В тумане разума

Лучик бледного осеннего солнца скользит по лицу, щекочет его, возвращая Какаши в земной мир из мира грёз. Все тело просто ликует от такого продолжительного сна — первого за много месяцев. Какаши открывает глаза и видит перед собой незнакомый высокий потолок. Точно, он же в своей комнате в очередной лечебнице. Утренние воспоминания пушистыми котами юркают в медленно приходящем в себя мозгу. Сознание мягко возвращается в черепушку из неведомых радужных далей, улавливая посторонние звуки. Здесь так тихо — нет шума большого города — больница стоит на отшибе, что даже тихое шебуршание слышно. Какаши поворачивает голову набок и замирает: рядом с диваном, буквально в полуметре от него, сидит его товарищ из тумана, склонил голову — мокрые волосы подпрыгивают в такт её легким движениям, что-то усердно творит. Капли стекают с них, скользят по белой шее, прячась за воротом больничной одежды. Какаши протягивает руку раньше, чем успевает подумать, касается черных волос — Тоби весь подбирается, шарахается в сторону, поворачивая испуганный взгляд, но тут же оттаивает, в глазах смешинки, улыбается, придвигаясь ближе. — Доброе утро, Какаши-сенсей. Тоби делал журавлика, — он выпускает из рук сто раз смятый лист, не похожий ни на что конкретное, смущенно опускает глаза, бурчит: — не получилось. Он подползает к дивану вплотную и аккуратно прислоняет голову к краю: там сразу же расплывается мокрое пятно, слегка холодя бок Какаши. Он ёжится, машинально укутываясь поглубже в тёплый плед — это Тоби его накрыл? Улыбается, снова протягивая руку и легонько касаясь головы Тоби — тот жмурится, довольный, разве что хвостиком не виляет. — Доброе утро, Тоби. Я помогу тебе. Он поднимается с дивана, залезая в первый попавшийся шкаф, в котором — ожидаемо — обнаруживаются полотенца. Достаёт парочку, одно цепляя себе на плечо, а второе опуская на голову недовольно ворчащего Тоби. — Только сначала нужно тебя вытереть. Парень понуро опускает голову, позволяя вытереть себе волосы — Какаши промакивает шею, обращая внимание, что шрамы тянутся вниз — под футболку, выныривают на руке и правой стопе — снова босой. Он оставляет полотенце на голове Тоби, плюхаясь рядом на мягкий ковёр. Бумага тихо шелестит в пальцах, на стене размеренно тикают часы: уже почти двенадцать. Какаши складывает журавлика и протягивает его парню: — Вот и всё, — он ловит счастливую улыбку, которая теплом расползается по венам, мягко сворачивается клубочком где-то под рёбрами. Какаши выуживает из сумки принадлежности для душа и чистую одежду на смену, обходит номер по периметру: здесь гостиная, спальня с огромной и на вид очень удобной кроватью — жаль, он не дополз до неё сегодня — тело от кривляний на коротком диване немного побаливает; совмещенный санузел. Он заходит туда, прикрывая дверь, и машинально отмечает, что все комнаты здесь оборудованы шпингалетами с палец толщиной, в том числе и входная дверь. Он поступил опрометчиво, оставив ее открытой — мало ли кто мог проникнуть сюда, пока он спал. Какаши сбрасывает одежду в корзину для грязного белья, ловя свой взгляд в зеркале — сегодня он свеж и полон сил, даже почти не похож на зомби. Он шлёпает босыми ногами по кафелю, выкручивает вентиль душа, вставая под него. Горячая вода приятно бьёт по позвонкам, разливаясь по телу теплом, заводя все, еще до конца не проснувшиеся, органы и чувства. День обещает быть тяжелым и продуктивным: ему предстоит пока поверхностно перезнакомиться с персоналом, осмотреть клинику, и, под конец, зарыться в бумаги, чтобы составить первое впечатление об этом месте. На первый взгляд здесь достаточно мило, но что можно узнать, пройдя по спящему зданию в шесть утра? И нужно будет не забыть обговорить с Тоби границы: будет плохо, если он слишком сильно привыкнет к Какаши, которому через пару недель предстоит покинуть это место. Проблема лишь в том, что Хатаке уже сам готов забрать его с собой — его аура такая умиротворяющая, и что-то такое в нем есть, что заставляет Какаши чувствовать себя расслабленно в присутствии психа, о котором он пока совсем ничего не знает: и это странно, неправильно, опасно, в конце-концов, и совершенно недопустимо в рамках его работы. Он протягивает руку, выключая воду, вытирается, вставая напротив зеркала. Неспешно бреется и чистит зубы, одевается в свежие брюки и рубашку. Окидывает себя в зеркале цепким взглядом — ну прям сама солидность, нужно только раздобыть халат. Дверь сразу же поддается — раздумывая о шпингалетах, Какаши умудрился оставить ее незапертой. Он усмехается и выходит, практически сразу запинаясь обо что-то; удерживается на ногах, переводя взгляд вниз и сталкивается с уже такими привычными черными дырами. Обито сидит на полу, свернувшись в клубочек, снова подобрав колени и сложив на них подбородок. — Какаши-сенсей не закрыл дверь, и Тоби охранял его. Какаши протягивает парню руку, поднимая с пола, и другой ласково треплет его по волосам: прядки легко скользят сквозь пальцы, рассыпаясь черным шелком. — Спасибо, Тоби, но тебе не обязательно мне помогать, ты должен слушать медсестер и играть с друзьями. Тоби морщится, опуская голову, подходит ближе, утыкаясь Какаши в плечо — и от него снова волнами расходится тепло. — Тоби не нравятся лекарства и процедуры, — он хнычет, как маленький, и Хатаке снова гладит его по волосам, успокаивающе. — Тоби хочет еще поиграть с Какаши-сенсеем. — У меня сегодня много дел. Но если Тоби будет делать все, что от него хотят врачи, мы сможем поиграть немного вечером. Какаши роется в своей сумке, выуживая оттуда пару домашних тапочек с бульдожками, и ставит их на пол рядом с парнем. Отвечает на недоумённый взгляд: — Это мои любимые тапочки, надеюсь ты будешь их выгуливать, — командует, — обувайся. Они выходят из номера, Хатаке проворачивает ключ в замочной скважине, запирая дверь. Снизу раздаются голоса: клиника не такая уж и пустая, как кажется на первый взгляд. Тоби смущенно улыбается, о чем-то задумавшись. Выход с этажа тоже закрыт на магнитный замок — утром Какаши не обратил на это внимания, как же Тоби пробрался к нему? Они спускаются по ступенькам: на третьем этаже за закрытыми дверьми кабинеты врачей, ниже — процедурные кабинеты, столовая и переход в другой корпус, где содержатся больные. Тоби направляется туда, поднимает руку, машет на прощание: — Тоби принесет Какаши-сенсею апельсиновый сок с обеда. Хатаке улыбается, почесывая подбородок: он тысячу лет не пил апельсиновый сок, а ведь раньше, помнится, очень его любил. — Я люблю апельсиновый сок, но лучше выпей его сам, Тоби. Питаться нужно хорошо. Тот улыбается, скрываясь за дверьми в коридор: — Тоби знает, что Какаши-сенсей любит. Ему друг сказал.

*

Администратор суетится, рассказывая Какаши о клинике; сильно задирает нарисованные брови, виновато извиняясь за то, что не встретила его утром лично. — Ничего, — добродушно отмахивается он, надевая выделенный ему белый халат с такой же нашивкой на груди, как на одежде Тоби. — Я нашел себе проводника. — Правда? — Женщина растягивает губы в ярко-розовой улыбке. — Я рада, что все прошло хорошо. У нас здесь просто прекрасный персонал, замечательные врачи, медсестры и охрана, — сообщает она в эту улыбку. — Только, пожалуйста, будьте осторожны с пациентами. Какаши тоже улыбается — искренне надеясь, что его улыбка больше похожа на человеческую: — Ничего, я не первый год работаю с душевнобольными, вам не стоит за меня переживать. — Что ж, — администратор слегка расслабляется, но все равно продолжает суетиться и нервно заламывать руки. — Так вот, там у нас корпус, в котором больные проводят практически все время: семь этажей, четыре верхних выделены под палаты, на третьем столовая и комнаты отдыха, и нижние два заняты процедурными и кабинетами для осмотров. Мы предпочитаем не приводить их в этот корпус без надобности. Безопасность на высшем уровне: все двери доступны только по пропускам, без сопровождения врача или медсестры никто из больных не может проникнуть сюда. — Сколько всего больных и персонала? Женщина задумывается, прикидывая цифры в голове: — Сейчас порядка трёхсот пятидесяти больных, — отвечает, и Хатаке шокированно присвистывает. В информации, что была предоставлена Цунаде, было человек сто двадцать. Да, может отчет и полугодовой давности, когда только был заказан аудит, но чтобы вот так — увеличилось число пациентов практически в три раза — весьма неожиданно. — В Суне сгорела клиника и всех их больных перевезли к нам. — Она тяжело вздыхает, — так что мы тут просто зашиваемся и ваша помощь будет весьма кстати. Какаши открывает рот, чтобы сказать, что он тут, вообще-то, наоборот за тем, чтобы еще палок им в колеса насовать, если тут не все соответствует протоколу, но передумывает: захлопывает его, клацая зубами, на что откликается желудок — протяжным бурчанием. — Извините, — краснеет он. Женщина снова растягивает губы в улыбке: — Ничего страшного, пойдемте покажу, где ваш кабинет — туда уже доставили все необходимые на первое время бумаги, и провожу вас в столовую. — Спасибо, — Какаши благодарно кивает. — Кстати, когда я смогу поговорить с Цунаде-сама? Хотелось бы обсудить с ней порядок аудита. — О! — Розовые губы приобретают форму сморщенного колеса. — Вы не слышали? Цунаде-сама здесь больше не работает. Вместо нее теперь Орочимару-сама заведует клиникой.

*

Какаши размеренно жует свой рамен, старательно игнорируя чересчур пристальные взгляды и пытаясь не подавиться. За долгие годы практики он уже привык к тому, что отношение в разных клиниках кардинально различается. Где-то — зачастую в небольших сельских заведениях, — его принимают с распростертыми объятиями; где-то — настороженно; где-то — как здесь, с открытой неприязнью. Возможно причина в том, что за последние полгода им подкинули две с лишним сотни чужих пациентов и внезапный аудит, свалившийся на голову, приятным не назовешь. Он проглатывает последнюю ложку, опуская ее в тарелку и отодвигая от себя, и берет в руки коробочку с апельсиновым соком. Интересно, что за друг рассказал про него Тоби? Может Цунаде-сама? Надо будет вечером у него выяснить — по болтовне Тоби у него сложилось устойчивое впечатление, что она должна быть здесь. Хотя он все еще не знает его диагноза — неизвестно, что для Тоби происходит в реальности, а что — нет. Какаши закрывает глаза и на внутренней стороне век снова отпечатывается тонкое белое лицо, испещренное шрамами, но такое открытое и по-детски наивное. Во что бы им вечером поиграть? Может в карты, если это будет не слишком сложно для Тоби? Или побросать мячик во дворе? Там точно должна быть спортивная площадка. После обеда все-таки удается успешно познакомиться с парой врачей: Хошигаке Кисаме и Какузу. Оба — ученики Орочимару, которого до понедельника вроде как будет не застать; оба — такие же скользкие товарищи. Какаши хорошо помнил этого неприятного однокурсника Цунаде. Он даже немного порадовался, что приехал под выходные — будет время немного вникнуть в обстановку без пронизывающего змеиного взгляда, когда большинство врачей и персонала будет отдыхать. На выходных, как правило, остаются только медсестры, отвечающие за прием больными лекарств, кто-то из поваров, охрана, уборщики утром. Сегодня четверг, значит уже завтра вечером здесь опустеет. Хатаке зарывается в горы бумаг, что услужливо складировали на его стол: просто восемьдесят процентов того, что там написано, не соответствует весеннему отчету Цунаде. Какаши прекрасно помнит эту женщину: строгую и справедливую, настойчивую, властную и очень добрую — не зря Тоби с таким теплом о ней отзывался, даже цветы ей собрал. И тем более непонятно, почему ее отчет и бумаги, которые он видит сейчас перед собой — разительно отличаются. Несоответствия везде: в количестве пациентов, в бюджете, в квалификации врачей — среди тех, что остались — только пятеро имеют соответствующее образование. Протеже Цунаде уволились следом за ней — бумаги валяются в архиве, но наверх все эти сведения переданы не были. Поэтому Какаши и не знал, что его учитель здесь больше не работает. Он откидывается на спинку кресла — оно неприятно скрипит дорогой коричневой кожей; задумчиво трёт переносицу. Вместо того, чтобы гадать и ходить вокруг, да около, логичнее будет просто спросить. Какаши ковыряется в кармане брюк, выуживая оттуда мобильник, находит в списке контактов «Цунаде-сама», искренне надеясь на то, что она не сменила номер — они не связывались уже несколько лет. Внутри тревожно скребёт, когда включается голосовая почта: «Привет, это Цунаде! Говори, чего хотел, или смиренно жди, пока я не перезвоню. Если захочу.» — Цунаде-сама, это Хатаке Какаши. Я с аудитом, который вы заказывали в апреле, в вашей клинике. Говорят, вы уволились, но наверх соответствующих бумаг не поступало. Перезвоните, пожалуйста, как сможете, — он захлопывает телефон, разворачиваясь на стуле в сторону огромного — почти во всю стену, — окна, и задумчиво покусывает большой палец. Солнце уже почти скрылось, скользя последними вялыми лучами по земле, разжигая красный костёр на горизонте, окрашивая облака в кровавый. Птицы снуют туда-сюда, чирикая от подступающей прохлады, ищут себе место для ночлега. «Везучие», — хмыкает Какаши, возвращаясь к столу и снова зарываясь в нескончаемые стопки бумаг. Темнота разгоняется еле слышно потрескивающей настольной лампой, но глаза все равно режет. Хатаке потягивается на стуле, смачно зевая. Ладно, на сегодня хватит — на часах уже без пятнадцати десять, а ведь он еще обещал Тоби поиграть с ним вечером. Отбой у пациентов ровно в десять, но что-то подсказывает, что этот парень его не особо соблюдает, учитывая, что он шарится по окрестностям в пять утра и незаметно проскальзывает в закрытую зону с комнатами для персонала, в которой, судя по всему, сейчас ночует только Какаши. Он встает со стула, захватывая с собой папку с финансовыми отчетами за апрель — почитать перед сном; достает из-под стола пакет с сэндвичами и двумя коробочками сока, которые он купил на ужин — интересно, а какой сок любит Тоби? Хатаке легко выскальзывает из офиса: странно, но на двери нет замка, хотя, в принципе, на этот этаж все равно не пройти без ключ-карты. В коридоре тихо и темно — только в самом начале, перед лестницей, горит одинокая лампа, распуская вокруг себя ореол люминесцентного света. Стеклянная дверь тихо пикает, выпуская его на лестницу; он поднимается на этаж, снова прикладывая карту к считывателю — здесь тоже пусто и тихо: Тоби еще нет. Или, может, он уже приходил, и ушел, не дождавшись его? Все-таки надо было договориться на конкретное время. Ключ звонко клацает, проворачиваясь в замке, и Какаши заходит внутрь, прикрывая за собой дверь. Тянется к щеколде и, помешкавшись, оставляет ее открытой. Вдруг Тоби придет, когда он будет в душе? Он присаживается на пол рядом с сумкой — черт, надо было сходить в машину за остальными вещами, но уже как-то не хочется; тянется к молнии, но она и так открыта — видимо не закрыл утром. Откидывает крышку, ковыряясь в белье, выуживает чистые трусы и футболку со штанами для сна: спать еще одну ночь в неудобной рубашке и брюках с ремнем — не улыбает. Тапочек нет — точно, он же отдал их утром своему новоиспеченному товарищу. Когда душ принят и Какаши листает финансовые отчеты, развалившись на диване в гостиной — Тоби все нет. Он переводит глаза на часы — почти двенадцать: если не пришел, то уже, наверное, не придет. Убирает сэндвичи и сок в холодильник — есть одному как-то совсем не хочется. Косится на дверь: закрывать? Плевать, вряд ли кому-то понадобится вломиться к нему в комнату и ковыряться в его нижнем белье. Какаши хмыкает, оставляя щеколду на входной двери открытой, и вырубает верхнюю люстру, оставляя бра на стене: мягкий свет рассеивается вокруг, доставая только до дивана — остальная часть комнаты скрыта во тьме. Он подхватывает отчет и сумку с вещами, направляясь в спальню, падает на кровать — она оказывается слишком уж мягкой, и еще долго читает, прислушиваясь к звукам в гостиной, но так ничего и не слышит, пока поверхностный сон не окутывает его, увлекая в свой серый мир.