В тумане разума

Солнце зависло у горизонта, раздумывая, стоит ли подниматься дальше, или всё равно никто не оценит его старания, сетуя на холодное эфемерное тепло. Оно рассыпается бледными лучами вокруг, разгоняя утренний смог, тонет в мокрой белёсой взвеси в воздухе. Глаза слезятся, если смотреть на него слишком долго — но Какаши настойчиво смотрит, не моргая, ждёт, когда солёная влага смоет с глаз наваждение. Внутри что-то неприятно — безосновательно — ворочается, или это просто туман заполз под одежду, гуляет по телу и внутренностям, водя за собой нервозность. Кажется, этот рассвет должен был стать особенным — но он такой же, как все, что были до него. Кажется что-то изменилось — но ни одна деталь не выглядит новой, как собранный заботливой рукой паззл картина перед глазами умиротворяет своей обыденностью. Словно он видел её уже тысячи раз. — Всё хорошо, Какаши-сенсей? Вместе с солнцем поднимается ветер, словно не желая отпускать тишину ночи, разгоняет воздух вокруг, делая его прозрачным. Какаши вдыхает этот прозрачный воздух, но это не помогает: туман уже разросся внутри, заполняя его полностью, до основания. Все мельчайшие капилляры, все потаённые уголки сознания. Всё не хорошо. Какаши подаётся вперёд, чтобы встать, но опоры слишком мало — он заваливается вбок, вцепляясь пальцами в вовремя подставленное плечо. — Какаши-сенсей не должен вставать, — солнце на мгновение гаснет, проявляя действительность, которая в лице какого-то парня перекрывает слепящий свет. Нога болезненно пульсирует, и Какаши сжимает тонкий плед в том месте, где болит. Там слишком пусто, но мысль не успевает оформиться в голове, заглушенная шумом снаружи. Люди вокруг спешат куда-то — толкаются, сливаясь в одно большое расплывчатое пятно. — На завтрак будет рыба, — сообщают ему в ухо, разворачивая от солнца к белой стене с приветливо распахнутой дверью, в которую сейчас торопливо проникает людской поток. Какаши не любит рыбу и не хочет становиться частью этого потока, но его не спрашивают: дверь приближается, и сейчас она пугает неотвратимостью происходящего — он совершенно точно окажется внутри. — Не бойся, тебе понравится. Здесь как в раю. Из двери веет морозным холодом — тело начинает неметь от кончиков пальцев. Какаши пытается пошевелить ими, разгоняя кровь, но та лишь вязким киселем лениво двигается в венах. — Стой, нам же не обязательно идти туда сейчас? — он пробует встать снова, но сил теперь нет даже на жалкую попытку — словно неподвижная кукла он может только сидеть, разглядывая приближающуюся дверь. Какаши выдыхает в воздух облако белого пара, которое буквально на глазах кристаллизуется, мельчайшим серебром рассыпаясь в воздухе. Холод расползается по телу, касается головы, успокаивая. Дверь теперь не кажется такой уж страшной, всё так, как и должно быть, всё хорошо. Он только немного вздремнёт, а там, глядишь, еще и на завтрак успеет. А на завтрак будет рыба. Какаши любит рыбу. И здесь действительно как в раю. Какаши закрывает глаза, в последний раз вдыхая морозный воздух, позволяет себе погрузиться в спокойный сон без снов. Из липкого холода выдёргивает за секунду — по венам растекается лавой горящая кровь и Какаши делает глубокий вдох, распахивая глаза. Воздух, проникающий в лёгкие огромным сжатым комком — такой же горячий, практически раскалённый. Кровь стучит в ушах, в висках, отдается резью во лбу и глазах, яркие вспышки мешают что-то разглядеть, пока сердце относительно не приходит в норму, колотясь как у спринтера. — Прикольная штука, да? — внезапный голос раздается из окружающей темноты и Какаши требуется еще несколько долгих мгновений для того, чтобы осознать себя и происходящее вокруг. — Не был уверен, что поможет. Он все там же — оба генератора вырублены, так что вокруг непроглядная темнота. Какаши пытается прочувствовать своё тело — рука и нога частично онемели, перетянутые жгутами, но боли больше нет. Вообще состояние, словно… — Что ты мне вколол? Обито в темноте хмыкает, выдёргивая из груди обжигающую иглу. — Не знаю, мне колят это, если я отрубаюсь посреди процедуры. Как ощущения? Какаши сжимает и разжимает кулак здоровой руки, шевелит пальцами ног — все в полном порядке, пышет здоровьем и энергией. — Как от укола адреналина. Чувствую себя обновлённым. — «И живым» — пульсирует в голове от зависшей там картины ледяной пустоты и пребывания в этой самой психушке в качестве пациента. Всё там казалось таким настоящим, что теперь, когда он оказался в реальности, где еще можно это предотвратить — он приложит все силы, чтобы это сделать. Кажется, у него появился новый стимул жить дальше в настоящем мире вместо того, что он видел только что. Он подаётся вперёд, — уходим отсюда. Руки у Обито тёплые и тоже живые, когда он наклоняется, помогая подняться. Подставляет плечо, позволяя опереться на него. Через то место, где они соприкасаются, Какаши чувствует биение и его сердца — раза в три медленнее, чем сердце Какаши, но определенно живое. Какаши точно вернулся. И Обито тоже здесь — настоящий. Какаши выпрямляется, пытаясь распределить вес так, чтобы можно было относительно удобно перемещаться с чужой поддержкой. — Ты останешься, или опять отдашь своё тело Тоби? В темноте, кажется, слышно, как Обито закатывает глаза. — Мы что, должны говорить об этом сейчас? Я уже всё сказал. Если остались вопросы — можешь поговорить с моим лечащим врачом. Голос Обито буквально сочится сарказмом — и это тоже радует. Потому что только что — в том, другом мире, — над ухом звучал этот же голос. Такой же мёртвый и холодный, как всё вокруг. — Непременно. Но, боюсь, твой лечащий врач сейчас на пути к тюремным нарам, и до вынесения приговора мне с ним поговорить не дадут. Всё верно. Механизм был запущен несколько часов назад — всех сегодня коснётся карающая длань правосудия. Им просто нужно выбраться наружу от греха подальше. Они добираются до двери — она распахивается с негромким щелчком, впуская в их комнату уединения и временного умиротворения творящийся снаружи хаос: крики и отдалённую суматоху с остаточными, ленивыми одиночными выстрелами. — Правда? Какаши поворачивает голову на взгляд, который он не видит, но чувствует всем своим существом. Смотрит в ответ, крепко сжимая руку, закинутую на плечо. — Правда. Я же обещал, что разберусь со всем и вытащу тебя отсюда. Обито хмыкает в ответ, но уже не так саркастично — чувствуется, как он смягчился, словно действительно позволив себе немного поверить в сказанное. — Вообще-то это я тебя отсюда вытаскиваю. — И это окупится тебе сполна. До Нового Года я мою посуду, ты освобождён. — Я не собираюсь жить с тобой, придурок. — Неужели? В темноте не видно, темнота позволяет выражать все, что думаешь лицом и телом. Темнота позволяет чувствовать чужую душу, так непредусмотрительно приоткрытую. Какаши давит улыбку, чувствуя, что на этот раз всё точно закончится хорошо. Не может не.

*

Глаз касается неяркий свет валяющегося в коридоре фонаря: он отражается от стены, рассеиваясь, приоткрывает завесу скрытой во тьме тайны, выхватывает прячущихся там монстров. Джирайя был прав, когда говорил, что с одними салагами делать в логове врага нечего. Но на их стороне была внезапность, был тщательно продуманный план, который предусматривал целую кучу различных вариантов развития событий. На стороне охраны — численность и опыт. Пол усеян трупами и уже готовящимися стать ими в обоих вариантах формы. И нашими, и их. — Вы что здесь забыли? Медсестра? Какаши приглядывается, напрягая глаза в неярком свете, — нет, это та самая девушка, которую он в начале ночи пропустил во второй корпус. Она сидит на полу, обхватив хрипящего полицейского обеими руками. Давит, пытаясь зажать струящуюся кровь из раны на его шее — она уже пропитала воротник формы, расплывается бордовым пятном дальше. Её трясёт, глаза мечутся по ним, ошалелые и расфокусированные. Какаши прислоняется к стене, глубоко вдыхая. — Как тебя зовут? Взгляд девушки концентрируется на нём. — Конан. — Так, Конан, успокойся. Сейчас мы поможем твоему другу, — Какаши мельком оглядывает трупы неподалёку, кивая на один из них. — Обито, принеси, пожалуйста его ремень. Обито в два счета выуживает требуемое — пустая кобура охранника опадает на пол. — Перетягивай чуть ниже раны через противоположную подмышку, — слушается, затягивая крепко-накрепко. Ну надо же, схватывает налету, надо будет его на курсы первой помощи потом отправить, может еще когда кому-нибудь жизнь спасёт. Кровь останавливается, словно кран выключили. Девушка отпускает дрожащие окровавленные руки, вытирая их о больничную форму. Голос тоже едва заметно дрожит. — Помогло, господи, спасибо, — поправляется, — спасибо, Какаши-сенсей. Их вообще-то учат оказанию первой помощи, но неудивительно впасть в панику при виде брызгающего вокруг кровью сослуживца, тем более, что прижимает она его к себе крепче, чем нужно, нежнее, заботливее. — С ним всё будет в порядке, — Какаши успокаивающе кладет руку на плечо девушки, сжимает легонько. — Как обстановка? Конан прикрывает глаза, делая глубокий вдох-выдох — успокаивается, возвращая себе ясность ума. Вынимает рацию из-за пояса: — Джирайя-сама, восточный коридор зачищен, но Яхико тяжело ранен. Дальнейшие указания? В пустоте коридора рация фонит тишиной. Если Джирайя добрался до второго этажа он должен был ответить? Или, может, с ним что-то случилось? Они побеждают или терпят поражение? Или, может, нужна подмога? Хотя какая подмога от их компании. Секунда, две, десять. — Уходим, — Конан резко встает, поднимая с пола фонарь, закидывает на плечо тело, которое едва заметно начинает шевелиться, приходя в себя. — А как же Джирайя? — Какаши отталкивается от стены, чувствуя в себе силы идти самостоятельно, но они слишком обманчивы, ибо порезанная нога все-таки подгибается, и он снова облокачивается на заботливо подставленное плечо. — Действуем по протоколу. А Вас здесь вообще не должно быть, Какаши-сенсей. Она зажимает фонарик зубами, доставая из кобуры испачканный кровью пистолет и целенаправленно двигает в сторону выхода — Какаши думается, что он где-то там, хотя ориентироваться в этой недотемноте достаточно сложно. Коридор кажется в десять раз длиннее, чем час назад — или сколько времени прошло с тех пор, как он проходил по нему в другую сторону? Стеклянные двери отсвечивают, отражая свет фонаря, теряющийся дальше в кабинетах, в которых — Какаши знает — везде кто-то есть. Кто-то чуть более разумный сидел там во время отключения электричества, менее разумные — выбегали в коридор и попали под противостоящий огонь — то тут, то там встречаются тела ночных медсестер или пациентов вперемешку с остальными. В воздухе стоит удушливый смрад крови. Пахнет смертью. Шаг за шагом свобода приближается. Шаг за шагом вера в счастливый конец разрастается снежным комом, успокаивая. Еще чуть-чуть и всё будет кончено: они выйдут под растворяющуюся в предрассветном небе луну, вдохнут воздух без всего этого зловония. Когда уже кажется, что сверху тянет свежим воздухом — хотя это, конечно, скорее иллюзия, надуманная перенапряженным мозгом, — из спасительного выхода раздаётся выстрел. Бьёт приговором по ушам, возвращает в реальность. Какаши вздрагивает, хаотично переводя взгляд между членами их небольшой процессии. Конан, шагающая впереди, опадает на одно колено, отстреливаясь в темноту, но второй выстрел укладывает ее на лопатки. Фонарь со стуком падает на пол, откатываясь к стене, танцует бледными бликами. Какаши чуть крепче сжимает плечо Обито, пытаясь отодвинуть его назад, но тот не шевелится, тоже вглядываясь в огромную тень врага, колышащуюся в темноте. Кто бы это ни был, их шансы выбраться стремительно приближаются к нулю. Темнота расступается, пропуская в неяркий свет уже знакомого Какаши бугая: заместитель командующего Акацки собственной персоной. И сейчас Ли Ю Кей выглядит не подобранным ротвейлером, четко следующим чужим указаниям, вроде проверки номера на наличие там психов — он сам выглядит таким психом. Хищный взгляд буквально раздирает их на части, цепко скользя по телу Какаши. Задерживается несколько раз — на ранениях. Он расплывается в злой довольной улыбке, словно что-то очень приятно коснулось его глаз. Обито под рукой напрягается всем телом, дёргается, подаваясь — судя по всему рефлекторно — назад. Какаши опирается рукой о стену, выпуская его из полуобъятий, двигается чуть вперед, закрывая его плечом — сомнительный жест против вооруженного и злого охранника — но что есть, то есть. Ю Кей вяло крутит пистолет на указательном пальце, совсем не переживая по поводу окровавленных безоружных противников. Грузным шагом медленно подходит ближе, отпинывая оружие от корчащейся на полу полицейской, наступает ей на руку, когда она пытается потянуться за ним — Конан шипит от боли. Вдоволь насмотревшись на всё вокруг выбирает себе моральную жертву, сцепляясь взглядами с Какаши — хочется надеяться, что про других он забудет хотя бы на время. — Что такое, Какаши-сенсей, вы заблудились? Что вы делаете в таком жутком месте, да еще и в такой неприглядной компании? И это вряд ли похоже на допрос — ему словно действительно всё равно, что они делают здесь — он просто нагоняет страху, наслаждаясь представлением. Он переносит вес тела на ногу, которой прижимает руку девушки к полу, и та еле слышно вскрикивает — хруст тонких костей разносится по коридору, гулким эхом отражаясь от стен. Улыбается сумасшедшей улыбкой, бросая довольный взгляд за спину Какаши. Этот кадр вызывал неприязнь с первой минуты, как Какаши его увидел — еще тогда, в комнате, которую он обшаривал с мегатщательным упорстством, как будто делал это тысячи раз за свою жизнь. Мало кому понравится профессионал в столь деликатном деле. Теперь же, когда лейтенант откровенно наслаждается актом собственного разрастающегося с каждой секундой садизма, и Какаши отчетливо чувствует смешавшиеся в огромное темное облако неприязнь и страх Обито — бугай не нравится ему еще больше. Накачанный адреналином мозг хаотично перебирает возможные варианты развития событий и способы выйти из них максимально безболезненно — но их положение сейчас явно не оставляет им особого шанса на победу. Какаши ранен, Обито слаб, полицейские валяются фактически без сознания, пистолет откинут далеко в сторону, а Ли Ю Кей вооруженный социопат-садист, и явно не собирается уходить отсюда так просто. Кроме всего прочего, он банально в два раза крупнее Какаши: это не зелёный Наруто, которого и здоровый-то Какаши уложил с огромными потерями. Что уж говорить о том, что от него останется, если лейтенант решит действовать серьезно. А он точно решит. После того, как наиграется. Какаши надевает на лицо лёгкую полуулыбку, тихо и отчетливо отвечает, стараясь не провоцировать того лишний раз: — Сопровождаю пациента. — Даа? — тянет бугай. — И по чьему же приказу? — Орочимару-самы. Можете позвонить ему и уточнить этот момент. Ю Кей откидывает голову назад и громко ржёт: — Я бы позвонил, да вот тут прошел слушок, что Орочимару-сама больше не заведует этой клиникой, ушел на покой так сказать. Попивает коктейльчики где-то на южных пляжах. Вдоль позвоночника простреливает обжигающим холодом, поднимая за собой снопы мурашек и волосы на загривке. Какаши сжимает зубы, оставляя лицо беспристрастным. Чертов Орочимару! Поэтому нападение не прошло по плану? Тоже Наруто доложил, или он просто знал заранее? Значит отряд, посланный за ним, нашёл лишь сброшенную змеиную кожу. У них всё еще — возможно — есть шанс вызволить пациентов и пресечь эксперименты над ними, но ответственный за всё произошедшее просто растворится в песке? Это очередной громадный промах всей их затеи. Упустить Орочимару… Кто знает, чем это обернется для людей где-то там? Вряд ли ползучий гад прекратит свои эксперименты, скорее просто сменит себе подопытных, и страдать будет кто-то еще. Черт подери. — Так что я за главного, — Ю Кей возвращает внимание Какаши себе. Перекидывает пистолет в другую руку, делает шаг ближе — тепло за спиной пропадает. Обито отступил еще чуть дальше, но, черт побери, всё еще не сбежал. Кто знает — может так у него остался бы шанс. Бугай поднимает пистолет к лицу Какаши, проводит холодным металлом по скуле, спускаясь вниз, приставляет к мягкому месту под подбородком, слегка надавливая — Какаши замирает, вглядываясь в глаза хищника, не шевелится, чтобы лишний раз не провоцировать, не имея толкового плана. Пока Ю Кей играет и наслаждается собственной вседозволенностью и властью — он не так опасен, как тогда, когда он наиграется. И, очевидно, с ним в пол силы смахнуться не получится. Если Какаши хочет выжить, он должен использовать все возможности. Бить или стрелять на поражение: целиться не чтобы ранить, а чтобы… убить? Какаши сглатывает пересохшей глоткой — пистолет неприятно давит над кадыком. Вот значит как. Вот как все закончится — его поставили в безвыходное положение. Из четверых человек только он еще кое-как себя контролирует. Но шанса спасти всех ему не оставили. — Смотрю Вы ранены, — продолжает Ю Кей, нависая над Какаши. Очевидно, что он делает это не впервые — издевается над кем-то относительно беспомощным. Судя по всему пациентам от него хватило жару. И реакция Обито, и рассказы Дейдары и других пациентов… Осознание бьёт в голову вместе с очередной дозой разогнанной адреналином крови. Такой человек, как он точно не остался бы в стороне при возможности сделать что-то с теми, кто слабее заведомо. Ублюдок. Внутри разрастается неприятная темнота — она поглощает нервозность топит страхи, оставляя только холодную рациональность и желание отомстить. Разобраться с этим монстром раз и наверняка, чтобы он больше никому не причинил страданий. Вот только Какаши все еще не в том положении, чтобы выбирать судьбу. Ю Кей свободной рукой сжимает предплечье Какаши, пальцем проникая в открытую рану — адреналин всё еще тупит боль, но она все-таки чувствуется, резью расплываясь вверх — Какаши кажется даже слышит, как он скребёт ногтем по пуле. — Что ты хочешь, Ли? Тот паскудно ухмыляется, еще больше переставая быть похожим на человека. Это действительно монстр. Какаши работал не с одним таким — и только с ними клятва Гиппократа казалась ему бессмысленной. Как бы Какаши ни верил в справедливость и силу лечения и веры — таким он шанса давать не хотел никогда. — Не знаю, а что ты можешь мне предложить? Времени на курс терапевтических бесед с пациентом у них, увы, нет. Если он не полный социопат, то, может быть у них есть шанс. Какаши хватается за соломинку: — Давай мы просто уйдем, а ты оставайся — никто больше тебя не побеспокоит. Или, может быть, ты хочешь что-то практичное? Деньги? Ю Кей снова неприятно смеется. — Если бы меня волновало что-то из этого — было бы слишком просто, не правда ли, Какаши-сенсей? Разве не знаете, что для того, чтобы работать рядом с психами — нужно самому быть немного психом? И да, молодец, Какаши, отличный диагноз, в яблочко. Только вот что теперь делать чтобы выжить — неясно. Ю Кей скользит рукою вверх, распуская ремень на предплечье — заведённое сердце теперь грозит выйти боком, выкачав кровь из раны за несколько минут — чувствуется, как она мгновенно заполняет онемевшие сосуды и снова горячо расплывается по рубашке. — Кто ж виноват в том, что Вы попали в такое положение, Какаши-сенсей? Он достает из-за пояса нож, полосуя по ране на ноге — вот это уже сложно не почувствовать. Какаши клацает зубами, прикусывая щеку — она тоже кровоточит, только вряд ли много крови достанется этой ранке после того, что творится с остальными. — Или поиграем? Считаю до пятидесяти — беги. На безрыбье, как говорится… Отлично, это именно то, на что Какаши не смел и надеяться: призрачный шанс и еще несколько минут на придумывание нормального плана или игру в прятки. — Раз, — разносится в воздухе. Этот шанс — лучше, чем ничего. Какаши сгибает руку, зажимая предплечье, делает шаг назад — кровь из раны на ноге пропитывает штаны. Делает еще шаг, не сводя глаз с Ли, но тот, судя по всему, правда не собирается ничего делать. Третий шаг, и спиной Какаши натыкается на Обито. — Обито, уходим, — приходится все-таки отвернуться от Ю Кея под звучное «два». И понять, что это не выход. Выхода нет. И никогда не было. Потому что Обито никуда не уходит. Стоит, вперившись взглядом в Ли, замер статуей. — Ну да, а псих останется здесь. Мы же друзья, правда, Обито-чан? На скулах Обито проступают желваки, он напряжен так, что того и гляди что-то из мышц порвётся, если его сейчас задеть. И Ли задевает — делает рывок вперед, вытягивая руку, пытается схватить за волосы, но Обито уворачивается и бьет его в лицо. Как комар укусил — Ю Кей даже не морщится — только шальная улыбка становится шире. Второй рывок достаёт цель и сбивает Обито с ног, роняя на пол — тот лишь сдавленно выдыхает, а глаза наполняются такой ненавистью, что она буквально ощущается в воздухе вместе со всем остальным. — Три, — разносится как приговор. Когда выбор сводится от эфемерных сущностей к простому: Обито или чокнутый социофоб — он становится предельно, до смешного прост. Еще шаг назад и Какаши сгибается, подхватывая с пола чей-то пистолет, направляет его в грудь противника. Ю Кея, кажется, это совсем не заботит, глумится, пиная пытающегося встать Обито по почкам. — Ооо, ну надо же. Прям выстрелишь? — как бы Какаши ни был серьезно настроен, нажать на курок сложно. Очень сложно, но ради Обито он готов на всё. Тяжелый металл неприятно тянет руку внизу. Курок с усилием продавливается под указательным пальцем — Ю Кей удивленно распахивает глаза. И ничего не происходит. Какаши нажимает еще несколько раз — то же отсутствие результата. — Пятьдесят, — говорит Ю Кей и коридор вспыхивает красным, переворачиваясь. Пол холодный — из разбитого виска разрастается лужа крови, тоже мгновенно остывая. Ли что-то говорит, подтаскивая Обито за шкирку, швыряет на пол рядом — в ушах забито ватой — звуки затухают не доходя до барабанных перепонок. То, что он говорит, и не важно — потому что он ставит ногу на горло Обито — а в глазах того — снова пустота. Он больше не собирается сражаться, не собирается бежать, просто сдался, поставив точку на своей роли в безумии, творящемся вокруг. Вот, значит, как. Какаши чувствует, как улыбка расползается по его лицу — и взгляд Обито чуть фокусируется на этой улыбке — слегка удивлённо. Что ж, Обито, ты сделал свой выбор. И Какаши его сделал тоже. Слюна неохотно скользит по пищеводу, выталкивая вату из ушей, пластик накладки швейцарского ножа удобно ложится в руку. Какаши отталкивается от пола, выпуская лезвие и засаживает Ю Кею во внутреннюю сторону бедра на двадцать сантиметров ниже паха по самую рукоятку. Ю Кей удивленно присвистывает, разражаясь хохотом. — Серьезно? Ничего посерьезнее, чем потыкать в меня зубочисткой, не придумал? Какаши кажется, что его лицо отзеркаливает безумную ухмылку Ю Кея. Он напрягает руку, со всей силы тянет нож на себя, перерезая бёдренную артерию. Кровь брызгает фонтаном и лицо Ю Кея моментально теряет всю свою «радость», белеет на глазах. — Сукин сын! — он сжимает в руке пистолет, но рефлексы заставляют попытаться безуспешно зажать рану. — Пятьдесят, — повторяет Какаши, с упоением разглядывая, как лицо безумного охранника белеет, он отступает на полшага назад, опадая вниз. И это правда конец. Ю Кей еще несколько раз дергается на полу, застывая в скрюченной позе, стеклянным сумасшедшим взглядом удивлённо разглядывая Какаши. Теперь Какаши действительно стал убийцей — но внутри спокойно. Всё правильно. Он сделал правильный выбор. Плевать, что подумают другие. Обито тоже поднимается, садится рядом, провожая Ю Кея взглядом на тот свет. Задумчиво пожёвывает щеку, оборачиваясь к Какаши. — Кактус — так кактус.

*

Солнце зависло у горизонта, раздумывая, стоит ли подниматься дальше, или суетящиеся люди не оценят его старания, погрязнув в суматохе. Оно рассыпается бледными лучами вокруг, разгоняя утренний смог, тонет в мокрой белёсой взвеси в воздухе. Сегодня оно живое — встаёт настоящим рассветом над миром, пропускает на поверхность ростки надежды, которая теперь уже действительно реальна. Солнце встает, и вместе с ним оживает всё вокруг: скорые подъезжают, блистая мигалками, на улицу один за другим выбираются полицейские. Вокруг поднимается гомон облегчения. Победы. И Какаши сейчас тоже по-настоящему счастлив. Потому, что они действительно победили. Потому, что полицейских вокруг очень-очень много, а редкие охранники в наручниках лишь насупленно и молча сидят в стороне. Потому, что на плече размеренно сопит Обито — и Какаши теперь знает, что он вернётся. Потому что сам Джирайя тоже выходит на улицу: поднимает руку, прикрывая глаза, оборачивается, отступая в сторону и пропускает наружу Цунаде. Какаши видел ее лет пять назад, но за это время она постарела на все пятнадцать: худая и усталая. Но Цунаде не была бы собой, если бы заточение в подвале сломило её — у нее прямая спина и открытый взгляд. Какаши пытается привстать навстречу, но перевязывающий его медик настойчиво надавливает на свободное плечо, не давая осуществить задуманное. Какаши протягивает руку, улыбаясь, но Цунаде игнорирует ее, наклоняясь над ним берет лицо в морщинистые ладони, прикасаясь сухими губами ко лбу. Произносит негромко: — Спасибо, Какаши. И этот рассвет действительно станет одним из его самых любимых.