В тумане разума

Какаши делает рывок вперед одновременно с выстрелом. Звук словно где-то далеко-далеко, еле слышен через вату в ушах. Плечо прорезает резкой болью, но впрыснувший в кровь адреналин быстро тушит её, глушит. В висках набатом стучит пульс, когда Какаши вцепляется двумя руками в пистолет, отводя дуло в сторону. Наруто шипит, выкручивая одну руку из хватки и бьёт локтем в лицо: это тоже не больно, но под носом становится мокро и горячо. Какаши выламывает кисть блондина в попытке заставить выронить пистолет, но тот только крепче сжимает его белеющими пальцами и стреляет ещё раз, лишь после этого выпуская оружие. Пистолет со стуком падает на пол и Какаши отпинывает его ногой — тот отлетает куда-то к центру комнаты, тормозя о приборы. Выворачивает руку Наруто за спину, толкая к двери: за стеклом все ещё никого — либо люди Джирайи уже были здесь, либо наоборот, ещё не дошли, что совершенно не исключает возможности нарваться сейчас на кого-то из Акацуки. Нужно срочно что-то придумать, но истерящее от неприятных сюрпризов сознание совсем не помогает рассудку просчитать хоть какой-то план. А вот у противника, готовящего свою подставу с весны как минимум — план есть точно. В методичке по общению с буйными пациентами жирным шрифтом раз сорок написано, что основное правило — не оставаться с ними наедине, если они не зафиксированы. Не провоцировать, не позволять завладеть любыми потенциально опасными предметами. В методичке по тайдзюцу для начинающих раз шестьдесят написано — не связываться с вооруженными противниками. Можешь бежать — беги. Но Какаши не может бежать — он сам частично виноват в заварившейся каше и не имеет права подставить Обито снова. Кажется, что нет времени даже вдохнуть — доля секунды и Узумаки дёргает головой назад, попадая в бровь — кровь прыскает фонтаном, заливает глаз, мешая видеть. Хватка чуть ослабляется и он вырывается из нее, разворачиваясь. Резким движением достаёт из-за пояса нож и засаживает его Какаши в ногу — вот это уже немного больно — слышно, как рвутся ткани, режутся, как мягкое масло под остриём. Нога подгибается и Какаши перехватывает нож за рукоятку, не давая вытащить обратно, бьёт правой в солнечное сплетение — но это не срабатывает: Наруто, в отличии от него, подготовился — кулак натыкается на пристёгнутый под формой бронежилет. Очень кстати вспоминается курс самообороны для начинающих — вряд ли чистые техники тайдзюцу два раза в неделю помогут против вооруженного агрессивного нападающего. Время отчаянных мер и грязных приёмов. Какаши шипит, заваливаясь назад на пол, не отпуская нож истекающей кровью рукой, бьёт со всей силы ногой в колено и даже через подошву ботинка чувствует, как хрустит, ломаясь, сустав. Узумаки воет от боли, сгибается, хватаясь двумя руками за травмированное колено, и Какаши рывком садится, хватая за ворот и сокращает мышцы живота, впечатывая лоб ему в переносицу. Тянет на себя временно оглушенного противника, разворачивая спиной, захватывает в удушающий — нож приходится отпустить. Левое плечо болезненно пульсирует, мокрая ладонь скользит по светлым волосам, пачкая кровью. Наруто вскидывает руки, царапает по лицу, пытается ухватить за волосы или ещё что-нибудь, но у него не получается, и на какое-то мгновение даже кажется, что это очко и победа, но тот опускает руки, выдёргивая нож из бедра Какаши и снова бьёт наотмашь назад — попадает вскользь по ребрам, но этого хватает, чтобы Какаши отпустил хватку, выбивая опасное оружие из руки противника. Наруто волчком выкручивается и бросается за спину Какаши, но тот вовремя понимает его намерение, прижимая руку к полу в паре сантиметров от пистолета. Кровь из разбитой брови течет не переставая, лезет в рот, наполняя привкусом соленого железа. Они борются на полу в скользкой крови, натекшей явно из трёх дырок в Какаши, так как Наруто, не считая разбитого носа и сломанного колена выглядит вполне себе целым. Какаши наваливается сверху всем своим весом, одной рукой перехватывая кисть, предплечьем другой снова зажимая шею. — Что тебе нужно? — он хрипит — голос не слушается, и сквозь нарастающий звон в ушах его почти что не расслышать. — Ты же у нас психиатр, — удушливо вторит Узумаки, — угадай. — Успокойся, и мы нормально поговорим. — Наговорились уже. Твоя жизнь — за жизнь отца — все честно. Хочется взвыть от ненормальности происходящего: как Какаши вообще умудрился позволить ему заманить себя в эпицентр бури? Это он-то — весь из себя такой предусмотрительный и рациональный! Сейчас явно не похоже, что Узумаки, столько сил вложивший в план отмщения откажется от него только из-за убеждающих речей — он прав, для бесед уже слишком поздно. Но справиться с ним влегкую тоже не получится — он в бронежилете, верткий и сильный, без трёх лишних дырок в теле, но самое главное — до чёртиков злой. Мозг отчаянно скрипит, перебирая варианты: может быть у Какаши и получилось бы выпутаться из всего этого, только вот гораздо легче было бы, если бы он тоже хотел его убить — но он не может позволить себе застрелить парня или воткнуть ему нож под ребра. Мысли лихорадит — варианты отпадают один за другим и ничего толкового в голове не остаётся, оставляя там лишь всё нарастающий страх. Но, наверное, всего этого слишком мало для полного ощущения безысходности, так что судьба выставляет на доску ещё одну фигуру: Обито, наконец, приходит в себя, слезая с койки — босые ноги опускаются рядом с пистолетом, и борющиеся на полу на секунду замирают, запрокидывая головы вверх. — Давай, пристрели его! — хрипит Наруто, в несколько раз усиленней пытаясь вырваться из захвата: снова дёргает головой назад — Какаши уворачивается, зажимает руки крепче — но левая уже начинает неметь, почти не слушаясь, — Его папаша перебил всех твоих друзей, такая чудесная возможность отомстить! Какаши еле удерживает его, из последних сил контролируя обескровленную руку, так что не выходит распыляться на двоих сразу, но боковым зрением он видит направленный в его голову пистолет — и самое глупое и страшное сейчас — что он действительно не знает этого Обито, не знает насколько глубока его ненависть, не знает — выстрелит ли он. — Обито, убери пистолет, не слушай его, он ослеплён яростью. Я знаю, ты не убийца. Обито смеётся — и в этом смехе снова те пустота и горечь, что иглами встают под кожей, хоть и кажется, что там уже нет места. — Тот Обито, о котором ты что-либо знаешь — давным-давно мертв, Какаши. Я, кажется, уже говорил тебе об этом. У тебя здесь нет друзей или союзников — ты сам попался на его удочку, так прими же возмездие стойко. — Ты знал? — ответ на этот вопрос в общем-то решит всё: знал ли Обито о том, что его заманивают в ловушку? Конечно, Какаши не верит в это — но он уже совершил слишком много ошибок, чтобы доверять своему идеалистическому мнению. Старый Обито был прав — Какаши до сих пор слишком узко видит мир, слишком старательно подгоняет его под свои идеалы и своё «правильное» видение. Но прямо сейчас, когда в голову направлен пистолет в испещрёной шрамами руке, за которую Какаши так хотел ухватить Обито, чтобы вытащить его из его личного ада, сейчас, когда доля секунды, может, отделяет его от того, чтобы разбрызгать мозгами по полу, знать это — жизненно важно. Какой ты стал, Обито? Поддался ли пламени мести, сжег ли в нем остатки своей души? Какаши не страшно сейчас получить пулю в лоб — адреналин снова путает чувства и мысли. Но узнать, что надежда на спасение Обито — всего лишь пшик, который он надумал себе сам — намного страшнее. Повторяет: — Ты знал? — Наруто пытается вырваться и приходится приложить последние силы, чтобы удержать его: пока, на адреналине Какаши чувствует силу, но разросшаяся на полу кровавая лужа предвещает скорое окончание борьбы — кровь не останавливается: ещё немного и он сильно ослабнет. Обито снова улыбается и пистолет в вытянутой руке совсем не дрожит. Кажется, он не собирается отвечать, хотя ответ Какаши чувствует сейчас и сам — он не стреляет. Обито не стреляет — и это самое важное. А со всем остальным они разберутся позже, вместе. Если выберутся отсюда. Узумаки, судя по всему, тоже понимает, что внепланового линчевания можно не ждать и толкается назад, перекатываясь на спину, всё-таки бьёт в лицо затылком, вырываясь из хватки. Как и правильно понимает поведение Обито и его состояние — хоть он уже и может стоять, силы его все ещё не восстановились. Какаши зажмуривает глаза, утирая кровь рукавом, пытается проморгаться в то время как Наруто, не вставая бьет по ногам Обито, и тот падает, проскальзывая по мокрому полу, выпускает пистолет из рук, и тот катится к следующей дамке — ею становится Какаши, подхватывая его и выпрямляясь, наставляет пустоту дула в голову Наруто. Тот закидывает голову, искренне, сумасшедше в голос смеясь. — Серьезно? Хатаке-сенсей, мне казалось, мы уже прошли этап с бессмысленными угрозами, и вы признали, что не сможете убить меня, так стоит ли размахивать таким опасным оружием? У горла плещется тошнота и голова нестерпимо кружится, туманя разум. В пальцах слегка покалывает и на смену адреналиновому возбуждению приходит лёгкая эйфория обескровливания. У него осталось совсем мало времени. Наруто, убежденный в том, что Какаши не выстрелит, делает рывок к нему, но Какаши отступает на полшага вбок и, разворачиваясь, резко опускает пистолет рукояткой на его затылок. Блондин рухает на пол как подкошенный и больше не шевелится — и Какаши медленно опадает рядом с ним, сползает по стене у двери. Обито уже поднялся — сидит, скрестив ноги в подобие лотоса, разглядывает уже осмысленными глазами, и Какаши ведёт ещё больше. Голова кружится нестерпимо — если он сейчас не остановит кровь, то даже если люди Джирайи его тут обнаружат, — максимум, что от них потребуется — закопать его во дворе. Какаши разрывает зрительный контакт, расстегивает ремень, тянет, вынимая его из шлевок, перетягивает руку под левым плечом, на пару сантиметров выше пулевого ранения, затягивает зубами, морщась от боли. Половина дела сделана, вот только у него больше ничего нет, а Наруто лежит в метре от него, что сейчас кажется просто непреодолимой пропастью. Дыхание выравнивается само по себе — становится медленнее, глубже. Еще немного — и он просто вырубится. — Обито… — М? — снова сцепляются глазами, о чем он думает — не понять. Та самая бездна, с которой Какаши уже знаком — везде. — Ты не принесешь мне его ремень? Пожалуйста, надо перетянуть рану на ноге, пока… Пока я не истёк кровью. Неизвестно, что решает Обито, потому что тусклый свет от приборов меркнет — Какаши даже сначала кажется, что он всё-таки вырубился, но это не так — кто-то рубанул второй генератор, и теперь они остались в кромешной тьме. Эта темнота звенит — или звенит у него в ушах — она лишь добавила нереальности в происходящее. Силы из тела выскальзывают с бешеной скоростью, и вот Какаши уже чувствует головой холодный бок стены, не в силах отделиться от нее. Горячая рука ложится рядом с раной на ноге, вызывая новый приступ боли, но сил нет даже вздрогнуть. Обито оборачивает ремень вокруг нее, приподнимая, затягивает так, что перед глазами рассыпаются искры, и Какаши против воли тихо вскрикивает — Обито замирает, теряясь. — Все хорошо, Обито, — язык еле ворочается, тело бьёт озноб, — завязывай так. Спасибо. Облегчение теплится где-то в груди, под колотящимся медленными толчками сердцем. — Спасибо, — повторяет Какаши, когда Обито усаживается со стороны здоровой руки — близко — его тепло опаляет, согревает. — Ты придурок, — тихо ворчит Обито. — Надо же было так вляпаться. Думаешь, я смогу тебя отсюда вытащить? Какаши улыбается — это своего рода забота? Конечно, Обито не вытащить его отсюда — он и сам на ногах с трудом стоит, а Какаши вряд ли сможет пошевелиться, даже если его поднять в вертикальное положение. — Все хорошо, Обито. Ты помнишь, что я тебе говорил в начале? — Я никуда не собираюсь. Я остаюсь здесь, так что если тебя что-то не устраивает — подними свою задницу и вытащи меня отсюда силой, — в темноте его голос такой же теплый, как и его бок. Нужно сформировать дальнейший план действий — в кромешной темноте и таком состоянии они точно не смогут выбраться отсюда сами — остаётся только уповать на полицию, хотя кто знает, где они — в этой комнатушке такая звукоизоляция, что даже и не понять, закончилась ли стрельба. Мозг не хочет выстраивать мысли в ряд, они кружат хороводом, и перед глазами Какаши мелькают разноцветные пятна, превращая черный мир вокруг в калейдоскоп. Он ничего не может сделать, он не только не помог, но ещё и подставил Обито под удар. — Прости, Обито, — сил хватает лишь немного наклонить голову, и она с мягким стуком опускается на горячее плечо. — Прости, — повторяет как мантру. Он во стольком виноват: столько невыполненных обещаний и грехов на его плечах, что ему уже их не замолить. Не искупить. — Ой да заткнись ты, — голос у Обито тихий. Какаши кажется, что он закрывает глаза, хотя сейчас не понять: разноцветные пятна расползаются по черноте. — Я никогда не винил тебя в случившемся. Узумаки — придурок, и все его речи — полный бред. Ты совсем не изменился: до сих пор слишком надменен — считаешь, что все смог бы исправить, послушав меня. Но правда в том, что… — он замолкает, подбирая слова, — ты бы ничего не изменил. Гораздо более вероятный вариант — ты никого не смог бы спасти, зато погиб бы и сам. Наверняка в твою пафосную голову этого не приходило. Я прав, Какаши? Не приходило. Много лет назад, после аварии, психолог Какаши по двадцать раз за сеанс повторял ему «это не твоя вина». Только тогда казалось, что он просто пытается успокоить его, вернуть на землю из кровавого мира агонии и вины. Какаши вслух повторял за ним: «Это не моя вина». Какаши никогда не мог позволить себе на самом деле думать о том, что это действительно не его вина. — Что бы ты сказал своему пациенту в такой ситуации? — Обито чуть наклоняет голову влево, мягко шелестит своими волосами по волосам Какаши — совсем невесомо, успокаивающе. Какаши сказал бы ему: «Это не твоя вина, ” — почему-то сейчас хочется в голос рассмеяться, но из зажатой груди вырывается лишь слабый хрип. Он и правда замкнулся на словах Обито и на том, что не послушал их. Он и правда позволил себе утонуть в этой вине, упиваться ею, взрастить, обличая в идею фикс, вывернуть, объясняя и мотивируя всю свою последующую жизнь исключительно ею. Он и правда руководствовался ею вплоть до этой самой минуты — согласился помочь Джирайе в разведке в клинике, не дал Наруто пойти в подвал одному, допустив такой огромный просчёт, поставил Обито под удар… — Впадаешь в другую крайность? Какаши все-таки смеётся, отплёвываясь кровью. Чёрт, кто из них двоих здесь квалифицированный мозгоправ? Самое время слушать советы от пациента клиники, сидя посреди логова врага во время нападения. — Хотя бы вернись к себе в палату, пожалуйста. — Не хочу, — обрубает легко. Непонятно, что движет им — это просто упрямство, участие, или очередная суицидальная попытка. Плечо у Обито горячее — совсем не такое, как у холодного Обито из снов, но в темноте снаружи и хороводе калейдоскопа в голове снова легко потерять действительность. Происходящее сейчас — реально? — Если… Когда мы выберемся, ты пойдёшь со мной? Обито фыркает: — Терпеть не могу кактусы. Ложится мягким теплом на сердце, как давным-давно, в прошлом, которое когда-то за долю секунды вспыхнуло вместе с автобусом и сгорело дотла. — Заберу тогда с собой Тоби — он их любит. Заставлю поливать, может даже еще что-то полезное получу — полы мыть научу, есть готовить. — Дуракакаши, — голова тяжелеет, и Обито, судя по всему тоже чувствует это — приподнимает свою, чуть отодвигается, выпуская из горячего плена в холод действительности, придерживает рукой, трясёт слегка. В ушах нарастает писк, и разноцветные пятна перед глазами исчезают, сделав мир из цветного тёмно-серым. Всё тело наливается свинцом и тут же немеет — язык разбухает во рту, заполняя его целиком, шевелить им становится невозможно. Не понять — тут действительно так холодно, или это из-за анемии, или из-за разорвавшегося ужаса внутри, который топит вместе с темнотой. — Обито… Уходи, — шепчет Какаши — или это лишь отголоски сознания в небытие, которое принимает его в свои пустые объятия. Закрывать глаза не так страшно, как страшно будет открывать их в следующий раз. Что за мир там будет? Будет ли там вообще хоть что-то?