Глава XVIII: Старые часы
14 января 2019 г., 01:34
Никогда ещё Мустанга не окружало столько людей с блокнотами и фотоаппаратами. Они наперебой что-то говорили, спрашивали, слепили нескончаемыми вспышками, от которых в глазах плавали зайчики.
— Скажите, бригадный генерал, как вы реализовали эту операцию? — писклявым голосом тараторила журналистка с идиотской прической. — Вы как-то заполучили образец того страшного вируса и приготовили антидот? Или же в ходу были иные технологии?
— Я уже отвечал на этот вопрос, — кривился Мустанг. — По моему приказу в город был направлен специальный отряд государственных алхимиков, который сумел побороть болезнь. Более конкретные данные я не могу вам раскрыть.
— Но страна должна знать своих героев! — не унималась журналистка. — Назовите хотя бы их имена.
— Всему своё время. Скоро мы проведём обширную пресс-конференцию, где и наградим, без сомнения, заслуживающих этого людей. Там же, возможно, будут освещены некоторые новые факты.
— Членов отряда утверждали лично вы?
— Да. Я назначил алхимиков и курировал каждый их шаг.
— Иными словами, спасением Сенны мы обязаны вам, бригадный генерал?
— Это колоссальный труд и самоотверженность каждого, кто принимал участие в операции…
Поглощённый урегулированием поднявшейся вокруг Сенны шумихи, Мустанг не заметил, как пролетела целая неделя. Когда Хоукай сообщила о том, что эпидемия остановлена, положение Мустанга на посту советника фюрера было настолько шатким, что каждый день для него мог оказаться последним в этой должности, и приятная весть от Лизы стала глотком свежего воздуха. Затем началась беспросветная бумажная волокита, каждый шаг Мустанга сопровождала толпа журналистов, а больницы всех регионов наводнили жертвы Каменного поветрия, исцелённые от недуга, но нуждающиеся в долгом уходе. Разумеется, все расходы по их реабилитации государственный аппарат в лице Мустанга, Ровелли и ещё нескольких политиков взял на себя.
Но издержки политики не особо отягощали Мустанга, ведь вершками стали стремительно нарастающая популярность среди населения и политические вес, резко прибавившийся к его фигуре. Почувствовав, что гребень волны близко, Мустанг начал действовать немедля. Столько лет и столько трудов ушло ради того, чтобы добиться желанного, и вот он — шанс; упускать его бригадный генерал не собирался ни при каких обстоятельствах.
И всё же, как бы ни были благоприятны сопутствующие обстоятельства, за стремительным взлётом неизменно следует падение, порой не менее стремительное. Помня об этом, Мустанг понимал, что долго выруливать на одном лишь сиюминутном успехе он не сможет, кроме этого, Ровелли тоже не сидел сложа руки. Поэтому Мустанг пошёл на не очень честный, зато продуктивный шаг — присвоил себе чужую славу. Именно тогда и родился мифический отряд государственных алхимиков, собранный и отправленный в Сенну якобы по его приказу. Это был тот редкий случай, когда непредсказуемая импульсивность Элрика сыграла на руку. То, что он, никому ничего не сказав, остановил эпидемию, Мустанг умело перевёл в нужную себе плоскость. И выиграл тем самым важный раунд, обойдя Ровелли ещё на чуть-чуть. Он действовал грамотно, не оставляя следов и не давая противникам возможности подкопаться. Было лишь одно слабое место, которое надлежало срочно закрыть, — общественность желала видеть тех, кто остановил Каменное поветрие, а значит, кого-то надо было назвать... и наградить.
Выбор пал на наиболее преданных соратников по цеху и, чтобы хоть как-то уважить совесть, Мустанг задним числом включил в список приставленных к награде единственного человека, который её заслуживал, — Эдварда Элрика.
Домой Мустанг пришёл под ночь. Лиза уже спала, он не стал её будить. Они помирились в день, когда она вернулась из Сенны. Увидев её живой и здоровой, Мустанг не сумел сдержать эмоции, при всех крепко обнял её и, целуя, держал до тех пор, пока Хоукай сама не начала вырываться. В тот миг он действительно осознал, насколько боялся её не увидеть и насколько она дорога для него — не как верный друг и незаменимый помощник, но как женщина и будущая мать его детей.
К сожалению, проблемы, мешающие им спокойно жить, никуда не делись, а нарастающая политическая мощь Мустанга не позволяла ему отказаться от неодобряемых Лизой методов. Он, что называется, погряз в пороках, пучина уже сомкнулась над его головой, и вырваться из липкого плена у Мустанга не вышло бы при всём желании.
Он неслышно прошёл в кухню, зажёг свет и, достав из шкафа наполовину выпитую бутылку с виски, сел за стол. Так он коротал многие ночи, сидя без сна, глядя в окно и выпивая за стаканом стакан.
Мустанг всё думал, стоило ли ему прибегать к криминалу, чтобы заработать, стоило ли, по сути, способствовать коррупции и мелкой преступности? Он ведь хотел стать фюрером не для того, чтобы превратить Аместрис в оплот беззакония. Он хотел изменить страну к лучшему, а выходит, выбранный им курс — дорога в бездну. Так же продолжать нельзя. Но если он откажется от спонсирования, где тогда брать деньги? Счёт, открытый им для Элрика, парень самолично и закрыл ещё неделю назад, это немного сократило статью расходов. Однако политические махинации никуда не пропали. И наоборот, по мере роста его амбиций увеличивалось количество расходов на продвижение своей кандидатуры и оттеснение чужих, в особенности одной из них.
Ровелли… Отныне все его проблемы так или иначе сходились на этом человеке. Мустанг впервые увидел его, когда выступал на высшем совете обвинителем, где и добился-таки приостановки передачи полномочий Ровелли до окончания разбирательства. Эта маленькая победа обошлась ему в четыре годовых жалования, которыми он склонил остальных советников на свою сторону. А выиграл при этом он не так уж и много времени. Здесь весьма кстати проявил себя Эдвард Элрик, сам о том не ведая нанеся сокрушительный удар по позициям Ровелли. Сейчас Мустангу предстояло затмить собой Ровелли и стать единственным возможным исполняющим обязанности фюрера с последующим карьерным ростом до фюрера непосредственно. И для этого требовалось в десятки раз больше того, что он уже заплатил.
И вот как при таком раскладе ему отказаться от чёрных денег?
Бутылка постепенно опустела. Мустанг, положив голову на руки, забылся пьяным сном. Днём он продолжит эту измождающую головоломку, борясь с самим собой, а после работы снова сядет у окна с новой бутылкой виски. Пока же можно было немного поспать.
***
Издав оглушительно гудок, поезд тронулся со станции, от его тяжёлого хода в номере Эдварда задрожали стёкла. Эд раздражённо вздохнул и повернулся на другой бок. Вот и начался этот день… Он приехал вчера вечером, изначально не слишком рассчитывая на пятизвёздочные условия — поездку и проживание оплачивала администрация фюрера, — но это было чересчур даже для скряг из правительства. Ладно бы он прибыл на какое-нибудь бюрократическое разбирательство, их можно было бы понять, однако его пригласили для вручения правительственной награды за заслуги перед страной. Что ж, Эду привыкать не приходилось, лицемерие и жадность высших чинов он принимал как должное, давно махнув рукой на эстетическую сторону вопроса. Эд и ехать-то не хотел, полагая торжественную церемонию вручения раздутой до неприличия показухой, о чём он собственно и сказал Уинри. Но девушка была непреклонна. «Езжай и без награды не возвращайся, — сказала она ему. — Ты заслужил её». Если уж разбираться, — размышлял Эдвард, — мне много за что можно было вручить награду. Что-то раньше это никого не заботило. А тут вдруг целый ворох писем с вежливыми просьбами посетить церемонию. Чувствую, затея тут в чём-то другом, а я — так, предлог. В любом случае, вот он здесь, в назначенный день и в ожидании назначенного часа. Эд даже костюм нацепил, который Уинри нашла где-то в вещах бабули Пинако и который странным образом сел на него почти идеально. Будто всё работало на то, чтобы он приехал на эту злополучную церемонию. Осталось ещё чтобы звезды образовали на небе моё имя. Ну, чисто для полноты картины, — ухмыльнулся про себя Эдвард. Во второй половине дня к дверям гостиницы подъехал чёрный автомобиль. Спустя пару минут в номер постучался человек в строгом костюме, представившийся личным шофером Эда. — Церемония скоро начнётся, — сказал он. — Я доставлю вас к месту её проведения. Пожалуйста, пойдёмте. Вновь за окном плыли скучные центральские пейзажи. Какие-то люди куда-то шли, плыли по течению своих серых будней, не представляя о том, какие страсти порой разыгрываются за порогом их уютненького дома. Эд вдруг понял, что ему противно смотреть на них, и он откинулся на сиденье. Улица за улицей, поворот за поворотом, здания мчались навстречу, мотор монотонно гудел, а Эдвард безнадёжно боролся со скукой, одолевавшей его всю дорогу. В животе немного мутило. Ему хотелось поскорее домой. Наконец, машина остановилась напротив дворца правительства. Лакей услужливо открыл дверь автомобиля и замер, точно статуя, ожидая, пока Эдвард выйдет. Эд не стал утруждать его ожиданием. Площадь перед дворцом была полна народу, то и дело сверкали вспышки фотоаппаратов, со всех сторон сыпались вопросы, разобрать которые не смог бы человек даже с тончайшим на свете слухом. Эд шёл по ограждённой дорожке к дворцу, ему постоянно что-то говорили, фотографировали, изредка раздавались аплодисменты. В кои-то веки парень не пожалел, что нацепил этот дурацкий костюм. У дверей Эд обернулся. Напротив дворца высилась помпезная громада резиденции фюрера. Так близко. Грумман свёл счёты с жизнью всего в нескольких шагах от места, где сегодня чествовали ликвидаторов Каменного поветрия. Покачав головой, Эд прошёл в распахнутые перед ним двери. Наверное, он никогда не поймёт этих бумагомарателей. Его проводили до первого ряда и указали место. Гости ещё собирались, Эд пришёл одним из первых. Вскоре места рядом с ним заняли мужчины в парадной военной форме, на поясе каждого из них поблёскивала серебряная цепочка, уходящая в карман. Они все были государственными алхимиками. Потом на сцену вышел человек в элегантном фраке, свет в зале приглушили, и он заговорил зычным голосом. Он говорил об ужасной трагедии, постигшей Сенну, многочисленных жертвах, горе и утрате, почтил погибших минутой молчания и, в конце концов, перешёл к вручению наград. Тут он уступил место другому оратору, и на сцену вышел Мустанг. Он уверенной походкой прошествовал к трибуне и, выждав, пока овации и перешептывания смолкнут, начал речь: — Дорогие друзья! Уважаемые граждане Аместриса! Сегодняшний день посвящён светлой памяти жертв Каменного поветрия. По моей инициативе утверждён указ о присвоении этому дню статуса дня памяти и скорби, который будет ежегодно напоминать каждому из нас о трагедии, о погибших и о героизме, проявленном всеми ликвидаторами вспышки болезни и отрядом государственных алхимиков в частности. Меня долго просили назвать их имена, но в силу определённых причин я не мог этого сделать. И вот настал тот час, когда пришла пора сорвать все маски и явить стране её героев! Зал разразился бурными овациями. — Все они отправились в Сенну добровольно, без принуждения и, рискуя собственной жизнью, нашли способ избавить несчастных жертв поветрия от недуга. За это присуждаю каждому из них особую правительственную награду. Итак, встречайте… Пошли чьи-то имена, перечень заслуг, поздравления, болтовня, болтовня, болтовня… Эдвард сидел с каменным лицом, глядя на этот аншлаг с чувством самого собой разумеющегося хода событий. Откуда взялись все эти люди? Что они делали? Кто выписывал им награды? Эд не задавался подобными вопросами. Всё было и без того ясно. Назывались новые и новые имена. Люди вставали со своих мест, под гром аплодисментов поднимались на сцену, жали друг другу руки и преисполненные гордости крепили золотистые значки на грудь. Эд не знал никого из них, просто незнакомые люди, которых он видел первый и последний раз. Церемония близилась к завершению. Мустанг поднёс к глазам последний лист с приказом и немного охрипшим от долгого говорения голосом зачитал: — Эдвард Элрик. Дождавшись, пока Эд поднимется на сцену, он продолжил: — Приказом номер 7821а от имени правительства Аместриса торжественно вручаю господину Эдварду Элрику высшую правительственную награду за заслуги перед Аместрисом! Мустанг пожал Эду руку, извлёк из отделанной чёрным бархатом коробочки золотой прямоугольный значок с аместрийским гербом и закрепил его на груди юноши. — Зайди в мой кабинет после церемонии, — шепнул Мустанг, после чего снова пожал ему руку, жестом приглашая вернуться на место. Затем слово вновь взял мужчина во фраке. Он ещё раз поздравил всех с получением награды, долго говорил о заслугах бригадного генерала Роя Мустанга, курировавшего операцию, желал ему успехов по службе, заикнулся пару раз о напрашивающихся переменах в госаппарате, после чего наконец-то объявил о закрытии этого идиотского цирка. О погибших людях никто уже не вспоминал. Поначалу Эд хотел сразу же отправиться обратно на вокзал, чтобы не тешить и без того раздутое самомнение Мустанга. Но всё же передумал. Он никогда не хватался за справедливость оценки собственных действий, ему приходилось сталкиваться со всяким. Сейчас он руководствовался исключительно любопытством. Любопытно, насколько далеко может зайти неполковник в своей лжи. Кабинет Мустанга находился в резиденции фюрера, так что идти было недалеко. Эд уже готовился к привычной перепалке с охраной, как это обычно бывало при нештатных просьбах Мустанга зайти к нему в кабинет, но сегодня ему не выпала такая возможность. У самых дверей резиденции Мустанг сам нагнал его, без лишнего словоблудия проведя внутрь здания. — Я, признаться, не ожидал, что ты так просто придёшь, — сказал Мустанг, пока они шли пустыми коридорами. — Стало интересно послушать, что вы ещё скажите, полковник, — бесцветным тоном отозвался Эдвард. — Тебе не понравилась церемония? — Мустанг вставил ключ в замок и открыл дверь. — Располагайся. — Я давно привык к показухе, — вздохнул Эд. — Вопрос один: кто все эти люди? — Те, кто спас Сенну от болезни, — будничным тоном ответил Мустанг, усевшись за рабочий стол. — Вот как. Удивительно, как я оказался в этом списке, — Эд передвинул кресло из-за пустого стола и плюхнулся напротив Мустанга. — Людям нужны герои, а стране нужен сильный лидер и стабильность. — Мустанг сцепил на столе пальцы. — Смерть Груммана поставила оба этих условия на грань. Я действовал в интересах государства, иначе было нельзя. — Так вы себя оправдываете? — Именно. Политика — грязная вещь. — А вы, помнится, хотели стать фюрером, чтобы изменить Аместрис к лучшему, — покачивая ногой, произнёс Эд. Мустанг промолчал. — Ну, так что вы хотели мне сказать? Неполковник отодвинул ящик стола и вынул из него серебряные часы с цепочкой, на крышке которых был выгравирован герб Аместриса. — Это твои часы, — тихо произнёс Мустанг. — Государственные алхимики, ушедшие со службы, больше никогда их не видят. Для тебя сделано исключение. Я возвращаю их тебе, считай это персональной наградой за спасение Сенны. — Ух ты. Эд впервые не нашёл, что ответить. Он даже не знал, как реагировать. — Вижу, ты не особо рад, — сказал Мустанг. — Но большего предложить тебе не могу. — Если бы мне нужна была награда, — Эд взял часы и повертел их перед глазами, — я бы нашёл способ заявить о себе. — Не сомневаюсь. — Знаете, чем эти часы отличаются, ну, хотя бы от ваших? — Нет. Эд провёл пальцем по аккуратному шву, не позволяющему открыть крышку часов. Улыбнувшись уголками губ, он положил их на стол и запустил короткую трансмутацию. Вспыхнул серебристый свет, и шов на крышке пропал. — Смотрите. Эд открыл крышку и показал часы Мустангу. — «Не забывай 3.окт.10», — прочитал он. — Это дата человеческой трансмутации, которую мы с братом провели, чтобы вернуть маму, — пояснил Эдвард. — Глупая надпись, сделанная глупым ребёнком. Но она заставляла меня всегда помнить этот жестокий урок, что преподнёс нам Истина. — Что… это была за алхимия? Только что? — спросил Мустанг. — Я никогда не видел белого света у трансмутации. — Это то, что спасло Сенну, — ответил Эд. — И то, с чем я буду жить до последнего вздоха. — Какая-то особая школа? — Можно сказать и так. Это жертва, которую я принёс, чтобы спасти любимого человека. — Ты изменился, — помолчав, произнёс Мустанг. — Я больше не вижу перед собой наивного пацана, пытающегося спасти всех на свете. Эдвард горько усмехнулся. Он терпеть не мог признавать свою неправоту. — Вы тоже изменились, — негромко сказал Эд. — Вы больше похожи на того себя, который чуть не убил Зависть. Вы встали на опасный путь, полковник. — Я бригадный генерал, — не поднимая глаз, отозвался Мустанг.***
Уинри смахнула пот со лба и, поставив только что испечённый яблочный пирог на стол, устало оперлась о столешницу. За окном стоял погожий апрельский денёк. На деревьях распускались первые почки, и лёгкий ветерок разносил их сладковатый аромат по всему Ризенбургу. Сегодня девушка проснулась в отличном настроении, бьющая ключом энергия пробуждающейся природы невольно передалась и ей. Или дело было в том, что в этот день из Централа возвращался Эд после трёхдневной командировки? Уинри соскучилась по нему даже за столь недолгий срок. Его поезд должен был прибыть через два часа, времени оставалось не так уж и много. Она навела везде порядок, приготовила любимое лакомство Эда, осталось только привести в порядок себя. Что же надеть? Тут раздался стук в дверь. Уинри вздрогнула. Гостей она не ждала — неужели Эд приехал раньше? Девушка подошла к входной двери и, предприняв безуспешную попытку поправить растрёпанную причёску, робко спросила: — Кто там? — Уинри? — голос был знакомый, хотя девушка и не сразу узнала его. — Это я, Блайд. Открой, пожалуйста, я хочу поговорить. Вот так сюрприз, — пронеслось в голове. Блайда она не видела, пожалуй, месяца два. С тех пор, как его отец, господин Джордан, ушёл в неизвестном направлении, оставив на прощание лишь короткую записку, Блайд замкнулся в себе и перестал поддерживать общение с кем бы то ни было. Он почти безвылазно сидел дома, — по просьбе Уинри Эд восстановил жилище Джорданов с помощью алхимии, — и девушка мало-помалу перестала пытаться заговорить с ним. Хотя поначалу она чуть ли не по пять раз на дню наведывалась к парню, получая в ответ на все свои попытки глухое молчание. Эд тогда посоветовал ей оставить Блайда в покое, к чему в конечном итоге она и прислушалась. Поколебавшись, Уинри отодвинула засов и открыла дверь. Блайд глядел на неё отсутствующим взглядом, под глазами у него залегли тени, а лицо было бледным, как молоко. Увидь она его мимолётом на улице, должно быть, и не признала бы. — Привет, — немного нелепо произнёс он. — Здравствуй, — ответила девушка, не решаясь отчего-то распахнуть дверь шире. — Я долго думал… Прошу, пойми, я не хотел бы, чтобы наши отношения закончились так глупо. — Между нами не было отношений, Блайд, — произнесла Уинри, стараясь преподнести сказанное как можно мягче. — Тот поцелуй… был ошибкой. Ты ни в чём не виноват, но и изменить ничего не сможешь. — Уинри, я пришёл сюда, к тебе, потому что мне некуда было идти. Не говори таких слов. Пожалуйста. Я остался без отца. Узнал, что столько лет рос во лжи. Не лишай меня последнего лучика света, за который я хватаюсь. Если ты прогонишь меня, я не знаю, что сделаю. — Мне жаль, — искренне сказала девушка, и голос её дрогнул. — Прости, Блайд, я не могу дать того, о чём ты просишь. Мы можем дружить, общаться. Но не более. Я люблю другого человека. Блайд шумно выдохнул. Казалось, внутри него шла невидимая, однако оттого не менее жёсткая борьба; его лицо выражало боль и обиду. — Кого? — выдавил он наконец. — Кого ты любишь? Этого белобрысого? Он достоин больше меня? — Ты говоришь глупости, Блайд. Дело не в том, кто больше достоин… — Да его никогда рядом нет! — прокричал Блайд. — Всё то время, что я живу в Ризенбурге, он появился здесь лишь однажды. И даже сейчас — где он? Его опять нет! Уинри потупилась. — Скажешь, не так? — не унимался Блайд. — Ну, не так?! Его никогда не будет рядом, я знаю такой тип людей. А кончится всё тем, что в один прекрасный момент он просто исчезнет… как мой отец… не предупредив. И всё, что тебе останется в память о нём, жалкий клочок бумаги с прощальными словами… — на глазах парня выступили слезы. — Я же буду с тобой всегда. Я буду любить тебя, как единственную девушку на свете. Только не гони меня… Уинри тоже с трудом сдерживала слёзы. Сама не зная почему, она всегда начинала плакать, если рядом плакал кто-то ещё. Сейчас в довесок Блайд говорил вещи поистине грустные, а она никак не могла утешить его, только ещё больше опечалить. — Мы можем остаться друзьями, — с трудом произнесла она, — но не более. Давай просто дружить, Блайд. Парень посмотрел на неё, словно впервые увидев. По его лицу скользнула странная тень, истолковать которую Уинри затруднялась. Он стоял, тяжело дыша, и молчал. Девушка невольно попятилась, непонятные эмоции на лице Блайда пугали её. — Это твоё окончательное решение? — не своим, нарочито спокойным голосом спросил Блайд. Уинри не нашла силы ответить и лишь украдкой кивнула. Блайд склонил голову, утёр рукавом слёзы. Затем повернулся и, не проронив больше ни слова, поплёлся прочь. Девушка окликнула его, но тот не обернулся. Затворив дверь, она сползла по стенке на пол, закрыв лицо руками, и просидела так какое-то время. Из кухни доносился лёгкий аромат яблочного пирога. Из оцепенения её вырвал протяжный гудок, подобно призывной трубе разнёсшийся по всей деревеньке. Уинри, будто очнувшись ото сна, вскочила на ноги и бросилась в ванную комнату. Сегодня днём прибывал только один поезд, только тот самый. Сколько же она просидела у двери? Умывшись и кое-как наведя марафет, девушка опрометью кинулась в кухню, чтобы поставить уже остывший пирог обратно в духовку и немного подогреть его. Не успела Уинри перевести дух, как в дверь постучали. — Секунду, — крикнула она, сбиваясь с ног. Прильнув к двери, девушка сделала слабую попытку отдышаться и, чуть переведя дух, открыла дверь. — А спросить, кто, — проворчал Эдвард, в одной руке держа чемодан, а свободной опёршись на дверной косяк. — Ничему тебя жизнь не учит. — И тебе привет, — слегка обиженно сказала Уинри. Эд пробормотал что-то приветственное, разбавив это дело жалобами на усталость и жуткую некомфортабельность поездов, после чего ввалился в дом. Оставив чемодан на входе, он двинулся в направлении кухни, по пути расстегивая походный плащ, который сам себе и наалхимичил, как про себя говорила девушка, из лоскута ткани взамен старому. Уинри хвостиком последовала за ним. — Как… всё прошло? — спросила девушка, поняв, что сам Эд рассказывать ничего не собирается. — Да так, — буркнул парень, усаживаясь за стол. — Показуха, одним словом. — Он вынул из кармана серебряные часы и положил их перед собой. — Помнишь их? Ты единственная узнала, что написано на оборотной стороне крышки. — Ты что… снова стал государственным алхимиком? — Уинри почувствовала, как бегут по спине мурашки. «Его никогда не будет рядом, я знаю такой тип людей...» — тотчас ожили в голове слова Блайда. Эд ухмыльнулся, но затем снова посерьёзнел. — Не пугайся ты так, — произнёс он. — Мне вручили эти часы в знак признательности за мои действия в Сенне. — Эд бросил на них косой взгляд. — Маленький утешительный приз за то, что все лавры отошли Мустангу. Уинри вспомнила, как вскоре после окончания истории с Сенной во всех газетах писали про точно выверенные действия бригадного генерала Роя Мустанга, благодаря которым Сенну удалось спасти. Девушка сразу же возмутилась столь наглой лжи, но Эд тогда, отмахнувшись, сказал не обращать внимания. — Я думала, тебе было безразлично. — До тех пор, пока Мустанг не вручил мне эти несчастные часы, — раздражённо отозвался Эдвард, — оправдав свой поступок политикой. «Это ради страны», заявил он. Скотина. — Ты же всегда открещивался от славы, — хитро прищурившись, проговорила Уинри. — И всегда ненавидел, когда меня используют. Вопрос не в славе, даром она мне не сдалась. Вопрос в том, насколько низко могут пасть люди ради своих амбиций. — А мне он никогда не нравился, — закивала девушка, довольная, что её мнение о Рое Мустанге наконец-то разделяют. — Но в одном он всё же оказался прав, — вздохнул Эд, — хотя я много лет спорил с ним. Как же бесит… Уинри ждала продолжения, однако парень молчал. — И в чём же? — не выдержала она. — Хм? — В чём он оказался прав? — Всех не спасти, — сухо произнёс Эдвард. Дни возвращались в привычное русло, снова росли горы работы, Уинри часто задерживалась в мастерской до полуночи, без бабули приходилось туговато. Пинако обещала вернуться в следующем месяце, тогда станет полегче, а пока что оставалось только терпеть и ждать, ведь больше механиков в Ризенбурге не было. Эдвард устроился помощником дежурного по железнодорожной станции. Уинри не сомневалась, что долго он там не протянет — такая работа не подходила его нраву. Хотя он и изменился в последнее время. Стал более молчаливым и задумчивым, улыбался куда реже, старался не сидеть без дела. Даже когда у него был выходной, Эд либо помогал по мере возможностей Уинри в мастерской, либо находил себе ещё какое-нибудь занятие. Гиперактивность пришла на смену апатии, в которой Эдвард пребывал какое-то время после того, как они вернулись из Сенны. Он всегда отшучивался или менял тему разговора, когда Уинри спрашивала его, о чём он думает. Девушка и сама чувствовала себя не в своей тарелке после увиденного в том городке. Но она столкнулась лишь с малой частью того, через что пришлось пройти Эду. И Эд не выдержал. Уинри понимала это, но не могла помочь. Эдвард ушёл глубоко в себя, и пока он не примет произошедшее, ничто не могло ему помочь. Уинри поддерживала его, окружила заботой и старалась делать вид, что ничего не замечает. Это всё, что было в её силах. Оставалось только ждать. Ей не приходилось привыкать. Она ждала, сколько себя помнила. Ждала родителей. Ждала братьев Элриков. Ждала бабулю. Ждала, когда Эд вернётся к ней. Видимо, такова была её судьба… Как-то раз почтальон принёс небольшой свёрток, адресатом указывался Э. Элрик. Когда Эд вернулся с работы, Уинри передала ему посылку, и Эд, не утруждая себя ожиданием, сразу же распаковал её. Внутри оказалась потрёпанная книга, озаглавленная как «Ван Хоэнхайм. Научный труд о трансмутации человека», и коротенькая записка. — «Возвращаю обратно. Я захватила её с собой, когда выбиралась из комплекса. P.S.: Ты мне стоил половины всех моих нервных окончаний, но в то же время благодаря тебе я воплотила то, чего желала очень много лет. Так что мы квиты. С наилучшими пожеланиями, А.», — прочитал Эд. — Кто такая эта «А.»? — спросила Уинри. — Одна стервозная баба, приставленная за мной приглядывать кое-кем. — И где она сейчас? — насупилась девушка. — И знать не хочу, — откликнулся Эдвард.
