В тумане разума

Никогда не узнаешь, что припасла тебе жизнь за очередным поворотом. Вроде бы и знаки есть, и едешь специально медленно, чтобы успеть среагировать на форс-мажор, но она все равно бьет тебя с размаху в лицо. И за поворотом не олень или разбитая дорога, там болото и грузовик, который летит тебе в лобовуху. Какаши слишком уповал на то, что ему помогут другие пациенты, подскажут, как вызвать Обито, как поговорить с ним. Ну, ответ-то он получил, только вот это очередной тупик. «Напугать Тоби». Гениально, логично, вполне себе верится, что сработает, и совершенно — совершенно! — невозможно. Глядя на Дейдару — понятно, что он может себе позволить развлечься, напугав светлого, но глуповатого Тоби просто ради того, чтобы посмотреть, как перещёлкивается его личность. Но Какаши — врач, такая рекомендация сродни совету использовать яму со змеями, лоботомию или трепанацию. Черт его знает, что может случиться. Или может всё-таки… Какаши опускает голову на стол с глухим стуком, поворачивает на бок, разглядывая скачущих по стене зайчиков от прячущегося за горизонтом солнца. Сейчас бы покурить сбегать, или в ванной полежать. В дверь раздаётся стук: вот и всё, даже переварить как следуют новую ситуацию не выйдет. — Войдите, — он выпрямляется, надевая на лицо дежурную улыбку. Медсестра вежливо кланяется, заводя в кабинет Тоби — тот заметно нервничает, ёрзает на месте, стреляет глазами по сторонам, не смотрит прямо. — Здравствуйте, Какаши-сенсей, — она берет его под локоть, проводит вперед, к стулу. — Тоби на сегодня последний из вашего списка, пожалуйста, свяжитесь с постом медсестёр, как закончите с ним. Какаши соглашается, уже в который раз за день вежливо кивает — персонала тут действительно много, каждого пациента приводил кто-то новый. Дверь тихонько клацает язычком замка, закрываясь. Была — не была, за неимением ничего нового, придётся пробовать стандартные методы, хоть Хошигаке-сенсей и сказал, что они не работают. — Привет, Тоби, — он распахивает руки привычным жестом. — Меня зовут Хатаке Какаши, можешь звать меня Какаши-сенсей, — представляется в третий раз. Это как день сурка: Тоби снова смотрит исподлобья, недоверчиво, переминается с ноги на ногу. — Присаживайся, пожалуйста. Хочу с тобой подружиться, если ты не против. Тоби послушно садится на стул, но молчит. Сегодня он не такой открытый, как в первые два их знакомства — может потому, что они в клинике, в кабинете, а не на открытом воздухе, где нет сковывающих стен. Он скользит рассредоточенным взглядом по обстановке, шкафам с какими-то книгами, коробкам с делами, которые так и стоят на полу, только отодвинуты в сторону с прохода, по столу, на котором стопка папок в углу и одна открытая — перед Какаши. — Тоби? — Какаши окликает негромко. Тот вздыхает, словно на его плечах вселенская тяжесть, а не весь смысл его жизни сводится к тому, чтобы выбрать, во что поиграть, поесть или послушать комиксы. — Давай я расскажу, — Какаши откидывается на спинку стула, увеличивая расстояние между ними — хотя Тоби так и не поднял глаза, чувствуется, что он ощущает давление. — Я люблю играть в баскетбол, апельсиновый сок и Капитана Америку. Дома у меня живёт кактус. Не получается: Тоби как будто не слушает сегодня — сидит, так и не поднимая головы, вяло ковыряет в сиденье стула подвыпущенную нитку. Какаши продолжает: — Еще мне нравятся цветы и бабочки, жалко, что сейчас осень, и цветы уже не цветут. — Цветут, — бурчит себе под нос. Какаши наклоняется ближе: — Правда? Тоби тоже нравятся цветы? Какие твои любимые? Тоби что-то еле слышно бормочет, видимо, соревнуясь с собой, но всё-таки отвечает на вопрос: — Синие. Какаши достает из стопки раскраску, открывая на странице с васильками, которые сам Тоби раскрашивал в субботу. — Такие? — тычет пальцем в рисунок. Тоби бросает скользящий взгляд и всё-таки фокусируется на картинке. — Да, — отвечает. Нет. Он говорил, что эти цветы нравятся Цунаде. — Что еще Тоби любит? — Капитана Америку. — Правда? Как и я, а чем он тебе нравится? Молчит. — Тем, что он сильный и спасает людей? — Да. —Что еще нравится? — Апельсиновый сок. — Нет. — Кактусы. Сходу не понять, он отвечает «правильными» ответами, или в его голове сегодня сумбур похлеще, чем в голове Ино. Так, конечно, дело не пойдёт. Какаши складывает локти на стол, переплетая пальцы у лица, покусывает кончик ногтя, раздумывая, разглядывает пристально: Тоби еще бледнее, чем обычно, под глазами залегли нездоровые тени — если следовать «оптимистичной» теории, то со вчера он существовал сначала в своём сознании, потом в сознании Обито — тело и разум просто не успели нормально отдохнуть. Отсюда и головные боли, на которые он уже жаловался. — Тоби, что ты кушал на обед? Простой вопрос — простой ответ: — Рис. — Что у тебя болит? Заторможенно моргает в ответ — сложно. Какаши его не интересует и этот разговор не интересует тоже — в пятницу он был явно активнее, а сейчас просто как сомнамбула хлопает глазами, еле концентрируясь на разговоре. — Тоби, я могу поговорить с твоим другом, с Обито? — Тоби не знает таких. Ладно, попробуем по-другому. — Иди сюда, приляг, — Какаши встаёт, обходит стол, показывая на диванчик у стены. — Тоби, — зовёт снова, не получив реакции с первого раза. Тот вяло слушается, устраивась на диванчике с опаской, но почти сразу же расслабляется, вытягивая ноги и закрывая глаза. — Можешь просто расслабиться. — Тоби молча кивает в ответ и Какаши включает метроном на тумбочке у кушетки, опускается в кресло рядом с изголовьем. — Ни о чем не нужно думать, просто слушай эти звуки. — Солнце уже окончательно зашло и по кабинету рассеивается лишь неяркий свет настольной лампы — подходящая обстановка, ничего не сказать — Какаши бы сейчас с радостью прилёг рядышком подремать. Только вот он здесь не за этим. Как и всегда звуки метронома действуют отрезвляюще: там, где они, — Какаши врач. Есть только он, пациент и истина между ними, которую ему предстоит мягко провести к свету. — Давай сейчас ты просто меня послушаешь и будешь представлять то, что я говорю, хорошо? — Представь себе цветочную поляну: она прямо посреди леса, покрытая твоими любимыми синими васильками. Уже поздно, но на небе яркая луна и так много звёзд, что Тоби совсем не темно и не страшно. Представил? — Угу, — конечно, он же видел ее на прошлой неделе. — Там прохладно, пахнет дождём и немного — цветами, Тоби нравится запах цветов? — снова кивает. — Ветер шелестит в ветвях деревьев, но до Тоби не достаёт: тебе спокойно, ты любишь приходить сюда. Здесь красиво и иногда даже можно встретить друзей. На этой поляне и правда было спокойно — словно уголок безмятежности в шаге от серости осенней психиатрической клиники. — На поляне есть еще кто-то — но не пугайся, он хороший друг. У него чёрные волосы и черные глаза, он очень-очень похож на Тоби. Видишь его? — Не видит. — У него шрамы на лице, ему очень грустно и страшно, но когда он с Тоби, то всё в порядке. Вы друзья, и Тоби всегда защищает его от тех, кто его обижает. — От плохих людей? — На поляне нет плохих людей. А Тоби знает плохих людей? — Нет, но знает, что они есть. — Где Тоби слышал про них? — Тоби не помнит, кто-то говорил. — Кто говорил? Может быть, тот друг, который очень похож на Тоби? — Тоби не понимает, о ком сенсей говорит. «Сенсей» — не удивительно, что он и его имя-то не запомнил. — Ничего страшного, давай расскажу про него еще. В детстве он был весёлым и жизнерадостным, у него было много друзей, как и у Тоби; он носил очки с желтыми пластмассовыми стёклами и очень-очень хотел стать мэром, когда вырастет. — Стал? — Не знаю, может, он рассказывал Тоби об этом? — Тоби не знает его. Тоби не нравится эта история, он умер в конце? Какаши вздрагивает, и снова концентрируется на метрономе и своём голосе: — Нет, Тоби, он не умер, просто я не знаю, стал ли он мэром. Отвечает увереннее: — Он умер. — Тоби знает его? Он на поляне? — Нет, но я знаю, где он похоронен. Какаши жмурится до звёзд перед глазами и снова внимательно вглядывается в лицо пациента, делает голос твёрже, но тише. — Тоби, мальчик не умер, он жив, просто редко приходит с тобой поиграть, поэтому Тоби почти забыл его. — Тоби забыл его? — Не до конца. — Ино-сан говорит, что Тоби постоянно что-то забывает, это плохо? — Ничего страшного, Тоби, это можно исправить. Давай вернемся на полянку. Чем там пахнет? — Дождём и немного цветами. — Тоби тепло? — Нет, очень холодно. — Кто еще на поляне? — Женщина. — И что эта женщина делает? — Плачет. Тоби собирает цветы, чтобы она не плакала. — Тоби знает её? — Нет, но друг Тоби знает. — Тот друг, что похож на Тоби? Он тоже там? — Нет, у Тоби сильно-сильно болит голова и Тоби жалко женщину. Воспоминания Тоби о Цунаде, отфильтрованные через Обито — фактически бесполезны: в них правду не прощупать. Как и говорил его лечащий врач — бесполезно. — Всё хорошо, Тоби, можешь не вспоминать поляну с цветами, отдохни. Ты молодец, очень мне помог, спасибо. — Какаши останавливает метроном, аккуратно кладёт ладонь на лоб Тоби — горячий. Тоби открывает глаза — они покрыты мелкой сеткой полопавшихся капилляров — ему определенно нужно отдохнуть перед тем, как продолжать разговор. Кресло скрипит, когда Какаши поднимается, направляясь к тумбе у двери, чтобы налить воды в пластиковый стакан; возвращается, протягивая его Тоби вместе с таблеткой от головы — в деле было написано, что при необходимости он их принимает, только эта из аптечки Какаши вместо тех, что принесли медсестры. — Выпей и отдохни, через полчасика поможешь мне еще с парой вопросов? — Тоби послушно пьет, потом заторможенно кивает, снова откидываясь на подушку, отворачивается к стенке и затихает. Какаши раз за разом перечитывает дело Обито — хотя он уже давным-давно выучил его наизусть. Где-то должно быть хоть что-нибудь, если хорошо покопать, он просто обязан найти подсказку. Сегодня Тоби гораздо хуже, чем на прошлой неделе, он путает образы в своей голове, не может различить свои личности, хотя еще вчера они были двумя совершенно разными. В память примешиваются воспоминания и Обито тоже. Бывает, что шизофрения соседствует с диссоциативным расстройством личности, но других симптомов Тоби не проявлял, да и лечащий врач ничего такого в карте не указал. Хотя то, что с врачами в этой клинике что-то не так — уже тоже неоспоримый факт. Какаши возвращается к кувшину, наливая воды и себе, садится за рабочий стол, прокручиваясь в сторону уже тёмного окна — еле заметно рассеивают вокруг белый свет фонари. Он ковыряется в кармане, выуживая телефон, бросает страховочный взгляд на дверь — закрыта, Тоби уже тоже еле слышно сопит — уснул? Набирает Джирайю. — Привет, Какаши! Угадай, где у Орочимару ямы со змеями? — бодро вещает голос в трубке. — В подвале? — Кресло скрипит, когда он откидывается на него, расслабляясь и прикрывая глаза. — Так совсем неинтересно, ты бы хоть для приличия поудивлялся. Какаши хмыкает в ответ: — Вообще-то во всех остальных местах я уже был. Джирайя трагично вздыхает, бурча себе под нос что-то про выпендрёжников. — Ладно-ладно, ты прав. Там, где по твоим рассказам, находится дверь в кабинет охраны — еще метров десять коридора и потом… — драматическая пауза. — Подвал… — опять ляпает Какаши. — Именно. По схеме клиники, которую удалось достать в городском совете, там целых два этажа — один со всякими кладовками и так далее, и второй — технический. Думаю на самом деле там всё гораздо интереснее. — Не боитесь, что кто-то в совете поддерживает развлечения Орочимару? Джирайя самоуверенно фыркает и цокает осуждающе: — Мой наивный молодой друг, когда я сказал, что достал схему в городском совете, — это совсем не значило, что я попросил её у них. Не переживай, об этом никто, кроме моих людей, не знает — а за них всех я готов поручиться. Какаши удивленно присвистывает: — Вы выкрали её? — Выкрали — это если бы она была чужой. А так — всё имущество принадлежит городу, а мы его часть, да еще какая важная. Так что просто воспользовались своими правами и одолжили ее так, что никто не заметил. — Это прекрасно. Есть новости по составу лекарств? Джирайя перестаёт шутковать, голос становится серьезным: — Думаю, ты был прав, и они тестируют что-то своё на пациентах. Наша лаборатория пока не полностью выявила состав препаратов, но уже сейчас можно сказать точно, что он не соответствует тому, что указано на этикетке. У нас более чем достаточно оснований для ареста Орочимару и его подельников, проблема только всё еще в этом самом аресте. Ты узнал что-то новое? Какаши разворачивает стул в сторону Тоби — тот уже вовсю сопит — точно уснул, но рисковать не хочется. — Обе зацепки выстрелили, но остальное пока в процессе. — Какаши, только будь внимательнее с нашими новыми союзниками. Больно уж гладко всё идёт. — Хорошо, я перезвоню позже. Он нажимает на красную кнопку, смотрит на часы: прошло уже сорок минут, будить Тоби не хочется, но уже слишком много времени, скоро за ним и так придут медсестры, заберут на ужин и таблетки. Неизвестные таблетки, что скармливают пациентам. Ничего, Орочимару, недолго тебе осталось ставить опыты над людьми. Возмездие близко. Какаши подходит к кушетке: Тоби сжался калачиком, сопит, уткнувшись лицом в угол подушки, такой тощий в неярком освещении от настольной лампы. Разглядывает его: лица почти не видно, шрамированная рука согнута под подбородком. Тоби что-то мурлычет во сне, подгибая ноги сильнее, и больничная кофта задирается, оголяя поясницу, покрытую россыпью свежих — и уже прошедших — синяков. В сознании всплывает тот самый первый намёк на насилие в клинике — задолго до знакомства с Дейдарой. Какаши стискивает зубы и шумно выдыхает через нос, протягивает руку и чуть приподнимает ткань, чтобы разглядеть, убедиться, подтвердить свои пренеприятные догадки, и в ту же секунду кисть прорезает острой болью — он отдёргивает её, отступая на пару шагов, и поднимает глаза, сталкиваясь с клокочущей в пустоте яростью. Какаши казалось, что глаза Тоби бесконечно-черные… Всё тело как будто под наркозом — словно чужое, онемевшее, прилипшее к полу, зудящее. Он сглатывает ком в горле, чтобы пропустить наружу звук, но выходит все равно хрипло и почти неслышно. — Привет, Обито. Давно не виделись. Обито встаёт следом, выпрямляется — и это словно совсем другой человек: от Тоби не осталось ни следа, хоть лицо и тело — всё те же. Изгибает губы в ломаной усмешке, и внутри разливается морозным холодом. Всё, как и пять тысяч три раза до этого, но словно во столько же раз хуже — потому что сейчас — по-настоящему. — Что такое, Какаши? Пришел замолить свои грехи? Глаза в глаза. Надежда — к пустоте. Какаши думал об этом последние пятнадцать лет, прокручивал этот момент в голове всё это время. Вдох-выдох. Возможно, у него всего одна попытка. — Пришел извиниться. Ты был прав, Обито, а я был слепым сопляком, у которого не хватило мозгов поверить тебе и помочь всем. Я ошибся, но не позволяй прошлому мешать твоему будущему. Разреши мне помочь тебе сейчас. Он делает ударение на «помощи», следит за вниманием Обито, за тем, как на этих словах его зрачки сжимаются до размера игольных ушек: Обито злится, но ничего не делает — не кричит, не обзывается, не бросается с кулаками — Какаши видит, что оно внутри, но лезть наружу не спешит, а это хуже, чем если бы тот позволил этому просочиться. Тишина давит на уши, пугает тихим тиканием настенных часов, показывая, что время не замерло, оно неумолимо идёт-летит вперёд — а сейчас это самый ценный ресурс. Обито кривится — шрам на губе прорезает ее почти до основания. — С чего ты взял, что я нуждаюсь в том, чтобы мне помогали? Чтобы ты мне помог? Всё ещё смотришь на людей сверху вниз? Считаешь себя лучше и правильнее, раз на тебе этот чудесный белый халат? Я видел много людей в таких же халатах, вряд ли тебе стоит гордиться этим, Дуракакаши. Какаши стискивает зубы — пассивная проглоченная злость хуже всего — она не прорвёт гнойником, не выплеснется наружу, она тихо растекается по венам Обито и совершенно не собирается выходить за пределы своей зоны комфорта. — Врачи обращались с тобой плохо? Обито, какого… — проглатывает дрогнувшую фразу, говорит тише, чётче: — Почему твоим телом управляет Тоби? Я ни за что не поверю, что он насильно удерживает тебя внутри, ты сам делаешь это? Зачем? Что ты пытаешься сделать? Вернись, я помогу тебе с этим, просто позволь мне. Это чертовски неправильно — часы клацают просто оглушающе, отсчитывая секунды, но ничего не происходит. Тишина затягивается — Обито словно и не собирается отвечать, одёргивает кофту, складывает руки на груди, закрываясь, и меланхолично скользит взглядом в сторону, утыкаясь в окно: ему не интересно, что вокруг, не интересен Какаши. Видно, что он не собирался приходить, просто Какаши случайно выдернул его изнутри тем самым дурацким способом, о котором говорил Дейдара. Молодец, Какаши, отличный из тебя врач. Неизвестно, надолго ли здесь Обито, но это первый и, возможно — как бы ни хотелось в это не верить, — единственный шанс всё узнать, так что Какаши набрасывает вопросы, чтобы тот ответил хоть на что-то из важного: — Обито, что с Цунаде? Она жива? Взгляд черных глаз расплывается лучиками вокруг, Обито откидывает голову назад и смеётся — пустотой этого смеха дерёт по перепонкам. Он поднимает руки, пожимая плечами: — Кто знает? Какаши делает мягкий — не страшный — шаг вперёд и сжимает тонкое предплечье несильной хваткой — под ладонью пульсирующее тепло — оно натужно распространяется вокруг, но не греет и не сжигает — это просто жар. Парня еле заметно потряхивает и Какаши подталкивает его назад к кушетке — под рукой неправильно податливо — Обито отступает на шаг и усаживается на койку, снова смотрит в окно. Сейчас кажется, что его злость просто почудилась — он спокоен и пуст. Закрыт: даже не в скорлупе — в броне, в мозоли, нарощенной за долгие годы. Новое озарение решает снизойти в ослепший от холодного тумана мозг Какаши: это неправильно, отвратительно и правда — Обито покончил с собой пятнадцать лет назад. Тоби существует только потому, что он не хочет возвращаться в этот мир — у него нет для этого причин, он выбросил бразды правления тогда, когда решил расстаться с жизнью — и их подхватил Тоби, как всё то светлое и позитивное, что в нём осталось. Ноги подгибаются — но не только поэтому Какаши присаживается на колени перед другом, протягивает вторую руку, сжимая теперь обе его ладони. Держит невесомо, едва ощутимо проводит большим пальцем по шрамам — так, чтобы Обито всё-таки обратил на него внимание — но он не обращает. Обито нет, и это в сотни, в тысячи, в миллиарды раз хуже всего того, что Какаши представлял до этого. Тогда, в далёком прошлом, когда Какаши ехал в душном автобусе, всё, о чем он думал — как поймает и впитает ненависть Обито, даст ей вылиться и погрести под собой, чтобы ему стало — хоть чуть-чуточку, но легче. Но этого тогда не произошло, а сейчас… Он так зациклился на мысли о том, что Обито ненавидит его после того, что произошло, что винит его во всём этом, что совершенно упустил из виду возможность того, что Обито ушел просто потому, что не захотел остаться. Руки Обито горячие, но Какаши теперь тоже бьет озноб. Вдох-выдох и тик-тик-тик со стены. Ничего, он узнал достаточно для того, чтобы представлять настоящего Обито — в чем-то он остался прежним, со своим неистребимым джентльменством. — Если тебе плевать на то, что будет с тобой, то позволь мне помочь твоим друзьям. Ино тоже обижали — ты же защищал её? Я могу помочь ей и всем остальным тоже. Это работает безоговорочно: Обито стискивает зубы — скрип слышен даже отсюда; наконец переводит взгляд от окна, сразу поглощая бездной. По позвонкам расползаются мурашки, но Какаши все равно еле удается сдержать ликующую улыбку, которая вспыхивает внутри, грозя располосовать лицо и оставить там шрам. Выдыхает — ужасно медленно, держит маску. — Скажи, кто обижает Ино? И насчет Цунаде… Обито, я спрашиваю тебя потому, что она никогда не позволила бы такому случиться. С ней ты же тоже дружил — позволь мне помочь и ей, и тогда она поможет всем пациентам клиники. В твоих руках не только твоё будущее — даже если тебе не хочется оставаться здесь, не утягивай за собой всех, кто этого не заслуживает. Старый Обито умер давным-давно — осознание непрекращающимся хороводом крутится в голове — Какаши не замолить грехи, ведь замаливать их уже не перед кем, а для того, чтобы узнать этого — нового — Обито — времени совсем нет. Вообще непонятно — сколько времени у них осталось — десять минут? Минута? Несколько секунд? — Не думал, что приедешь ты, — он устало качает головой. — Прям шутка судьбы, да, Какаши? — Обито! — Какаши сжимает его ладони сильнее. Быстрее. — Цунаде просила послать запрос на проверку, я передал это Тоби. Замолкает на пару секунд и всё-таки рассказывает: — Я видел её в процедурных, но это было давно… — он запинается, выправляет голос. — Я не знаю, когда. Тоби последнее время очень сильно путается в своих мыслях, и мои в этом хаосе голосов просто теряются. Я не могу сказать, что из всего этого правда, а что нет. Я даже не уверен, что сейчас действительно разговариваю с тобой, а не слушаю его мысли или вижу чьи-то сны. Очередной грех укладывается на чашу весов: Какаши настолько погряз в своих мыслях и желаниях, настолько одержим стал идеей вызвать Обито, что совсем не подумал, насколько страшно это может оказаться для него. — Обито, ты можешь прийти еще раз? Он заторможенно хлопает глазами: видно, что жар и усталость снова накрыли его с головой, и от этого снова становится страшно — если он сейчас вот так уйдёт, то кто знает, встретятся ли они еще. — Ты всегда можешь снова напугать меня, — усмехается одними уголками и они сцепляются глазами на бесконечную долю секунды, которая рассеивается в воздухе вместе с осмысленностью во взгляде Обито. Зрачки расползаются и он ослабленно кренится вбок — Какаши аккуратно подхватывает его, подставляя плечо, зарывается пальцами в мягкие волосы, аккуратно укладывая на подушку, и так и замирает, прикрывает глаза, прижимаясь губами к горячему лбу. Слушает мерное тикание часов, вдыхает выдохи Обито. Того, что он увидел в этой бездне — достаточно. Обито сможет дать ему шанс. Дать шанс исправить хоть что-нибудь. — Всё будет хорошо, Обито, я помогу тебе захотеть вернуться. Заставлю дать себе шанс быть счастливым.