В тумане разума

За окном монотонно рябит дождь, расчеркивая обзор мелкими штрихами. Дворники методично сбрасывают их куда-то вбок, чтобы через пару секунд лобовое стекло снова замутнилось. Какаши чувствует себя сейчас как эта самая лобовуха: только появляется странный просвет — все тут же замыливает туманной влагой. Только привычная размеренная меланхолия разгоняется ярким дружелюбным блеском, как он захлебывается новостью о том, что его старый друг жив, коротает дни в психушке под выдуманной личиной; только делает робкий шаг навстречу, как судьба поворачивает другой стороной, и там, кажется, снова размоченное болото, которое лишает опоры, засасывает в себя. Он зажмуривается, сдавливая переносицу ногтями, так, что перед глазами мелькают искры; открывает их снова — но все равно не может понять, где он. Правда ли все, что происходит вокруг? Правда ли то, что происходит внутри него? Или это просто водяные разводья в глазах, с которыми не справляются дворники его сознания. Что из этого реально? Что из этого должно быть реально? Чему из этого он хочет верить? Что из этого нуждается в том, чтобы он верил в него?

*

Какаши снова сидит на полу, втыкая в зелёную мобилку, которая заряжается очень, ну просто ОЧЕНЬ уж медленно. Красный сигнал мигает, показывая, что телефон еще не достаточно подпитался, но Какаши методично раз за разом нажимает на кнопку включения. Господи, да мало ли где Тоби его взял? Может нашел где-то, или кто-то из пациентов подогнал, или стащил у зазевавшейся медсестрички — всякое бывает, они же не в кружке интеллигентов, в конце-концов. Но чёрное, тягучее предчувствие в груди не хочет отпускать, плещется там, поднимая мелкие волоски на загривке дыбом. Серьезно, за последние несколько дней, он, видимо открыл для себя новое хобби — накручивать свой постоянно невыспатый, воспалённый разум. Хотя — Какаши откидывается на стену, прикрывая глаза, — сегодня утром он ну просто чудесно поспал в тёплых объятиях тела старого друга. Конечно, это был вовсе не Обито, да и обнимался он только с ногами Какаши, но в мозгу зудит навязчивая, давно раздавленная реальностью недельной давности мысль о том, что было бы, если бы это был правда Обито? Что, если бы не происходило ничего из того, что произошло? Что, если бы они росли вместе все это время? Что, если бы, открыв глаза, Какаши бы увидел просто старого друга, который обнимает его, обволакивает своим умиротворяющим теплом, пускает тонкие пузырьки слюней во сне. В груди снова щемит так, что кажется, что сейчас оттуда хлынет кровь: просочится сквозь поры, рысплываясь алым пятном на светлой футболке. Это неправильно, глупо, непрофессионально в конце концов. Но сейчас, оборачиваясь назад, Какаши видит свою жизнь и три с половиной дня, и не понимает: что из этого реально? Может это он был в том чертовом автобусе? Может быть, это он провалялся год в коме, или все еще валяется в ней? Может всё — ВСЁ! — это — просто дурацкий кошмар, такой, из которого не выплывешь просто так, который парализует тело, заставляет задыхаться минута за минутой, вечность за вечностью, без возможности задохнуться. Страшно, ужасно страшно, но через минуту тебя пихнут в бок или солнце резанет по закрытым глазам — и ты вынырнешь, с потными ладонями, с заходящимся в ушах сердцем, а он ускользнёт, растворится в утренней дымке, сотрётся из памяти, останется лишь мелкими мурашками внизу позвоночника. Тихий перезвон выводит из ступора — приходится изрядно проморгаться, чтобы прочувствовать себя в действительности. Какаши смотрит по сторонам, переводя глаза на телефон — красный огонек сменился зеленым, телефон, наконец, начал включаться. Он протягивает руку, касаясь холодного пластика и внутри снова всё сжимает. Ничего не происходит. Сейчас он свяжется с кем-то из последних контактов, и, как примерный гражданин, вернет телефон тому, кому он в действительности принадлежит. Заставка прогружается так же — ужасно медленно, словно все сегодня решили проверить нервы Какаши на прочность. Забавно же, ну? Какаши постукивает зубами, держит телефон на весу, аккуратно придерживая провод другой рукой — не дай бог перестанет заряжаться. Мобилка вибрирует последний раз, наконец проясняя заставку в виде пары бутылок саке под цветущей сакурой. Какаши машинально хмыкает, не успевая поймать мысль за хвост, но внутри все леденеет. Спокойно. Сейчас. Сейчас он свяжется с кем-то из последних контактов… Он клацает по вкладкам, но это слабо помогает: история звонков и записная книжка висят, буквы ломаются, искажаются, не позволяя ничего прочитать. Мимолетная пауза тишины снова сменяется вибрацией — на этот раз другой. «Вам звонил…» «Вам звонил…» «Вам звонил…» «Вам звонил…» «Вам звонил…» … Какаши кладёт телефон обратно на пол, но все еще чувствует его вибрацию всем телом: она разливается по полу, по стенам, по пространству вокруг, проходит сквозь самого Какаши, сбивает дыхалку, колет за ребрами. Нет, это совсем не потому, что первая смска: «Вам звонил контакт «Какаши». Нет, это совсем не потому, что вибрация не прекращается еще несколько долгих минут. Совершенно точно не потому, что после того, как телефон, наконец, успокаивается, экран горит голубым «У вас 1154 пропущенных вызова». И, конечно, не потому, что если звонить раз в день, понадобилось бы чуть больше, чем два с половиной года. Как раз столько, сколько было… Плевать. Какаши берет в руку свой телефон, замирает на секунду перед тем, как нажать кнопку вызова последнего набранного номера. Сейчас, еще пара секунд тишины и «Привет, это Цунаде…» Тишины нет, только глухие гудки, стрелой впивающиеся в мозг, распарывающие его, позволяя белёсой жидкости брызгать вокруг, замыливать реальность в очередной раз. Только мерное жужжание мобильника на вибровызове. Какаши сбрасывает звонок, и… «У вас 1155 пропущенных вызовов» В пропущенных просто аншлаг: Какаши медленно скроллит вниз — «Извращенец», «Какаши», «Извращенец, «Какаши», «Извращенец», «Какаши», «Извращенец», «Извращенец», «Извращенец», «Извращенец», «Извращенец»… От этого «Извращенца» рябит в глазах. Какаши мотает вниз: 17.10 9:05, 16.10 9:13, 15.10 9:11, 14.10 9:07… Он звонил каждый день в течении последнего года. В глубине души теплится надежда — может из-за этого Цунаде-сама и избавилась от мобильника. Просто, глупо, притянуто за уши. Смертельно необходимо. Он звонил каждый день в течение прошлого года. Какаши мотает и мотает — осенью позапрошлого года начинают появляться другие записи: «Шизуне», «Ито-сан», «Собутыльник из Шингоку», «Мегуми». «Орочимару». Какаши застывает на последнем, открывает книгу вызовов — «Орочимару» тоже постарался: названивал несколько десятков раз в позапрошлом мае, уже после того, как Цунаде пропала. Какаши хмыкает — видать, змея действительно жаждала заполучить себе новый телефон. Только каким же образом он оказался у Тоби? Или у Обито? Возвращаясь к причинам снова всплывают банальные: нашел? стащил? сама отдала? забрал на память с ее хладного трупа? Какаши откладывает мобильник и со всей силы хлопает себя руками по щекам — кровь резко приливает к ним, заполняя покалывающим теплом. Хватит глупостей, будем разбираться дальше. Помнится в детстве, Какаши хотел стать детективом: чем не подарок судьбы — разбирайся, куда пропала предыдущая владелица, или просто позвони на последний номер, и выясни где она сейчас. Пьет саке у бассейна и уже даже не вспоминает свой любимый мобильник, который стащил кто-то в психушке пару лет назад. Какаши берет в руку свой телефон, набирая номер «Извращенца». Тремор трясет руки, ноги, сердце стучит где-то в горле. — Да? — Мягко и тягуче. Мужик. — Алюоо. Говорите, пока я не отследил вас по номеру, и не выслал за вами наряд. — Смеется в трубку. Какаши сглатывает, глубоко вдыхая. — Здравствуйте, меня зовут Хатаке Какаши, я аудитор пси… — О, Какаши, привет. Как поживаешь? — перебивает собеседник уже радостно. Какаши отнимает телефон от уха и зачем-то смотрит на набранный номер: не определен. Прочищает горло и спрашивает: — А кто это? — Кто это? — опять ржёт. — Это же ты мне звонишь. — Собеседник выдерживает драматическую паузу, доверительным шепотом сообщая: — Это Джирайя, Какаши. А ты кого ожидал услышать? Джирайя, ну точно, то-то голос показался знакомым. Бывший военный, на момент пять лет назад счастливо безработный, дважды бывший муженёк Цунаде: скандальная парочка, но в том, что ему можно доверять, Какаши был уверен. — Это… — он делает еще один глубокий вдох, собирая нервы в кулак. — Это насчет Цунаде-сама. Я сейчас в ее клинике с аудитом. В общем, запрос пришел этой весной, но здесь говорят, что она не работает уже два с лишним года… Я не смог ей дозвониться, и подумал, может вы поможете связаться с ней. В трубке тишина, кажется, Джирайя даже не дышит. Только-только притихший мандраж вспыхивает с новой силой. — Джирайя-сама? — зовёт Какаши, искренне надеясь на то, что просто прервалась связь. Отчего-то голос собеседника совсем не веселый, когда он говорит: — Приезжай-ка в город поболтать. Отчего-то ничтожная надежда на то, что Цунаде попивает саке у бассейна, вспыхивает яркой оранжевой вспышкой, сгорая дотла.

*

До города километров сорок, но, когда вот так, наощупь крадешься в заливающем всё и вся дожде — кажется, что ехать целую вечность. Свет фар выхватывает буквально несколько метров плывущего пространства, не видно ни самой дороги, ни окружающего ее леса. Осень, конечно, здесь… Способствует развитию паранойи и прочего. Поди и в психушке все нормальными были до того, как приехали в этот городок. Глупые мысли немного отвлекают, держа клубящееся внутри в пока что замороженном состоянии. Но с приближением к городу становится опять не по себе. Какаши протягивает руку, включая радио — оно натужно шипит и трещит, бросаясь обрывками фраз: — В столице до сих… беспорядки. Восстание… перекрыты… военные… Впрочем, ничего нового — да и неудивительно, что в этой глуши не ловит. Он вырубает звук, откидываясь на сиденье, мягко постукивает пальцами по плетенной, местами облезшей, обивке руля. Думает о том, что неплохо бы сменить машину. Думает, сколько без воды проживет его страшный кактус? Думает, что не досмотрел финал шоу талантов — интересно, кто же все-таки выиграл? Немного успокаивает. Но недостаточно. От главной дороги вбок уходит просёлочная, покрытая мокрой галькой — Какаши сворачивает у знака — под колёсами начинает шуршать. Десять минут, и он утыкается в центральную улицу, разрезающую город пополам. Сверяется с навигатором, сворачивая через полтора километра во дворы, паркуется на небольшой пустой стоянке у невзрачного бара. Город словно тоже вымер: хотя погода, конечно, не особо прогулочная. Зонта в машине нет, и, наверное, только поэтому Какаши еще с минут десять сидит в выключенной машине, слушая стук капель по металлическому корпусу и косясь на бумаги на соседнем сидении. Предчувствие говорит ему о том, что ему явно не понравится их разговор с Джирайей, и сколько бы он раз ни обещал за последние дни не накручивать себя — ничего не может с этим поделать. Ладно. Плевать. Какаши прячет документы под куртку, отключая зелёный телефон от машинной зарядки, и выходит под дождь. До бара с табличкой «Извините, мы закрыты» всего шагов десять, но за них парень успевает промокнуть чуть ли не до костей. Дубовая дверь натужно скрипит, пропуская его в полутёмное просторное помещение: здесь пусто, даже за барной стойкой никого нет. Отличное место для разговора по душам. Входной колокольчик тихонько звенит и двери в дальней стороне распахиваются, пропуская в зал крупного седого мужчину — сейчас, когда сам Какаши стал выше и крупнее, тот все равно кажется громадиной на его фоне: ну просто медведь, шею поди сможет двумя пальцами сломать. — Привет, — кивает Джирайя на дальний столик в углу у окна: единственный, над которым тускло горит лампа. — Присаживайся, я сейчас. — Привет, — Какаши проходит туда, садясь на мягкий диванчик, вынимает папки из-за пазухи, кладя рядом с собой. Залипает на реки, заливающие окно снаружи. Спустя пару минут перед ним с мягким стуком опускается бокал какого-то тёмного пива. Джирайя садится напротив, поднимая свой бокал: — За встречу. Какаши послушно поднимает бокал, чокаясь со старым знакомым. Отпивает глоток горького холодного пива — он приятно скользит по пищеводу. Успокаивает. Джирайя достает из кармана пачку сигарет, вытягивая одну зубами, подкуривает металлической бензиновой зажигалкой, выдыхая горький дым в потолок. Клацает крышкой туда-сюда, разглядывая скол оконной рамы. — Цунаде пропала в позапрошлом мае, — он переводит взгляд на собеседника, горько усмехается. — Но ты ведь это и так знаешь? Откуда? Какаши жуёт щёку изнутри, раздумывая с чего начать. Решает с конца, выуживая из кармана джинс зелёный мобильник и аккуратно укладывая его на стол между ними — Джирайя вздрагивает и хмурится, затягивая сигарету почти на половину. Тушит окурок о пепельницу, берёт телефон в руку, открывая. Листает список пропущенных вызовов и хмурится все сильнее. Ничего не спрашивает, но оно и не обязательно. — Один из пациентов клиники принес его мне — он был севшим и, судя по всему, уже очень и очень давно. Джирайя отпивает глоток пива, щурится, вчитываясь в каждую строчку, пытаясь найти там какой-то ответ в почти тысяче пропущенных от него самого. — Сказал, где взял? — Нет. Думаю, он не знает сам, у него диссоциативное расстройство личности, — Какаши берет с диванчика верхнюю папку, открывая, кладёт ее, поворачивая фотографией к мужчине. — И его личности… скажем так, не очень понимают друг друга. Цунаде-сама раньше ничего про него не рассказывала? Джирайя тяжело выдыхает, уставившись в лист с фотографией. — Хм. Учиха? Из нашего города? — Да, — Какаши вопросительно кивает на пачку сигарет — Джирайя подвигает её к нему, укладывая сверху зажигалку, у которой того и гляди отломится крышка от усиленных клацаний. Он подкуривает, отводя взгляд к окну. — Мой одноклассник. — Так их же твой чокнутый папаша… — Джирайя осекается. — Извини. За окном начинает темнеть — хотя и так все было мокрым серым, сейчас словно засасывает свет, давит на глаза, заставляя их машинально напрягаться. — Да. Обито единственный выжил. Пролежал год в коме и перерезал себе вены практически сразу, как вышел из неё. Мне сказали, что его семья кремировала его и похоронила в фамильном склепе. Знаешь этих чокнутых Учих — никого туда так и не пустили. — Не слышал о нем ничего от Цунаде, хотя она частенько трещала про своих пациентов. Так сейчас, значит, он всплыл в её психушке? — Угу, — Какаши делает еще глоток пива. — Только с самим Обито я не общался. А другая его личность — Тоби… слаба в развитии и ничего не помнит. — Что-то еще говорил? Какаши жуёт сигарету: — Говорил, что «Обито» периодически видится с Цунаде. Джирайя вскидывает голову, с тотальной растерянностью вглядываясь в лицо Какаши. — «Видится»? Значит она там? Парень только качает головой в ответ. — Нет. К сожалению, это совершенно ничего не значит. Обито — душевнобольной: он может придумывать, видеть и слышать, что угодно — он не разбирает, что из этого правда, а что нет. Но, что правда точно — пропала она именно там, — кивает на зелёный мобильник. Джирайя свистяще выдыхает, вставая, забирает пустые бокалы и, прихрамывая на левую ногу, уходит за стойку, чтобы снова наполнить их. В этот раз его нет долго — наверное, переваривает. Какаши, как носитель дурных вестей, просто сидит, снова уставившись в быстро темнеющий прямоугольник окна. Когда снаружи зажигается одинокий фонарь, путаясь в дожде вялым светом, Джирайя возвращается. Ставит напротив парня бокал с пивом, снова садится напротив, переплетая пальцы; смотрит из-под нахмуренных белоснежных бровей. — Цунаде рассказывала, что у них были проблемы: кто-то пытался продавить через их какое-то там медицинское сообщество, чтобы ее отстранили от управления клиникой. Было много ложных обвинений, в общем-то ничем не подтвержденных, так что она планировала просто заказать официальную проверку и заткнуть всех сплетников разом. Но что-то пошло не так, и ее врачи начали увольняться один за другим, наприезжала куча странных шишек сверху, которые, как она говорила, к психиатрии имеют слабое отношение; потом назначение на пост главы получил наш старый «товарищ» Орочимару, а буквально через пару дней… — Мужчина хмурится, сдвигая брови и сильно трёт переносицу с глубокой морщиной. — Цунаде просто пропала. Какаши отвлекся от одиноко стекающей потной капли на бокале, удивленно выгибая бровь: — А что полиция? Такое разве может не показаться подозрительным? Джирайя хмыкает, выуживая из кармана на груди кожаный чехол, швыряет его на стол презрительным движением. Из открытого удостоверения смотрит его фотография и значок главы районной полиции. — Наш городской суд выписал ордер на обыск клиники уже на следующие сутки после исчезновения Цунаде, но на тот момент, она уже под завязку была набита этими чвкшниками. — Кем? — Частная военная компания. Акацуки. Думаю, ты уже сталкивался с ними: злобные, вооруженные до зубов и совершенно игнорирующие закон. — Мужчина подкурил очередную сигарету, глубоко затягиваясь. — Они просто не пустили нас — у главных ворот чуть ли не пулемётные установки стоят. Форт-Нокс какой-то, а не психушка. Из-за восстания и продолжающихся беспорядков в столице практически все основные силы полиции находится там: у правительства нет ресурсов, и, уж точно, какого-либо желания отвлекаться на «сбежавшую жену». Так что мы облазили окрестности клиники вдоль и поперек, но даже войти туда не можем — у нас людей в два раза меньше, плюс всё сопляки, да инвалиды, — кивая на собственную ногу. — В общем-то ты сейчас для нас находка, так как можешь прощупать может какие-то еще способы прошуршать второй корпус, кроме как через главные ворота с этими овчарками — не думаю, что они там коридоры патрулируют ночами. Но если откажешься, я пойму: безопасность точно гарантировать не смогу. По-хорошему, ехать бы тебе под крыло начальника, катать большую важную бумагу наверх и тогда, может через еще парочку лет, правительство сподобится разрешить нашу ситуацию. Он усмехается, задумчиво отводя взгляд в пустое окно: это, наверное, и правда правильный выход — вчера бы, Какаши, скорее всего его бы и выбрал. Но сейчас все как-то по-другому: там есть Обито, которому Какаши хочет помочь, не через два года, а сейчас; и перед ним сидит не по возрасту седой мужчина с россыпью глубоких морщин на лице, и смотрит в окно: кажется, даже не дышит, надеясь на тонкую ниточку, которую нежданно нащупал для связи с загадкой исчезновения дважды бывшей жены. — Да нет, — парень прокручивает бокал в руке, мягко улыбаясь. — Я помогу: у меня там свои интересы — профессиональные, будем считать. Вроде того, что эти Акацуки убивают пациентов, а врачи, судя по всему, маются нелегальными опытами. Завтра как раз встречусь с Орочимару и врачами, плюс они обязаны показать мне второй корпус: похоже они не сильно переживают, что я что-то нащупаю, даже документы мне предоставили, хоть и не все. Наверх я уже сообщил о многих несоответствиях — там даже не знали про смену руководства. Учитывая, что теперь мы знаем, что Цунаде-сама пропала именно там — у вас развязаны руки. Количество этих самых рук, это, конечно, проблема, но я, кажется, знаю аж целых две возможности пройти внутрь мимо главных ворот, надо только пораспрашивать нужных людей об этом. — Что за люди? — Кто-то из охранников первого корпуса, шастающий на встречи с пациенткой по ночам через спортивную площадку, и Обито, который каким-то неведомым способом перемещается по клинике. — А что он сам говорит? — Говорит, что суперспособность у него такая — сквозь двери проходить. Мужчина делает большой глоток пива, и, откашлявшись бормочет себе под нос: — Твой погибший одноклассник, который ходит сквозь двери. А ты не думал, что он, ну... того. Призрак. Это все-таки психушка, там чего только не творилось. В горле щекочет, и Какаши закидывает голову, искренне, в голос, смеясь. Еще утром он допускал эту возможность: сейчас же это и правда жутко смешно. — Не думал, что великий Джирайя-сама верит в призраков. — Не то чтобы я верю… Да и ведь это не я его вижу, — хмыкает в ответ. — Да нет, я точно уверен, что в своем уме, и что он — настоящий. А, раз пока в нашей реальности не наблюдалось проявления у людей суперспособностей вроде хождения сквозь двери — думаю, что тут есть какая-то более логичная отгадка, например, вместе с мобильником Цунаде ему досталась ее ключ-карта. Ну, а если все-таки суперспособность — то нам же лучше: вы же хотели проникнуть во второй корпус незамеченными. Атмосфера из напряженной плавно стала расслабленной, преисполненной какой-то новой надежды на положительное развитие событий. Джирайя притащил из-за стойки несколько белых листов бумаги с ручкой, попросив оставить заявление на расследование убийства пациента. Пока Какаши под диктовку писал это самое заявление, отфоткал все принесенные им дела: Обито, Такеды Уи, заявления на увольнение сотрудников Цунаде, пару финансовых отчетов. Они переглянулись, улыбаясь: вопреки ожиданиям, этот разговор принес облегчение обоим. Какаши встал из-за стола, протягивая руку: — Рад был с вами поговорить, Джирайя-сама. Даже в голове все устаканилось более-менее. Мужчина тоже встал, крепко пожимая руку. — Спасибо, Какаши. За новости и… неважно. Просто спасибо. Держи в курсе и будь осторожен. Громоздкая дверь бара глухо хлопнула за спиной, выпуская парня на холодную улицу под россыпь ярких вечерних звёзд. Морозный воздух приятно проскользил в лёгкие, заставляя сердце начать усиленно качать кровь. Этот разговор многое расставил по своим местам. Наконец-то Какаши чётко видит свою цель, свои следующие шаги и суть всего, что ему предстоит сделать. Наконец-то снова кажется, что в его жизни еще есть смысл. И наконец-то нет дождя.