В тумане разума

Какаши роется на столе, раскидывая документы в разные стороны: где этот чертов запрос на аудит? Это определенно были бумаги за апрель: он перечитал их раз двадцать, пока ехал сюда. Слышал, что они долго шли до главного управления, потом нужно было выделить время и специалиста для проверки, и поэтому он приехал только сейчас. Но не могли же они идти два с половиной года? Какаши нервно спихивает мешающую коробку со стола — она грохает об пол, шелестит, рассыпаясь какими-то документами. Запроса здесь нет — может в комнате? Он зарывается пальцами в волосы, тянет в разные стороны, пытаясь привести себя в чувство, прогнать это омерзительное тянущее ощущение где-то в кишках. С каждой минутой здесь все более неуютно, он уже жалеет, что не достал шокер сразу же, как подумал про него. Все-таки атмосфера в психбольницах соответствующая, и нередко развивает параноидальные мысли, но шестое чувство подсказывает, что в этот раз все на самом деле не так, как должно быть. Правда ли, что Цунаде не работает здесь уже два года? Тогда кто послал запрос? Там везде стояли ее подписи — в этом Какаши уверен. Да, информация совершенно не соответствует предоставленной в клинике, но если учитывать, что прошло не пол, а два с половиной года — это бы все объяснило. Что, черт возьми, здесь происходит? Он снова поднимается на этаж: на лестнице тихо, одинокий мотылек бьется в гудящую лампу, не в силах совладать с желанием быть к ней как можно ближе. Стук, стук, стук. Раз за разом. Какаши взмахивает рукой и он испуганно отлетает, через несколько секунд возвращаясь обратно. Кто знает, если бы он понял, что это тепло иллюзорно, опасно, может сжечь — и сожжет его — дотла, — он бы остановился? Прекратил бы биться о разделяющую их стену? Мотылёк глуп и безрассуден, глух к голосу разума и действительности. Ключ проворачивается в замке со знакомым лязгом, Какаши проходит в уже почти тёмную комнату, включая свет: тот разливается вокруг бледно-желтым, холодным облаком. Роется на диване, заглядывает под него, оглядывает кровать, распахивает чемодан: документов нигде нет. Какаши закрывает глаза, до щиплющей боли сжимая пальцами переносицу, и снова начинает считать: раз, два… Снова не помогает успокоиться. Он заглядывает в чемодан, нащупывая внизу пакет с трусами, достает его, разворачивает, высыпая содержимое: кроме белья там ничего нет. Вот это уже чертовски отвратительно, откровенно стрёмно: он помнит, как клал его сюда, он всегда кладёт чертов шокер в чертов пакет с трусами. Какаши садится на пол, откидываясь на боковину кровати, трёт виски: ладно, в машине еще две сумки, может сунул куда-то не туда в этот раз. И документы поди там, а он все себе накрутил и надумал. Это все обстановка: скопившиеся в белых стенах боль, неуверенность и страх, призраки неупокоенных психов, кружащие в воздухе — невидимые, но такие сейчас осязаемые. Какаши не впервые накрывает этакой аурой «психушки», но почему-то сейчас как будто бы душнее, чем обычно. Почему-то сейчас хочется просто повернуть ключ на три оборота, забраться в кровать, с головой накрывшись одеялом, сквозь его ватную толщу прислушиваясь к звукам снаружи. Некстати вспоминается умиротворенное мурлыканье Тоби, и Какаши сжимает зубы так, что они словно трескаются, хрустя под сводом черепа: его тоже хочется увидеть прямо сейчас — убедиться, что он жив, и тот несчастный застреленный мальчишка — кто-то чужой, незнакомый. Сам факт убитого пациента — вопиющ, подозрителен, и явно требует тщательного расследования. Но именно сейчас Какаши просто надеется, что это не Тоби. Он выходит из номера, снова запирая дверь: на лестнице все так же гудит лампа, подсвечивая обугленный труп мотылька на полу. В воздухе становится чуточку меньше кислорода — чуточку теснее в хороводе кружащих здесь душ. Спускается по лестнице, тихо и бесшумно. Застывает на втором этаже, прикладывая пропуск к замку. Свет, как обычно по вечерам, везде выключен; в столовой пусто: только автоматы с кофе и снеками мерно жужжат в углу. Какаши проходит дальше по длинному переходу, подсвеченному лишь светом стоящей в небе луны, проникающим сквозь панорамные окна перехода. Дверь во второй корпус встречает агрессивным красным огоньком — он кажется даже ярче, чем все остальные. Какаши прикладывает карту: раздается тихий писк и… Ничего. Он трёт карточку о штаны и прикладывает еще раз: писк и ничего. Его карта не позволяет попасть в корпус с больными. На ресепшене опять никого: Какаши переводит взгляд на часы над стойкой — почти десять, скоро во втором корпусе протрубят отбой. Внутри дёргает пропитанное надеждой: может сегодня, после пересчёта и вечерних лекарств, Тоби все-таки придет? Нужно поторопиться. На стоянке тоже никого: машина Какаши и всё тот же серый фольксваген — интересно, на нем вообще ездят? Какаши подходит впритык, заглядывает в тёмные окна: какая-то книга на пассажирском сиденьи и недвижимо висящая игрушка уродливого червяка на зеркале заднего вида. Так же серо и неприметно, как и снаружи. Какаши оглядывает почти пустую стоянку, путающуююся в свете двух тусклых фонарей и снова теряется в собственных размышлениях: где машины остального персонала, охраны, в конце-концов? Слишком уж тут пусто. Надо будет завтра обойти территорию. Холодный ветер поднимает на теле снопы мурашек: Какаши даже жалеет, что не накинул ничего, и выскочил на улицу в одном халате на рубашку. Он размашисто шагает к машине: никак не успокоиться, пока в руку не ляжет привычная пластиковая рукоятка шокера. Сигналка услужливо пиликает, открывая замки, и он достаёт сумки из багажника, кидая на заднее сиденье и устраиваясь рядом. Одежда, всякие мелочи, какие-то документы по прошлому делу: у него вторая командировка подряд. И чертового шокера нет. Какаши бьет кулаком в подголовник переднего пассажирского кресла. Это все чертовски ему не нравится. Мог ли кто-то вытащить его из его номера? В первую ночь он оставил дверь открытой. Тоби? Или заходил кто-то еще? Ночной бугай? Или уборщица? Да и, в конце концов, раз у нее есть ключи, значит их не проблема достать и кому-то другому из персонала. Какаши трёт глаза, переползая на сиденье водителя. Нигде вокруг не видно документов. Он открывает бардачок — там тоже только всякое барахло. Какаши ковыряется в нём, выуживая из закромов старый небольшой швейцарский ножик: вряд ли он им воспользуется, но металлическая тяжесть в кармане немного успокаивает, приводя мысли в порядок. На приборной панели лежит оставленная вчера пачка сигарет: Какаши вытягивает одну, подкуривая, выдыхает едкий запах в окно, разглядывая завядший одуванчик у стекла — становится еще чуть спокойнее. Достаёт телефон, набирая рабочий начальника — гудки сменяются голосовой почтой, он обрисовывает в двух словах ситуацию: увольнение Цунаде-сама, несоответствие информации в запросе с предоставленной в клинике, недоступность корпуса с пациентами, оружие и так далее. Скорее всего до понедельника никто это сообщение не прослушает, но как подушка безопасности сойдёт. Черт его знает, что произойдет за выходные: всего два дня в этой клинике тянутся практически бесконечно. Вокруг — почти темнота, рассеиваемая лишь тусклым светом стоящих в отдалении фонарей. Здесь — в машине — существенно спокойнее, чем внутри клиники, словно даже мысли становятся четче. Какаши тушит окурок о пепельницу на двери и мягко прикрывает ее. Снова тянется к пачке, выуживая еще одну: в голове явно прояснилось. Боковым зрением он замечает какое-то движение, и успевает повернуть голову аккурат в тот момент, когда тень легко перескакивает через забор. Диафрагма поджимается таким спазмом, словно собирается распылить вокруг раздробленые хрящи гортани. Тоби? Какаши закашливается дымом, поворачивая ключ в замке зажигания: если это был он, то может удастся, наконец, нормально поговорить. И успокоить расшатавшиеся за сегодняшний день нервишки — мысли о застреленном пациенте не отпускают. Машина плавно выезжает со стоянки, охранник без вопросов открывает шлагбаум, снова не озадачившись тем, чтобы даже заглянуть внутрь: сидит, уткнувшись в телек, и даже бровью не ведет, клацая на кнопку. Отдалённой галочкой записывается все-таки повнимательнее ознакомиться с его резюме. Какаши невесело хмыкает: классическое развитие паранойи — приписывание подозрительных действий всем вокруг. Дальний свет выхватывает фигуру, одиноко бредущую по дороге, уже через несколько минут. Какаши сигналит — человек вздрагивает и замирает, оборачиваясь: это точно Тоби — стоит, приложив руку к глазам, щурится от яркого света. Из груди Какаши вырывается расслабленный выдох: слава богу, с ним все хорошо — как знал, что зря переживает — Тоби неуловим. Какаши съезжает на обочину, переключая свет фар, выходит из машины и, с покалывающим на кончиках пальцев успокоением, направляется в сторону все еще замершего товарища. — Тоби, — зовёт он, привычным жестом разводя руки в стороны, ладонями вперед. — Это я, Какаши-сенсей. Парень в ответ слепо хлопает глазами, пока Какаши не подходит достаточно близко: разглядев его, он шарахается, как от пощёчины, и резко пятится назад, запинаясь, растягивается на дороге. Какаши подскакивает к нему, наклоняясь — тот сжался в комочек, трясется, как осиновый лист, и глаза — наполнены ужасом. В голове лихорадочно роятся мысли: черт, что могло его напугать? Какаши оглядывает себя и стаскивает больничный халат, откидывая в сторону. Снова поднимает руки: — Тоби, успокойся, мы друзья. Я Какаши — друг Цунаде-сама, помнишь? Черноволосый испуганно смотрит на отброшенный в сторону халат, молчит, сжав зубы до хруста. Какаши протягивает руку и легонько касается его плеча: оно ледяное. Переводит взгляд вниз — снова босиком. — Пойдём, я отвезу тебя в тепло. — Мотает головой в ответ. — Может хочешь вместе собрать цветы для Цунаде-сама? Тоби резко расслабляется — улыбается, и у Какаши отлегает от сердца. — Хочу. — Тогда сейчас я принесу тебе что-нибудь накинуть, чтобы ты не замерз и мы пойдем вместе, идёт? Черноволосый согласно кивает, усаживаясь на дороге в подобие позы лотоса. Склоняет голову набок, разглядывает изучающе. Он не помнит Какаши и боится врачей — еще два факта в копилку фактов о нём. Какаши подходит к задней двери машины, благоразумно не трогая откинутый халат, вытаскивает из сумки два свитера — себе и Тоби и спортивные кроссовки — единственное, что вообще осталось из обуви, помимо того, что обуто на нем самом. Обходит машину, ковыряясь в бардачке выуживает фонарик — слабый, но для недолгой прогулки не глубоко в лесу — сойдет. Возвращается назад, протягивая свитер Тоби и ставя кроссовки на асфальт рядом с ним. Тоби послушно обувается, долго ковыряясь замерзшими пальцами в шнурках, но от помощи отказывается. Поднимает руки, натягивая свитер и больничная рубаха приподнимается, в свете фар обнажая тонкую талию, с одной стороны изрезанную шрамами, а с другой — покрытую россыпью ярко-фиолетовых, явно свежих, синяков. Какаши указывает на них, мягко интересуясь: — Тоби, ты ударился? Глаза удивленно расширяются в ответ; Тоби оглядывает синяки с подозрением, но они быстро перестают его интересовать: натягивает свитер сильнее, заправляя в штаны. — Не ударился, так и было — Тоби таким родился, — он явно уклоняется от непонятного вопроса про синяки и говорит про шрамы, но, в общем-то, это тоже выглядит сомнительно: шрамы явно получены давно, но не при рождении. Черт побери, почему Какаши не хватило мозгов все-таки найти его историю болезни? Он протягивает руку, помогая парню подняться, и они спускаются с дороги в пролесок, шелестя галькой под ногами. — Далеко идти? — Какаши кутается в свитер — осенний ветер проникает и под него, надо было накинуть курточку. — Нет, тут рядом, — слышится в ответ. И действительно, стоит им всего минут семь побродить по лесу: Тоби явно не помнит дорогу досконально, пару раз сворачивая не туда, — и в конце-концов они выныривают на небольшую полянку, покрытую цветами. Луна ярко светит в небе, и Какаши выключает фонарик — он здесь не нужен. Тоби присаживается в траву, начиная разглядывать цветы и Какаши садится рядом. От земли идёт тепло — здесь явно проходит теплосеть, поэтому и цветы все еще растут. — Какие нужно собирать? — спрашивает. — Синие, — Тоби срывает василёк, протягивая ему. — Цунаде-сама такие нравятся. Они в тишине собирают цветы, пока Какаши не решается спросить: — Тоби, а когда ты в последний раз видел Цунаде-сама? — Давно, — внутри проскальзывает холодок. — Но друг Тоби иногда ее встречает и передает цветы. Хатаке делает глубокий вдох-выдох — он совершенно, тотально спокоен. Если он занервничает, то Тоби занервничает вместе с ним и снова замкнётся. — Где? — Он не говорит. — А я могу познакомиться с твоим другом? Тоби отрицательно крутит головой. — Он очень занят. Приходит только по делу. Какаши расстроенно вздыхает: — Я просто очень соскучился по Цунаде-сама, — конечно же, мягкое сердечко Тоби оттаивает мгновенно. Он протягивает руку, ласково гладя Какаши по плечу. — Хорошо, я спрошу у него. Осенний ветер гнет макушки деревьев, где-то вдалеке глухо ухает сова, и Какаши чувствует себя так умиротворённо — словно собирать цветы посреди ночи с психом — это самое естественное и нормальное времяпрепровождение. Он хмыкает своим мыслям и Тоби заинтересованно переводит на него глаза. — Какаши-сенсею смешно? Хатаке плавно качает головой: — Я просто рад, что с Тоби все в порядке. Сбегать из клиники опасно — слышал, что случилось сегодня ночью? Черноволосый испуганно поджимается, закусывает губу так, что шрам на ее правой половине натягивается, разрезая ее чуть ли не пополам. — Такое часто бывает. Это Такеда, он был добрым с Тоби. Но он сбежал с процедур — а никому нельзя сбегать с процедур, Тоби так никогда не делает. Тоби выходит только когда уверен, что никто его не хватится и перемещается по клинике, как призрак. Хатаке передергивает плечами, вспоминая ауру этих самых призраков в клинике: снова становится не по себе. Тоби встает, любуясь собранным букетиком: он словно рассеивает вокруг мягкий синий свет. — Красивый, — Какаши встает следом. Они медленно идут обратно к машине, и с каждым шагом внутри Какаши снова просыпается психоз, шевелится, касаясь холодными щупальцами органов. Хочется просто сесть в машину вместе с Тоби и укатить от этой клиники куда подальше. Да уж, ну и накрутил он себя. Черноволосый без вопросов юркает на переднее сиденье, скидывает кроссовки, подбирая ноги под себя. — А можно Тоби прийти поиграть с Какаши-сенсеем завтра? Хатаке постукивает пальцем по рулю, раздумывая: если даже и не к нему, он все равно может сорваться куда-то еще, а так хотя бы будет под боком, да и, может, расскажет еще что-то полезное. — Приходи, — улыбается. — Комната 414 в первом корпусе, запомнишь? Тоби расплывается в ответной счастливой улыбке: — Конечно! В выходные Тоби ничего не забывает. Когда машина мягко паркуется на уже привычное место, Тоби стягивает свитер, выходит, забирая цветы с бардачка. Кивает на прощание, но замирает в нескольких шагах, что-то вспомнив, оборачивается. Возвращается, рывком крепко прижимаясь к замершему Какаши — от него волнами струится успокаивающее тепло. — Спокойной ночи, Какаши-сенсей! — уходит, а внутри наконец-то снова становится спокойно. — Спокойной ночи, Тоби.