В тумане разума

В комнате ужасно холодно, но этого все равно недостаточно для того, чтобы утихомирить бурлящую внутри лаву: она плещется, подступая с тошнотой к горлу, давит на уши изнутри, заполняя их высоким писком, жжёт глаза, расползаясь по ним красной сеткой полопавшихся капилляров. Какаши лежит на кровати и гипнотизирует слепым взглядом крутящийся потолочный вентилятор. Его, судя по всему, давно не включали, так что он натужно скрипит при каждом новом обороте. Скрип. Скрип. Скрип. Какаши кажется, что это не вентилятор, а грёбаные лопасти самолёта, которые засосали его в турбину воздушной волной, перемалывая в кровавый фарш: все внутренности изрезаны, измельчены в кашу, перемешаны в рандомном порядке, остатки мозга сплёвывают разрозненными воспоминаниями, не в силах сложить в понятную и четкую картину мира. Это уже даже не просто кусочек другого пазла — это деталь совершенно иного, ни на что не похожего конструктора: хоть закрутись, впихнуть его в плоскую картину просто невозможно. Пятнадцать лет назад он точно так же обессиленно лежал на полу, сломленный и опустошенный, и слушал похожий скрип потолочных перекрытий. Пятнадцать лет назад в дом вломились мужчины в форме и громко матерились, снимая остывшее тело отца. Никто не жалел его, никто не соболезновал Какаши, казалось, что если бы не самоубийство, они бы живьём разодрали отца на части. Пятнадцать лет назад он один хоронил отца, и еще неокрепший детский мозг никак не мог поверить в то, что случилось. Что чья-то ненависть может быть сильна настолько, что затопит здравый смысл чёрной волной, не оставляя в сознании ни малейшей прорехи для вдоха, кроме как: вот он, смотри, чёртов блондинчик, который испортил тебе жизнь. А теперь и ты должен испортить жизнь ему: унизить, сломать, растоптать. Убить. Какаши ненавидел Минато-сенсея, потому что своими бездумными действиями он спровоцировал погрязнувшего в сумасшествии отца, навлёк смертельную опасность не только на себя, но и на целый класс детей. Какаши ненавидел отца, чьё сумасшествие унесло двадцать шесть жизней. В памяти остались двадцать пять свежих могил с яркими цветами и игрушками, голая могила отца. Проходящая мимо мама Рин, плюнувшая на неё с такой ненавистью, что Какаши был уверен: если бы отец не повесился, даже она бы разорвала его на части голыми руками. Её мутный стеклянный взгляд всегда тепло-шоколадных глаз выражал только нестерпимую боль и презрение. Ненависть, породившая лишь ненависть и горе. Какой в этом вообще был смысл? И Какаши ненавидел себя за то, что ничем не смог помочь единственному выжившему в аварии другу, который пролежал в коме почти год, и перерезал себе вены через тринадцать часов после того, как пришел в сознание. Может, если бы Какаши в тот момент был рядом с ним — этого бы не случилось? Может, если бы Какаши послушал его раньше — все остались бы живы? Может, если бы он раскрыл глаза и позволил себе хотя бы просто допустить малейшую вероятность того, что с его вечно правым, гордым, смелым и умным отцом — что-то не так, разглядел правду чуточку раньше — всего было бы можно избежать? Разум может сыграть злую шутку с кем угодно — он понял это слишком поздно. Он пошел в психиатрию из-за тех жизней, что тяжелым грузом легли на его плечи, пропитывая виной; из-за призраков прошлого, приходящих каждую ночь, лишь отступая в неглубокую тень днём: так, чтобы помнил, так, чтобы жил с этим. И сейчас мир вывернулся уроборосом, вцепившись ядовитыми зубами в собственный хвост. Сейчас Какаши взрослый, и скрипят уже не перекрытия, но на кровати рядом лежит папка с именем «Учиха Обито», что перерезал себе вены через тринадцать часов после выхода из комы.

*

Осень грубо вступает в свои права, разметав ледяным ветром красно-жёлтый ковёр. На улице еще темно и ужасно — ужасно! — холодно. Какаши вдыхает полной грудью, подкуривая сигарету и внутри, наконец-то, слегка перестаёт жечь. В предрассветной тишине настолько пусто, что в ушах снова начинает звенеть; еле слышно бубнит выкрученный на минимум телевизор в будке охраны. Какаши выдыхает плотный белый дым, через секунду сливающийся с белесой взвесью вокруг. Сейчас, он бы с радостью зарулил в свой любимый круглосуточный магазин у дома и выбирал бы на завтрак лапшу быстрого приготовления под настойчивые сплетни хозяйки: «А у Азумы-то с Куренай ребёнок внебрачный будет! Уже лет десять встречаются, а так и не дошли руки скрепить отношения законно, вот молодёжь пошла». Потом бы он вернулся домой, полил одинокий кактус на окне, который поливай его — не поливай, выглядит как труп, но Гай, когда дарил его, сказал «это просто вид такой, может невзрачный, но преисполненный Силой Юности!». Что такое эта самая мистическая «сила юности» выяснить за двенадцать лет дружбы так и не удалось, но сейчас — именно сейчас, — Какаши просто грезит мыслью о том, чтобы послушать о ней. Чтобы как месяц назад «А у Азумы-то с Куренай…», чтобы тёплое начало осени, чтобы пьяная болтовня Гая и мягко плывущий перед глазами кактус от выпитого. Чтобы не снова поднимающийся от земли туман и спазматично сжимающееся сердце от мысли о том, что давным-давно мёртвый друг не спит вечным сном, а его телом управляет такой милый и добродушный, но такой незнакомый и чужой Тоби. Какаши потратил четырнадцать лет на то, чтобы стать тем, кто сможет выявлять истинные желания людей, скрывающих свой разум от реальности. Чтобы пресекать то, что рисует им их больное воображение. Чтобы спасать тех, кого могут затронуть нездоровые желания этих-самых людей. Чтобы защитить этих людей от самих себя, как того, кого он хотел защитить больше всего на свете, но не успел добраться до него за грёбанные тринадцать часов. Мороз всё-таки проникает под распахнутую рубашку, скользит по сведенным судорогой предплечьям, приводит в чувство. Сейчас не время. Он просто вернется к себе и перечитает в тридцатый, в сотый, может в тысячный раз, дело Обито для того, чтобы наконец понять и принять то, с чем имеет дело. В висках до сих пор долбит тупой болью, но она стала чуть тусклее, отступила назад, ушла в фон, привычно гудит там, освобождая основную часть сознания для того, что сейчас действительно важно. Замёрзшее тело собрано, сковано в одну натянутую струну, готово к извлечению звука, только резко не дёргай — порвётся, сломается, может еще и глаз походя выбьет. И Какаши собран, подтянут, готов к тому, чтобы ковыряться в своём прошлом и в настоящем Обито; стоит на самой грани, безотчетно надеясь, чтобы никто не тронул, не подтолкнул, не заставил сдетонировать. Какаши мастер владения собой, но именно сейчас кажется, что все рассыпется от малейшего дуновения ветра. Бывают такие моменты, когда не доверяешь самому себе. Особенно когда знаешь, что разум может сыграть злую шутку с кем угодно. Какаши открывает входную дверь главного корпуса и она со скрипом втягивает в себя холод улицы. Тусклый свет настольной лампы на стойке администрации бледным пятном рассеивается вокруг. «Хуано, как ты мог?» — тихо доносится в спину вместе с громким звуком захлопывающейся двери.

*

В документах об Обито практически нет полезной информации. Поступил в апреле два года назад — как раз тогда, когда исчезла Цунаде. И осознание этого окатывает холодной волной, заставляя волоски на загривке встать дыбом. Тоби — альтер-эго Обито, которое сосуществует с ним в теле, и управляет им большую часть времени — а то, что это так, Какаши понял еще в первую их встречу. Тоби не побочная личность, Тоби фактически основной персонаж в этой пьесе одного актера. И если это действительно так, то и в адекватности его «друга» Обито приходится сомневаться весьма и весьма. Вероятность того, что Обито просто относит цветы в какое-то место, что связано у него с Цунаде, а то и на ее могилу - просто огромна. Хатаке перегибается через боковушку кровати, дотягиваясь до телефона, снова набирает номер, и снова слышит "Привет, это Цунаде..." Парень затравленно трясет головой: господи, чертова психушка окончательно свела его с ума. Он же не в каком-то дешевом детективчике с АМС. Он профессионал, он не боится призраков прошлого, которые и так тусят с ним каждую ночь. Какаши закрывает глаза, трёт сильно: до ярких кругов в темноте. За последние пятнадцать лет он видел Обито во снах пять тысяч раз — и он готов ко всему, что тот сможет ему предъявить. Ко всему, что сможет от него потребовать. Ко всему, в чем может нуждаться. Это как желание, исполненное нерадивым джином: лучше поздно, чем никогда, так же, вроде, говорят? Вот оно — ты же хотел, тогда: в переполненном душном автобусе, без воздуха, с мерзотным запахом пота и гнилых помидоров — поскорее оказаться рядом, сжать в руках ледяные ладони, которые мял год до этого с одной лишь пульсирующей в голове мыслью — очнись, очнись, очнись! Джин и тогда исполнил твоё желание — кто же знал, что ты будешь добираться туда тринадцать с лишним часов, которых как раз хватит на то, чтобы вскрыть вены. Второй шанс, не хочешь? Твой друг каким-то необъяснимым неведомым образом оказался жив: радуйся, хватай за руку и тащи его за собой в свой яркий и солнечный мир. Запихивай в покрытую утренней изморозью машину, вези, не останавливаясь, туда, где «А у Азумы-то с Куренай…», где мягкое начало осени и уродливый кактус. Туда, где рукой чувствуешь тонкие кости чужой руки, туда, где ладонь не истекает чужой влагой, где между пальцев не струится ярким, алым. Не капает на пол, растекаясь лужей, не режет глаза цветом. Какаши сглатывает — в горле дерёт горечью, скребёт по напряженной глотке острыми краями зыбкой реальности. Он профессионал, прежде всего он профессионал — он обучался много лет для этого, для того, чтобы знать, как себя вести с такими, как Обито сейчас, с такими, как Тоби. Как помочь им. Как спасти их. Сердце глухо стучит в грудине, в ушах, во всем пустом пространстве вокруг. Солнце встает медленно, заливая тусклым светло-белым светом просторную спальню. Уже почти семь, а значит сейчас будут просыпаться пациенты, сейчас медсестрички в одинаковых розовых халатиках уже сложили наборы из разноцветных таблеток в одинаковые прозрачные стаканчики. Сейчас Тоби разберется со своими ежедневными утренними делами и придёт. Как вчера, как в четверг. Как каждый день последние пятнадцать лет, когда это тело, контролируемое другой личностью, садилось на кровать маленького Какаши, которая прогибалась под его телом. Когда мерзлота растекалась в воздухе, захватывала его, подгребая, парализуя. Когда «Я говорил тебе». Скрип. Скрип. Скрип. Какаши смотрит на вентилятор, но в отражении его глаз снова прошлое, бурлит монотонно, болью отдаваясь под рёбрами. Холод вымораживает перемолотые в кашу внутренности, рассыпает трухой по опустошенному организму. И сам Какаши тоже рассыпается. Скрип. Скрип. Скрип. Он в какой-то другой вселенной, в коматозе, который, наконец, позволяет разжать сведенные спазмом мышцы, расслабиться, отпустив тело в необоснованную, граничащую с эйфорией, апатию. — Привет, — голос тихий, раздается словно из-под тяжелой толщи воды. — Какаши-сенсею приснилось что-то плохое? Тело дергает электрическим импульсом, хочется повернуть голову на этот знакомый: до боли, до судорог в глотке, голос — но Какаши не может пошевелиться. Лежит, гипнотизируя взглядом долбаный вентилятор. Скрип. Скрип. Скрип. Кровать прогибается под его весом. Какаши по привычке пытается поджать ноги, но они не двигаются — соприкасаются с горячим телом, от которого ровными волнами пульсирует мягкое успокаиващее тепло. И, наверное, надо что-то сказать, что-то сделать, как-то отреагировать на неловкие прикосновения, на озадаченный взгляд бесконечно-черных глаз, которые засасывают в себя, поглощают, топят без остатка. Но сил нет. Вся наигранная бравада, пафос и забитое глубоко в подкорку «желание помогать нуждающимся» расплываются, разлетаются мелкими каплями подтаявшего льда, исчезают, вливаясь в бесконечную реку очередной вариантности реальности. Мягкая тёплая рука ложится на колено, мягко поглаживая. Какаши выходит из ступора, пытаясь повернуться туда, но не может пошевелиться: коматоз все еще властен над телом, сковывает его, обдает леденящим азотом суставы и сухожилия. — Всё будет хорошо, — рука скользит по бедру, легко, успокаивающе, и Какаши вздергивает свою, вцепляясь судорожной хваткой в мягкую кисть. Сухую. Белую. Между пальцев не струится ярким, алым. Комнату вокруг не заливает, топя волнами крови и смерти. Хочется закричать, разреветься, разодрать грудную клетку в мясо, в кровь — чтобы полегчало, чтобы попустило. Чтобы через боль нащупать, найти тонкую связь с реальностью, которая сейчас перемешана с прошлым, перемешана с мыслями, чувствами и истерящим сознанием. Какаши не знает, зачем ему это, просто именно сейчас кажется, что основная его обязанность — существовать в реальности. Это он, Какаши, — тот, кто должен лечить, спасать, вытаскивать в свой настоящий радужный и светлый мир. Он учился этому четырнадцать лет. Это он сейчас вернёт мечущееся в полой невесомости между кошмарами и явью чужое сознание в понятный и приземлённый мир. Наладить контакт. Вызвать доверие. Подружиться. Проникнуть в подсознание. Успокоить. Познакомить с реальностью. Смотри, тут нечего бояться, тут все тихо и спокойно. Смотри, тут никто тебя не обидит. Смотри, я держу тебя за руку, я твой друг, я проведу тебя через все, чего ты боишься. Не бойся. Я рядом. Но он не может, его рук больше нет - рассыпались вместе с ним белым пеплом. Фантомной болью прорезает до самого плеча. Какаши опускает взгляд, натыкаясь на руку, судорожно сжимающую его кисть. Поднимает глаза, вмазываясь, вляпываясь, утопая в огромных черных зрачках и думает: «Тут нечего бояться». Думает: «Тут никто не обидит» Слышит: — Не бойся. Я рядом.

*

Истасканное, замученное, уставшее сознание не способно на то, чтобы вечно подпитывать само себя шизофреничными или параноидальными мыслями. В какой-то момент все его отрыжки истерии отходят на второй план, позволяя видеть реальность, чувствовать, слышать, осознавать её. Какаши в тысячный, за этот долгий день, раз, открывает глаза, утыкаясь в длинные утренние тени, скользящие по потолку. Внутри тихо и спокойно: там грёбаный штиль, как не было уже очень и очень давно. Ногам тепло и тяжело. Какаши переводит глаза вниз, натыкаясь на мерно посапывающее тело: Тоби сидит на полу, облокотившись на кровать, сомкнув руки в замок на заботливо укрытых одеялом ногах Какаши. Он что-то нечленораздельно бурчит себе под нос, пуская тонкие пузырьки слюней, жмётся ближе, трётся испещренной шрамами щекой: и Какаши передергивает изнутри, сводит спазмом аномальщины происходящего и еще чем-то непонятным, сворачивает в узелок, чтобы потом просто отпустить, оставить в этой странной реальности, в этой невесомости, в этой (не)правде. — Какаши… — хрипит разбуженный его дерганиями Тоби, и внутри разливается надеждой, что все будет гораздо-гораздо проще, чем всё, что он себе напредставлял. — …сенсей. Хатаке сжимает в пальцах тонкое одеяло, так, что суставы натужно скрипят, боль толчками пульсирует в напряженных мышцах. Он должен прийти в себя, вести себя спокойно, разговаривать открыто, не пугать Тоби и попытаться разобраться в том, что, черт возьми, здесь происходит на самом деле. — Привет… Тоби. Как ты? Брюнет поднимает голову, улыбается, привычным стеклянным взглядом уткнувшись куда-то сквозь Какаши. — Поиграем в мячик сегодня? Или в раскраски? По позвоночнику нервными мурашками расходится дрожь, сменяясь апатичным спокойствием: серьезно, это просто Тоби. Просто "поиграем в мячик" и всё. Ничего больше не связывает нас, ничего больше не вызывает эти спазмы внутри. Ничего не заставляет окунаться с головой в прошлое, ничего не топит, не подгребает под себя. Какаши привстает на кровати, выпрямляет спину, читая про себя как мантру «ничего не происходит». Думает: «Я справлюсь. Я разбирался с такими больными сотни раз». Говорит: — Поиграем.

*

Обито сконцентрирован на белоснежных, обведенных черным контуром цветах. Какаши следит, за тем, как пустое пространство медленно, но верно, заполняется жёлтым, синим, розовым. Он старается, он понимает в своём сознании все основные постулаты вроде: если линии не будут выходить за границы, врач будет счастлив. Вроде: если цвета будут яркими — не черными, не серыми и не красными, — врач будет счастлив. Вроде: если все будет так, как он научился, Какаши-сенсей будет счастлив. Но Какаши-сенсей не счастлив. Его лицо замерло глиняной маской, подобной тем, что продают по доллару на фестивалях. Его тело сведено судорогой реальности, которую он всё еще не в силах принять. — Какаши-сенсей,— Тоби сжимает двумя ладонями горячую тонкую кисть. Хатаке поднимает пустой серый взгляд. Уголки его губ чуть приподняты, но Тоби чувствует, что что-то не так. Какаши уставляется во взволнованные черные глаза в очередной за сегодня раз подавляя силой воли тихую истерику внутри. — У тебя отлично получается, Тоби! — Он расслабляет лицо, но Тоби все равно смотрит с подозрением, недоверием. Какаши протягивает руку и треплет его по волосам — брюнет тут же реагирует на ласку, разливаясь радостной улыбкой, прикрывает глаза и в груди снова сводит судорогой — теперь, когда Какаши понял, кого ему напоминает этот парень — всё по-другому. Есть ли в его личностях настоящий Обито? Какой он теперь? Расстроенный, разбитый, обиженный на весь мир и его несправедливость тринадцатилетний пацан, который вскрыл себе вены в клинике? Злой и циничный, совсем не похожий на старого себя? Повзрослевший и добродушный, открытый, светлый — как когда-то давным-давно? Нет. Это отвратительно, мерзко, скребет на сердце тонкими когтями действительности: каким бы Обито ни стал, вырастя в психиатрической клинике, замещённым милым и добрым Тоби — он совершенно точно не счастлив. — Тоби, ты замечательный друг, спасибо, — парень, наконец, отпускает ладонь Какаши, окончательно успокаиваясь. — У Тоби много друзей здесь? Тоби говорил, что даже с охранниками дружишь, а с кем еще? Какаши спускается на пол, на мягкий ковёр, рядом с ним, вопросительно показывает на раскраску. — Можно мне тоже попробовать? Брюнет активно кивает. Какаши перебирает рассыпанные по полу фломастеры, вытаскивая серый, открывает его, ловя протестующий выдох. Переводит взгляд на Тоби: тот качает головой, забирая фломастер из рук. — Этот нельзя, — он выуживает все темные и агрессивные цвета, откладывая их в сторону. Есть контакт. — Спасибо, — Какаши улыбается, на этот раз берёт оранжевый — Тоби нравится, он одобряет. Повторяет вопрос: — так что, с кем еще Тоби дружит? Парень укладывается рядом на живот, завороженно разглядывает, как огромные пионы становятся оранжевыми. — У Тоби много друзей, — он вытягивает вперёд руки, начиная загибать пальцы: — сосед — семпай, Ино-сан читает Тоби книжки, еще близнецы — с ними весело в мячик играть, медсестры Нина-сан и Мэнди-сан, еще Клара — она убирается во втором корпусе и Тоби ей иногда даже помогает! — Он чешет нос выставленным указательным пальцем. — Такеда, Цунаде-сама, еще друг… Какаши меняет фломастер, и бабочка над цветком медленно становится светло-голубой. — А почему просто «друг»? Тоби не знает его имени? Тоби в ответ поджимает губы, в момент замыкается в себе, взгляд снова становится слегка напряженным, как и тогда - в лесу. Видимо Обито — если он вообще говорил про него — табу. Жует губу, раздумывая отвечать ли. — Он говорил, но Тоби не может запомнить, просто он приходит очень редко. — Почему редко приходит, вы же друзья? — Крылья обрамляются фиолетовым, расползаются красивой фиолетовой сеткой. — Какаши-сенсей никому не скажет? — Тоби завороженно следит за тем, как бабочка становится еще сказочнее. — Никому, — в висках начинает стучать кровь, вот оно, черт возьми, сейчас он станет на шаг ближе к правде, может, наконец, спазм отпустит внутренности, позволив спокойно вдохнуть. — Тоби не любит, когда он приходит, потому что когда он приходит — ему всегда плохо. А если не приходит — хорошо. Тоби видится с ним только на особых процедурах. Какаши задумчиво покусывает кончик фломастера. Ужасно хочется курить. Те странные ночные процедуры, с которых сбежав — получишь пулю в лоб? Тоби намеренно запирает Обито внутри: боится, переживает за него? «Процедуры» будят другую личность? На каждый новый ответ вырастает еще три вопроса. — А что происходит на процедурах? Тоби говорил, что они ему не нравятся? Почему? Брюнет надувает губы и так сильно закатывает глаза, что видны только белки — Какаши давит истерический смешок, сейчас явственно ощущая, что перед ним действительно тело его старого школьного друга. — Тоби там просто спит, но потом у Тоби сильно-сильно болит голова и всё остальное тело, и он забывает важные вещи. Ино-сан постоянно твердит, что уже читала новые выпуски комиксов, но Тоби не помнит. — Он расстроенно опускает голову и трясет ею — тёмные прядки мягко трепещутся. — Завтра тоже процедуры, Тоби забудет Какаши-сенсея? Хатаке подвисает над сказочной бабочкой, закрывая фломастер и откладывая его в сторону, берёт покрытую шрамами кисть Тоби в свою руку, успокаивающе поглаживая большим пальцем — сейчас он видит и чувствует поверх одной сущности шрамов другую — четыре поперечных рубца. Сжимает крепче: — Не бойся, даже если Тоби забудет Какаши-сенсея, Какаши-сенсей найдет его и они снова подружатся. — Правда? — Брюнет поднимает полный надежды и где-то глубоко плещущегося испуга взгляд и смотрит в этот раз — кажется — прямо в глаза Какаши, а не сквозь них. — Правда, — Какаши тепло улыбается, другой рукой трепя парня по волосам. — Не переживай. Вибрация в кармане так внезапно вторгается в реальность, что Какаши подскакивает, головой ударяясь о ножку дивана. Чертыхается сквозь зубы, нащупывая в кармане телефон, и пару секунд непонимающе на него смотрит. Точно, будильник. Половина первого. Тоби пора идти. Снова накатывает волной тоски: он выяснил совсем немного из того, что хотел. Сейчас брюнет уйдет, и его снова затопит прошлым, да? Рассыпет в пыль и разнесёт по холодному лесу. Какаши все еще гипнотизирует телефон, так что Тоби осторожно садится, вопросительно разглядывая его. — Тоби, через тридцать минут будет час дня. — О… — тянет в ответ, разочарованно. Подползает ближе, заключая Какаши в уже привычные объятия. Но это же ничего, да? Немного же можно, раз он хочет сам? Какаши наклоняет голову, зарываясь носом в длинные волосы, вдыхает: в горле начинает щипать. Кажется, что проходит всего секунда, а Тоби уже отпускает его, вставая. — Кстати, Какаши-сенсей, — Хатаке поднимается на ноги следом, снова пытаясь привести себя в чувство — кажется, что через пару минут его снова накроет, непременно накроет, работа и этот дурацкий аудит - ничто по сравнению с тем, что бурлит внутри. Он переводит взгляд на копошащегося в кармане больничной пижамы Тоби: платок, фантики, теннисный мячик… — Сделай Тоби тоже часы, — просит, вкладывая в протянутую ладонь изящную зелёную раскладушку с блестящим фиолетовым камушком в подвесе. И всё вокруг тоже рассыпается.