лишь книжками по основам. Углублять эти познания категорически не было времени, да и способностями для восточной школы Эд не вышел. Зато в его руках находилось Серебро, а в голове складывалась картина трансмутации, в принципе, большего и не требовалось.       — А где сейчас находятся врачи?       — Которые выжили — в лагере, остальные… —Хоукай оглядела мёртвые тела. — Сюда стянули всех докторов Южного округа. Но они ничего не могут сделать…       Лефрер, вероятно, создал вирус с расчётом, что тот постепенно уничтожит человека изнутри, заменив его клетки своими. Эдвард знал этот тип алхимии — её использовали для врачевания алхимики прошлого века, но впоследствии отказались из-за трудоёмкости процесса и больших затрат времени. Лефрер перевернул её вверх дном и создал орудие смерти с примитивной, однако, структурой. Обратить вспять действие такой алхимии с помощью Серебра не должно было стать проблемой.       Эдвард достал из кармана серебряный камешек, мысленно нарисовал пентаграмму, коснулся свободной рукой пола рядом с телом. Вспыхнуло мягкое белое свечение, Эду показалось, будто он слышит очень тихий звон крохотных колокольчиков, каменные струпья на лице женщины начали исчезать и вскоре пропали бесследно. Свечение погасло. Звон пропал.       — Я имею право снять блокаду Сенны, — произнесла вдруг Хоукай, — только по приказу Централа. Если у тебя не получится…       — Все люди в городе погибнут, — завершил Эдвард.       — Половина ринется на винтовки и будет расстреляна. Я должна защищать мирное население, но вместо этого получила приказ по нему стрелять. — Она посмотрела ему прямо в глаза и прошептала: — Не допусти, чтобы дошло до этого.              Ливень всё не переставал. Эдвард промок насквозь, но словно и не замечал, как тело бьёт дрожь, а в ботинках противно хлюпает. Из дома с трупами он отправился к возвышенности, с которой в более лучшую погоду открывался хороший вид на Сенну. Сейчас же он видел только красное зарево, проступающее через черноту и дождь. Похоже, в городе бушевал пожар. Видение всё больше начинало сбываться.       Эд пришёл сюда по совету Хоукай. Ему требовалось место, с которого он мог бы обозреть весь город. В такую погоду видимость была не ахти какая, но всё же лучше, чем ничего. Огонь подсветил ему дома, Эд смог представить размеры города.       Ему требовалось провести трансмутацию, чтобы вернуть организмам заражённых людей их прежнюю структуру. По одному лечить пострадавших пришлось бы слишком долго. И слишком опасно. Единственным приходившим на ум способом сделать всё быстро было заключить в круг преобразования весь город разом. Эдвард счёл бы это невозможным, если бы уже не видел однажды подобного. Тогда на создание круга преобразования ушли многие годы, его буквально вырыли в земле. Но был другой способ. Эд не питал уверенности, сработает ли он, но выбирать не приходилось.       Свойства Серебра походили на свойства философского камня, поэтому в теории могли помочь сотворить задуманное. К сожалению, теория и практика на деле часто оказывались слишком отличными друг от друга.       Всё было просто. Эдвард сконцентрировался, сжал в пальцах серебряный камешек и, представив круг преобразования, запустил реакцию. От него не требовалось замысловатых пассов руками или какой-то особенной подготовки к ритуалу, только лишь чёткость представления того, что требуется, остальное за него сделает Серебро. Именно такой был механизм у философского камня, исходя из рассказа Ала.       Рядом с ним возник небольшой шар, излучающий яркий серебряный свет. Долю секунды он висел неподвижно, а в следующий миг распался на сотни тонких нитей, подобно стрелам разлетевшихся во все стороны. Они опоясывали Сенну широким кольцом, переплетаясь друг с другом, и по мере их удаления от эпицентра вязкая темнота уступала под натиском белого свечения.       Не прошло и минуты, как Сенна оказалась заключена в переливающийся серебром круг преобразования. Ночь разрезал пронзительный звон, от которого заложило уши, а потом свечение начало пульсировать, нарастать. Эд зажмурился, не в силах терпеть резь в глазах. Мир слился в слепящий, оглушающий, сбивающий с толку хаос. В какой-то момент Эд забыл, для чего стоит здесь и держит в руках Серебро. Казалось, пытка не кончится никогда. Эд стиснул зубы — так сильно, что заболела челюсть. И когда он готов уже был прыгнуть с уступа вниз, лишь бы перестать слышать этот сверлящий мозг звук, лишь бы увидеть за закрытыми веками темноту, всё прекратилось.       Эдвард опустился на колени, ноги внезапно подогнулись под ним. Он почувствовал такое облегчение, словно простоял на краю скалы в невыносимой какофонии целую вечность.       Чтобы прийти в себя, потребовалось некоторое время. Высвобожденная энергия оказалась слишком мощной, Эд не был готов к контролю такой силы. Тем не менее его до постыдного неумелая трансмутация вроде бы прошла успешно. В ушах всё ещё звенело, когда Эдвард поднялся на ноги и оглядел проступающие сквозь мрак силуэты Сенны. Возможно, дело было в оглушении, но ему показалось, что вой города, прежде доносившийся сюда, стих.              Спустя час по дымным улицам Сенны под усиленным сопровождением сновали санитары, вытаскивая из домов и поднимая с мостовых обессиленных жертв Каменного поветрия. Эдвард и Уинри тоже не остались в стороне. В городе было всё ещё опасно, поэтому Эд уговорил девушку отправиться в полевой госпиталь и помогать врачам там, а сам остался в Сенне.       Осуществляя трансмутацию, Эд не учёл одного: Серебро обратило вспять саму болезнь, но не исцелило вред, который она успела нанести. Люди были настолько истощены, что не могли даже позвать на помощь, подать хотя бы какой-нибудь сигнал. Многие из них так и не оправятся, их жизнь всё равно заберёт с собой Каменное поветрие. И от этого было тяжело на душе. Именно Эдвард допустил, чтобы такое случилось, по его вине страдали другие. У него так и не получилось всё исправить.       В одном из разбитых беспорядками домов Эдвард нашёл маленькую девочку — не старше Нины. Её родители лежали здесь же, для них было уже слишком поздно. Сердце девочки же ещё билось, на её крохотном запястье едва прощупывался пульс. Но он был.       Эдвард подхватил её на руки — она была словно пушинка, болезнь в считанные дни превратила девочку в обтянутый кожей скелет. Вскоре он принёс её в разбитый военными госпиталь и передал врачам. Уинри лично принялась её выхаживать.       — Судьбу девочки решит только удача, — бесстрастно сказал один из докторов, когда Эд уложил девушку на жёсткую койку в госпитале. — Мы можем лишь помочь ей бороться. Остальное зависит от её воли к жизни.       С того момента он не отходил от койки девочки. Уинри несколько раз пыталась его уговорить отдохнуть, но Эд наотрез отказывался отлучаться, словно его присутствие могло что-то изменить. В конце концов, Уинри оставила его в покое, лишь время от времени принося ему чашку горячего чая или чего-нибудь поесть.       Эдвард долго противился одолевшему его сну, невольно сам уверовав в неотвратимую важность своего присутствия здесь. Рядом, на соседних койках, стонали в забытье другие жертвы болезни, их Эд будто бы не замечал, не знал об их присутствии. Иногда мимо проходила дежурная медсестра. На неё алхимик тоже не обращал внимания.       Жизнь этой неизвестной девочки тесно переплелась с его, Эд едва ли способен был объяснить, в чём причина. Возможно, она слишком сильно напоминала ему Нину. Или, быть может, её жизнь на подсознательном уровне он оценил выше прочих. Всё произошедшее странным образом сошлось в одной маленькой точке, в этой чуть дышащей девчушке, её будущее определит будущее самого Эдварда.       Глядя на её напряжённое лицо — лицо, на котором не должны отражаться такие страшные тени, — алхимик уснул. Тело не разделяло озабоченности разума, оно было измучено и истощено, ему требовался отдых, и оно взяло своё.       Проснулся он от бившего в глаза солнечного света. Тучи над Сенной разошлись, явив небу полуразрушенный город, над которым ещё плавал клочьями чёрный дым. Эдвард посмотрел на девочку, её лицо было безмятежно, точно она просто спала, набираясь сил после бурного дня. Он позволил себе на миг обрадоваться, что ей стало лучше. Но когда он прикоснулся к её маленькой ручке, внутри него что-то оборвалось. Пульса не было.