В тумане разума

Кровать прогибается под его весом — маленький Какаши испуганно поджимает ноги, пытаясь не соприкасаться с холодным телом. Жмурится до ярких звезд на изнанке век, но это не помогает — стоит ему двинуться чуть ближе, как глаза против воли распахиваются, словно их держат открытыми силой. — Привет, — хриплый голос проникает в подкорку иглами, колет, скребет, раздирает череп изнутри в кровь. — П… Привет, — Какаши шепчет, но кажется, что слышно везде: эхо разносит фразу, разбивает о тёмные стены в крошево, в пыль, которая может проникнуть куда угодно. Он смеется в ответ, надменно склоняет голову и поворачивается — красные глаза выбивают почву из-под ног, лишают дыхания, выворачивают душу наизнанку. — Ты, я смотрю, хорошо устроился, да? — Смеётся хрипло и от этого снова режет ножами. — Счастливчик. — Наклоняет голову — красные глаза скользят по телу. — Нравится ковыряться в чужих мозгах? — Я не… — Какаши говорит, но звука нет: глотка лишь судорожно поджимается, выпуская наружу только жалкий несвязный писк. Он смеётся в ответ: — Неужели? Тогда почему Я здесь? — Протягивает руку и холодная кисть смыкается вокруг лодыжки, промораживая до костей, расползается инеем по сухожилиям, вглубь. — Боишься меня? Чувствуешь себя виноватым? На эти вопросы нет ответов. Часы на стене мерно тикают, отсчитывая секунды до конца этого ужаса, но он никак не заканчивается: ощущение, словно застрял в нём навсегда — сердце испуганно трепыхается, скованное страхом, словно льдом. Какаши хочет ответить, хочет сказать, что все неправда, хочет рассказать про то, что случилось дома, про то, как скрипели перекрытия, когда бездыханное тело качалось на нём. Скрип-скрип, скрип-скрип. Он смеётся в ответ не озвученным мыслям: — Тогда тем более жаль, что ты не поехал с нами, не правда ли? Всего этого не пришлось бы видеть. А я ведь звал тебя. А он и правда звал. «Будет весело, не будь таким занудой». «Эта поездка все изменит: я признаюсь Рин и попрошу ее всегда быть вместе со мной». «Если ты будешь рядом, я посвящу тебя в рыцари, которым дозволено видеть меня в самые счастливые моменты и переживать их со мной». «Придурок», — подумал Какаши тогда. — Придурок, — говорит Какаши сейчас, царапает словами пересохшее горло. Он ухмыляется — широко, счастливо. — Тогда почему же я здесь? — Встает, — кровать выпрямляется, избавившись от чужого веса. Становится еще холоднее, чем когда ледяное тело жалось к нему. Какаши дёргается, хватая гостя за руку. — Постой, — шепчет, и голос теряется в пульсации в висках. Тук-тук, тук-тук, — Какаши кажется, что его сердце бьется в ушах. Руке мокро и скользко — тонкое запястье, зажатое в его кисти влажно течёт. Какаши опускает глаза: в черно-белой вселенной красные не только те глаза. Между пальцев струится ярким, алым. Капает на пол, растекается лужей, режет глаза цветом. Он вздёргивает голову вверх, сжимает руку сильнее: но там ничего нет — только течёт густым. Покрывает пол, волнами бурлит у бортика кровати, плещется всё выше и выше. Какаши подскакивает на ноги — но они проскальзывают на уже влажной кровати. Падает и вокруг взметаются ярко-красные брызги. — Я не виноват! — кричит. — Там было не лучше! — стонет. — Прости! — Почему ты извиняешься, если не виноват? Какаши оборачивается — но там тоже только красная волна. Хлещет по лицу, заставляет глотать соль и железо. — Прости! — плачет, но давление внутри не пропадает. Растёт с каждой минутой, с каждой секундой, того и гляди разорвет голову в фарш. — Прости, Обито! Я не знал!!! Смех слышен из ниоткуда и отовсюду одновременно. — Знал. — Хмыкает. — Я говорил тебе. И он действительно говорил. Но Какаши не поверил и остался дома. Скрип-скрип. Скрип-скрип. Отец не выдержал своей непосредственной вины. И если бы Какаши тогда ослушался его и поехал с друзьями — всего этого можно было бы избежать. Скрип-скрип. Скрип-скрип.

*

Утро встречает мелодичным пением птиц и раскалывающейся головой. Свет немилосердно бьет в закрытые веки, пробираясь под них, словно кто-то пытается вкрутить туда шуруп. Боль пульсирует, растекается по телу неприятными волнами. Какаши переворачивается набок, заворачиваясь в одеяло, как в кокон: глаза перестает резать, но головная боль не проходит. Снова этот сон: за последние пятнадцать лет он снился ему несчётное количество раз. Но каждый раз он просыпается вот так: с заходящимся в ушах сердцем, со слезами на глазах, которые невозможно сдержать — это не физическое, они рвутся откуда-то глубже, из сердца, из души. Внутри такой осадок, что на зубах, кажется, скрипит песок. «Это снова просто сон», — говорит Какаши себе, открывая тюбик пасты и намазывая ее на щетку. «Это всего лишь сон», — думает, заваривая кипятком кашу на завтрак. «Никого из них больше нет», — шепчет под нос, вглядываясь в несмело выныривающее из-за горизонта светло-желтое солнце. «Я говорил тебе», — доносится сзади. Какаши вздергивает голову, оборачиваясь — но там никого нет. Никого из них больше нет.

*

Рассветный туман снова стелется снаружи, окутывая ступеньки на выходе из первого корпуса. Единственные две машины на стоянке одиноко вязнут в скрывающей их по двери мгле. На улице холодно и влажно: воздух оседает мокрыми каплями на коже, конденсируется, собираясь полностью покрыть Какаши водной оболочкой. Охранник на воротах сосредоточенно пялится в маленький черно-белый телек. — Хуано, как ты мог? — Плачет большегрудая блондинка: ее звонкий голос разносится над стоянкой, звенит, отражаясь от голых стен здания. «Я думала, что особенная для тебя», — проскальзывает в мозгу, пока Какаши подкуривает сигарету зажигалкой, вяло позволяющей извлечь из себя огонь из-за влажности вокруг. Он трёт глаза свободной рукой, направляясь вдоль здания в сторону второго корпуса. — Я думала, что особенная для тебя! — С придыханием плачет девушка, откидываясь на диван с кучей подушек и трагичным жестом прикрывая глаза. Туман стелется и стелется — Какаши опускает взгляд и следит за тем, как он плещется у колена белесой мглой. Темный забор вышагивает из белого марева. Звонкие голоса доносятся из-за забора, так, словно он сейчас на школьной площадке. Сейчас где-то половина восьмого, так что на улице скорее всего те, кто уже успел выпить утренние лекарства и позавтракать, те, кому позволено выходить. Сегодня суббота, так что правила допускают прогулки — так обычно во всех клиниках. — …ты бы его видела! Высокий, красивый! Волосы как солнечная пшеница, тело, как у Давида! Даже разговоры напоминают школьные. Какаши улыбается, скашивая глаза в бок: на сложенных друг на друга плитах сидят две девушки: вещает та, что с чуть выцветшими розовыми волосами — видно, она здесь совсем недавно. Ее подруга улыбается, встряхивая блондинистой гривой: — С чего ты взяла, что он тебе лапшу на уши не вешает? — она запрокидывает голову и звонко смеется. Розоволосая склоняется ниже, прикрывая рот ладошкой, громко шепчет — не в силах сдержать эмоции: — Он приходил сегодня ночью, — лыбится во все тридцать два на офигевший взгляд подруги: — мы сидели прямо на этих плитах! — она осматривается по сторонам, задирая рукав, — смотри, что он мне подарил! — На запястье тонкий браслет-бижутерия с небольшими фигурками животных. — Это я ему как-то сказала, что мне нравятся слоны! Она довольно смеется и ее подруга чуть завистливо поджимает губы: — Ты прям счастливица, Сакура, даже в такой ситуации тебе подфартило получить что-то в копилку! Не забудь выплюнуть это в лицо своему отцу, когда тебя отсюда выпустят! Девушки звонко смеются и Какаши прикрывает глаза, вдыхая морозный воздух: кажется, словно он где-то в далеком-далеком прошлом, просто прогуливается по школе. До того, как «Поехали, будешь моим свидетелем, когда я предложу Рин встречаться!». До того, как «Поехали, мы же школьники, а школьники должны отдыхать». До того, как «Твой отец ведет себя странно, он так сильно ненавидит Минато-сенсея, что это пугает». До того, как: «Я говорил тебе». — Я говорил тебе, — Какаши оборачивается, но истекающая кровью тень уже растворяется в белёсом тумане. На баскетбольной площадке парни в бледно-голубых больничных пижамах гоняют мяч. — Я говорил тебе, — плавно скользит в мозгу, мягко отходя в фон, как и последние пятнадцать лет. — Я говорил тебе. Кто-то теряет мячик. Тунц-тунц-тунц, — скачет в сторону. Я говорил тебе. Говорил тебе. Говорил тебе. Мячик ударяется о решетчатую сетку и Какаши отворачивает голову. Я говорил тебе.

*

Помимо огороженной площадки для выгула пациентов, за вторым корпусом обнаруживается стоянка, также окруженная забором с мотками колючей проволоки поверху: просто так не перескочить. Вместо шлагбаума ворота, охранник выходит из своей будки, приветственно кивая. — Простите, Хатаке-сенсей, второй корпус закрыт для посещений на все выходные. В понедельник администратор обязательно проведет вам экскурсию по нему. У мужчины цепкий взгляд, напряженная спина и рука, мягко покоящаяся на кобуре с оружием. На груди нашивка с красным облаком и инициалами — видимо эмблема этих самых наёмников. За его спиной в будке сидит еще один, делает вид, что смотрит телевизор, но Какаши явственно ощущает его взгляд из-под полуопущенных век. — Ничего страшного, — растягивает губы в улыбке. — Я просто прогуливался. Он разворачивается и идёт обратно, спокойно и размеренно, все еще чувствуя на спине две пары глаз.

*

Белый утренний свет завис в воздухе, открывая невыспатому взгляду полный разгром — Какаши был не в себе в поисках запроса, который, кстати, так и не нашел. На полу — рассыпанная коробка, с делами, из которых выглядывают фотографии с номерами. Какаши берет первую — «Аясе Том. Диагноз: шизофрения». Он копается в тех, что в самом низу — папки с именем «Тоби» ожидаемо нет. Если это его имя, то какая у него фамилия? Ладно, все равно придется просмотреть всех: Какаши берет охапку папок сверху, поудобнее перехватывая их, и выходит на лестницу. В первом корпусе снова тишина: серьезно, если бы не охранники и пациенты на площадке, Какаши бы решил, что он тут вообще один — первый раз сталкивается с настолько тихим местом. Мозг все-таки скрипит шестеренками и Какаши снова возвращается в кабинет, выуживая из низа папку «Такеда». Кто бы ни был этот парень, он может хоть немного пролить свет на творящееся здесь Хатаке возвращается к себе в номер, плюхаясь на диван. Хочется есть, но уже так лениво вставать обратно, так что он просто зарывается в бумаги, отвлекаясь. Открывает папку с застреленным парнем и вздрагивает, так, что она выпадает из слабой хватки, рассыпается по полу страничками. «Такеда Уи. 21 год. Олигофрения, умеренная степень.» Какаши закрывает глаза и сильно трёт лицо руками. Какого черта? У пацана интеллект был на уровне шести-девяти лет, он при всём своём желании не смог бы быть настолько опасным, чтобы за ним посреди ночи пришлось посылать толпу опасных дядей с пистолетами. Да его конфеткой или игрушкой помани — сам запрется в своей палате. И с «посреди ночи» — непонятный момент. Когда Ли Ю Кей осматривал его номер — было часа три. Тоби сказал, что Такеда сбежал с «процедур». Что еще за «процедуры» посреди ночи? И вообще, как бы он проник в первый корпус, если все двери на электронных замках, а переход во второй корпус недоступен даже для карты самого Хатаке. Хотя Тоби вон как-то проходит — тоже зависший в воздухе вопрос. Такое чувство, что он смотрит не в ту сторону, где-то сзади — четкая и понятная картина действительности, но Какаши упрямо вглядывается не туда. Вопросы, вопросы, вокруг одни вопросы: сплетаются в тугой клубок, путаются между собой. Кажется, потянешь за одну ниточку — и на тебя свалится еще тысяча таких клубочков, свяжут по рукам и ногам, перетянут всего — не вырвешься. Дверь едва слышно скрипит, рывком выводя из размышлений. Какаши вскидывает голову и натыкается на черноволосую макушку, медленно просовывающуюся в дверь. — Боже мой, Тоби, ты меня напугал, — улыбается, когда гость замирает, поднимая на него светящийся взгляд. — Заходи. Тоби открывает дверь шире, заходит, с интересом оглядываясь по сторонам: точно, он же здесь, по сути, первый раз — прошлый стёрся из его памяти. — В холодильнике сэндвичи и сок, если хочешь, — бросает через плечо, садясь и собирая с пола бумаги. Хлопает дверца и Тоби оказывается рядом, усаживаясь на пол рядом с ногами Какаши, протягивает ему половину добычи. — О, Такеда, — тыкает пальцем в фото в досье. — Точно, — Какаши складывает листы обратно в папку. — Тоби говорил, что Такеда был добрым? Брюнет ковыряется с упаковкой, не может открыть пластиковую коробочку. Какаши открывает свою и протягивает ее Тоби. Тот довольно вгрызается в уже наверное чуть черствый сэндвич, и Хатаке поспешно открывает вторую: есть хочется ужасно. — Ага, — чавкает Тоби. — Такеда подарил Тоби наклейку с Капитаном Америкой. Ну точно вряд ли диагноз Такеды притянут за уши. Какаши задумчиво разглядывает собеседника, тоже откусывая от бутерброда. Медленно пережевывает, выбирая стратегию беседы. — Тоби нравится Капитан Америка? А ты знал, что это его супергеройское прозвище? Брюнет активно кивает: — Да. Ино-сан читала нам комиксы. Его зовут Стивен Роджерс! — Улыбается, словно выиграл в лотерею — радостно, открыто. Какаши вставляет трубочку в сок и протягивает товарищу: — А Тоби как по-настоящему зовут? Брюнет принимает коробочку, сёрпая соком, недоуменно хлопает глазами: — Тоби зовут, — мимо. Попробуем по-другому. — А врачи как называют? — Тоби, — также настойчиво в ответ. — А фамилия? — У Тоби нет фамилии, только имя. Черт, безрезультатно. Какаши откидывается на спинку дивана, задумчиво потирает висок, снова начинающий стучать кровью. У пациентов есть доступ к комиксам, кто-то даже подкармливает их жвачками — выглядит вполне себе тихо и мирно. И совсем не вяжется с застреленным парнем, который собирает фантики от этих самых жвачек. Или довольные пациенты это только вершина айсберга, или Какаши медленно, но верно, сходит с ума, и скоро окажется в соседней с Тоби палате. Часы тикают раздражающе громко, бьют по мозгам свои настойчивым «тик-так, тик-тик-тик-так». Какаши переводит взгляд на стену: секундная стрелка застряла, дёргаясь туда-сюда, как сам Какаши застрял в своих мыслях, словно в болоте. Он поднимается с дивана, огибает его, мягко ступая по ворсистому ковру, снимает часы со стены, трясёт, но стрелка упорно отказывается работать как надо. Хатаке переворачивает часы, вытаскивая батарейку и бросает их на комод у стены. — Тоби нужны часы, чтобы знать, когда идти пить таблетки, — мурлычет брюнет, поднимаясь на диван и вставая на него коленями, сложив голову на руки, упертые в спинку. — Не переживай, — Какаши тянется в карман штанов за телефоном: 10:20, пропущенных нет. Открывает круглые часы, показывая Тоби. Тот тычет пальцев в экран, что-то прикидывая в уме. — Еще много времени, — радостно протягивает, — нужно вот столько — тыкает пальцем в час, разворачиваясь. — Во что будем играть? Какаши устанавливает будильник на половину первого и идет в комнату, роется в одной из принесенных вчера сумок, выуживая стопку раскрасок и карандаши: прокатывает с большинством больных. Перебирает, останавливаясь на раскраске с цветами — Тоби точно понравится, и идёт обратно в зал. — Вот, Тоби, умеешь раскрашивать? — Протягивает черноволосому и тот с энтузиазмом берет раскраску и карандаши, снова сползая на пол. — Тоби умеет, да, — он вытягивается на ковре, сразу погружаясь в цветочный мир, а Какаши возвращается к папкам с делами. В папке Такеды штук сорок листов, он здесь уже десять лет: результаты обследований, анализы, назначенное медикаментозное лечение, процедуры вроде массажей, магнитов, прогреваний: никакой трепанации, лоботомии и ванн со змеями — даже удивительно, все вполне цивильно и современно. Все процедуры утром, все — во втором корпусе. Одни и те же плюс-минус в разных назначениях: последнее в сентябре. Никаких ночных странных «процедур», с которых «нельзя сбегать» по словам Тоби. Какаши протягивает руку, беря верхнюю папку: «Аясе Том. Диагноз: шизофрения». Результаты обследований, анализы, таблетки, процедуры — ничего нового и необычного. Следующая — «Бао Чоу. Диагноз: клептомания». Какаши задирает брови — с таким диагнозом он тут на пару месяцев максимум, но в истории болезни — целая стопка листов. Одно и то же вот уже два с лишним года. Папку за папкой, Какаши просматривает, откладывая в сторону самые странные: на следующей неделе, когда его удостоят чести осмотреть второй корпус, было бы полезно побеседовать с некоторыми пациентами. А еще ведь беседы с врачами, медсестрами: дел невпроворот. Тихий звонок будильника возвещает о том, что уже половина первого. Тоби заинтересовано поднимает голову от раскраски. — Тоби, через тридцать минут будет час дня, тебе, наверное, пора идти? Тоби поджимает губы, тяжело вздыхая: — Ну вооот, — тянет. — А можно завтра Тоби тоже придёт? Какаши чешет подбородок: ничего хорошего нет в том, что Тоби слоняется там, где ему быть не положено. — Насчет этого, Тоби: неправильно уходить от медсестер без спроса. Что, если кто-то узнает или увидит тебя? Брюнет куксится обиженно: — Никто не узнает: все охранники в первом корпусе — друзья Тоби. С Энди мы даже жили вместе. Тоби очень-очень осторожен, и у него есть суперспособность проходить сквозь двери, — он встает, подмигивая, подходит ближе, уже привычным жестом обнимая Какаши на прощание. — Тоби придет завтра утром. — Хорошо, — машинально соглашается Какаши, пытаясь разложить его последние слова на правду и выдумку. Дверь еле слышно клацает замком, отворяясь, Тоби на секунду зависает в дверях и Какаши поднимает голову, разглядывая его напряженную спину. Он оборачивается через плечо, словно решившись что-то спросить: — А Какаши — это сокращение от Дуракакаши? Хатаке на мгновение цепенеет, тело бросает в холод и, резко, в жар. Сглатывает, но во рту пустыня. — Откуда ты знаешь? Тоби радостно улыбается: — Слышал от друга. — Друг — это ты про Цунаде-сама? — Нет, про другого. До завтра, Дуракакаши-сенсей. Хатаке не может сдержать истеричный, нервный смешок: — Уж лучше все-таки Какаши-сенсей. До завтра, Тоби. Нервная дрожь струит по телу, передергивая мышцы то тут, то там. Нет, это определенно глупость, такое в принципе невозможно. Нет-нет, это же полный бред. Черт, — Какаши спохватывается, вылетая за Тоби в коридор, но того уже и след простыл. Электронный замок на двери на этаж привычно горит красным. Суперспособность, значит… Ватные ноги медленно несут Какаши на этот огонёк. Он прикладывает карточку и под тихий «пик» выходит на лестницу, спускается на третий этаж: колотить начинает сильнее, к горлу подступает какая-то аномальная тошнота. Да это просто бред, такого не может быть. В коридоре почти темно: окна в другом конце не хватает, чтобы осветить его весь. Он кажется бесконечным, или это Какаши уже еле идет. Открывает дверь офиса, нащупывая на стене выключатель, щелкает им. Проходит в центр комнаты, опускаясь на колени рядом с рассыпанными делами пациентов. Закрывает глаза, считает: раз, два, к черту — и отодвигает папки, вытягивая стопку на «у». «Уаяма», «Убэй, «Ури»… Перекладывает одну за одной и резко выдыхает, вытаскивая из стопки на «У» последнюю папку. Откидывается назад, прислоняясь спиной к ножке стола и затравленно трёт глаза, разглядывая фотографию Тоби в деле с именем «Учиха Обито. Диссоциативное расстройство идентичности.»