Конгресс

Открытием стало то, что божественное дерево росло здесь всегда. Огромное когда-то, с сильным стволом и гигантской кроной, без постоянной подпитки оно превратилось в обветшалый пень, не способный ни дарить жизнь, ни забирать её. Сухие корни простирались сразу на несколько стран — Мадара сам видел, но дерево проросло здесь задолго до появления чакры. Кто-то готовил из коры отвары, срезая по чуть-чуть, но никакого лечебного эффекта они не приносили. А гнетущее ощущение, предчувствие чего-то плохого — это больше от мифов, что расходились среди людей. Никто ещё не облюбовал это место и не селился здесь, хотя и желающих хватало. Печать, что Мадара когда-то поставил Рин, придумал не он и не его семья, и даже не Тобирама, в чьих записях он нашёл формулу. Сухую, сырую и недоработанную — тот бросил её сразу перед уходом на войну и больше не вернулся, но потенциал в ней был. Спустя время Мадара закончил её сам: ещё до того, как Зецу предстал у него перед глазами, появились потребность, мысли и идеи. Долго в памяти они не задерживались, и Мадара не знал, могло ли существо влиять на чужое сознание, но конечную технику он закончил быстро и без проблем. Была огромная вероятность, что девочка умрёт, как дети до неё, но и Рин, и Обито оказались чертовски живучими. И умными, чувствительными: они распознали в своих телах что-то неладное и избавились от контроля. По-разному. Последовательность печатей Мадара помнил, а вот чакрой пришлось заняться подольше. Осторожность, с которой приходилось работать, не давала сосредоточиться, да и пробовать было не на ком. Но Мадара понимал, что печать могла пригодиться. Без Риннегана дела шли плохо: мигрени, что мучали его, стали только хуже, подгоняемые нехваткой времени и спешкой, и чаще. Из-за них он почти сходил с ума, делал ошибки, а итоговые печати не держались даже на камнях. Слишком нестабильные и громоздкие, они могли нанести телу колоссальный урон и угробить его раньше времени, выдавая его работу и преднамеренное убийство. Сердце могло не выдержать. И время ограничено: по его грубым предположениям, жертвы могли протянуть год, не больше. Печати и так давались ему тяжело. Без запаса сил и прожитых лет, с хвостом, которого Мадара опасался — всё это тянуло, замедляло процесс. Всё, что могло защитить, пока он не уничтожит врага, шло на пользу, но раздражение от собственного бессилия мешало. Иногда он пытался заглянуть дальше этого места: проверить, не приближались ли шиноби, выйти за едой, полежать на тусклом, затянутом облаками солнце хоть чуть-чуть. Ветер с залива приносил влагу, промозглость, а снег, никогда не держащийся здесь долго, к весне превращался в мешанину из грязи, воды и камней, оставляя небольшие проталины. В нескольких милях от убежища располагалась крохотная деревня на десяток человек, что жили отдельно от всех. Сперва Мадаре показалось, именно они охраняли храм Хагоромо, ухаживали за досками и быстро гниющей древесиной, не позволяли зарасти зеленью, но к храму за всё его пребывание здесь никто не приблизился. Отец как-то рассказывал ему, что именно сюда Сенджу возвращались за старыми техниками и искали, чем можно поживиться: верили, что владели этой землёй, считали её своим наследием и никогда не сомневались, что заросли были идеальным местом для неожиданного нападения. Но на атаку Учихи так ни разу и не решились: то ли страх осквернить святое место сыграл свою роль, то ли не смогли убедиться, что Сенджу действительно приходили в эти края. В конце концов, они тоже считали храм своей святыней. И поэтому множились разные слухи. Кровное родство их основателей отрицалось всегда, но люди говорили разное: воспоминания заставших то время стариков постепенно превратились в мифы, позже — в сказки. Одно только предположение о том, что это могло быть правдой, рушило всё, за что боролись предки, а этого никто не желал. Возможно, кто-то просто не хотел, чтобы об этом узнали. Когда размёрзшаяся, не до конца ещё прогретая весенним солнцем река стала обрастать свежей травой, Мадара снова почувствовал Зецу. Не так уж и далеко: его чакра не двигалась какое-то время, потом поделилась надвое, затем — ещё на пару частей. Мадара обнаружил его слишком поздно, когда тот уже был рядом и наверняка заметил его. Существо сомневалось, хотело знать, чем Мадара занимался, присматривало за ним: как следило несколько раз за его рождением, жизнью и смертью. Как следило и за его предшественниками. Мадара понимал, что его странное, настораживающее поведение не могли не заметить те, наблюдал, но существо не пришло к нему в одиночку: Мадара интересовался теми, кто кружил рядом с закрытой деревней, потерял сон, стараясь уловить колебания в воздухе, что позволили бы ему ухватиться за источник чакры и не упускать его из виду. Но несколько утомительных ночей спустя к Мадаре пришли только шиноби. Ровно десять человек со знаками листа на своих хитай-атэ окружили местность и принялись ждать его. Где-то половина из них не умела вести контактный бой: Яманака всегда горели желанием присоединиться к сражению, но кто бы ни прислал их сюда, должен был понимать, что техники, манипулирующие разумом, были против него бесполезны. Мадара не дорожил убежищем настолько, чтобы сохранить его целым, не разрушить и не разнести в щепки, осознав опасность, а Яманака погибли бы под обломками, как и все остальные. Среди окруживших его шиноби Сенджу не было — те приближались с юга, медленно подкрадываясь к горе. — Вы должны были поменяться, — тихо сказал Мадара в пустоту. Эхо тут же разнесло его слова на всю пещеру. — Нападающие — вперёд, после — надзиратели. Сначала жертву нужно схватить. Голос, грубый и хриплый от стольких дней тишины, достиг ушей, что следили за ним, и спровоцировал атаку. Словив посыпавшиеся ему на голову валуны, Мадара сбросил их дальше, блокируя выход, и прикрыл глаза, защищаясь от ослепляющего света: даже здесь, у самого подножия, ни луну, ни звёзды ничто не прикрывало. Так сражаться оказалось даже удобнее, Мадара чётче понимал расположение врагов: двое, что раздробили склон и нашли вход в убежище, отошли дальше, оставив после себя сковывающие печати, остальные рассеялись по местности: кто-то скрылся в рисовых полях неподалёку — подобрался поближе к источнику воды. Нужно было словить чей-то взгляд, забрать кого-нибудь с собой, быстро расправиться с остальными. И не раскрыть себя ни лицом, ни техниками. Мальчишка, что пытался подобраться к нему сзади, медлил и боялся напасть, это помешало ему подгадать момент, закрыть глаза или придумать, как и куда бежать: нервно вздохнув, он упал, неловко подвернув под себя руку. Он даже сделать ничего не успел: совсем ещё подросток. Тот, кто отправил такого на это задание, явно не дорожил его жизнью. Взвалив ношу себе на плечо, Мадара кинул взгляд на убежище, стремительно разваливающееся под натиском ударов и земляных техник. Почва под его ногами разверзлась, и он едва не упустил пленника: тот не очнулся, но дёргался и дрожал, пытаясь освободиться от иллюзии. Хватило ещё на два захода: добраться до перевала через реку, утянув хвост за собой, открыться и позволить ударить, а позже ответить самому. Все они были скучны. Тут и там валялись тела и умирающие, люди, что должны были зваться его семьёй, но Мадара чувствовал только тяжесть мальчишки на плече — и больше ничего. К ним — ничего. Сенджу, присоединившихся к бою чуть позже, он тоже нигде не заметил — возможно, те уже были среди погибших. Или побоялись, решили не лезть. Очередной пласт камня, что ушёл у него из-под ног, провалился внутрь. Не разошёлся в стороны, не вздыбился на поверхности, а попробовал затянуть за собой. В этой части горного массива почти не было пещер — та, которую отряд уже успел разрушить, была самой большой, состояла из нескольких небольших полостей и вела далеко вглубь — но ещё в одну они всё-таки угодили, и Мадара, спрятавшись под обломками, стал ждать. Странно, что никто не бежал за подмогой: Яманака не могли долго сражаться одни, постоянно нуждаясь в прикрытии. Стоило бы собрать их всех в одном месте и посмотреть, чего они стоили, но дёрнувшийся в его сторону мужчина только и успел, что наткнуться на штыри, вспоровшие ему горло, а затем его придавило валуном. Товарищ его уже собирался броситься на помощь, но передумал и погнался за остальными, что поспешили покинуть завал и отойти чуть дальше, выигрывая время. Мадара пересчитал их заранее и держал в голове точную цифру, но без шарингана и почти без чакры драться было неуютно, непривычно. Это сковывало. Четверо выживших снова принялись окружать. На секунду показалось, что откуда-то его едва не схватили толстые древесные лозы, и Мадара дёрнулся, уходя от атаки. Лозы, оказавшиеся склизкими субстанциями, без яда были безобидны, не могли причинить никому вред, но плотно цеплялись за руки и ноги, стесняя движения. Быстро выхватив мальчишку, враг побежал на юг, уворачиваясь от чужих ударов. Выйдя на открытое поле, мужчина всё-таки затерялся под землёй, но чакру Мадара всё ещё чувствовал: тот слишком волновался, нервничал, а ещё поверил, что ему удалось избежать смерти — выдавал себя с головой. Мадаре нужен был пленник, а времени оставалось совсем немного: на безопасном расстоянии его уже не догнать, дальше его ждал Тобирама. И те Сенджу, которых он оставил позади себя, готовы были выиграть ему фору и возможность сберечь свою жизнь. Водяной дракон, сделанный наспех, без должного количества природной воды и чакры, отнимал много времени. Шиноби слева от него готовился, набирал грудью воздух и складывал печати, пока второй уходил подальше от места боя. Кажется, старался обойти их и догнать того, первого, что унёс мальчишку. Траектория атаки слетела в сторону, стоило только взглянуть Мадаре в глаза. Секунды хватило — и он больше не сдерживался. Свернув мужчине шею, Мадара бросился вдогонку. И настиг их как раз у самого поселения мясников — несмотря на приличную скорость, далеко те уйти не смогли. Нашёл мальчишку, так наивно спрятанного в хлеву, откуда раздавалось мычание встревоженных голодных коров. Пленник лежал в самом углу рядом со стогами сена, а остальные кружили вокруг — и наконец вышли ему навстречу, встав плечом к плечу и закрыв собой бессознательного парня. Одного из них Мадара узнал: не по чакре, но по испещрённому шрамами и ожогами лицу, порванному уху: они напоминали ему о том парне, с которыми иногда дрался Изуна, пока полностью не занялся Тобирамой. Мужчина едва не лишил брата руки, в деревне Мадара его не встречал, но прекрасно знал, что тот был одним из личных приближённых Хокаге. После, много позже того, как сам Мадара покинул поселение и погиб. На мгновение стало любопытно, как же всё обернулось на этот раз, но соперники, давно уже угадавшие, кого преследовали, не смотрели ему в глаза, не могли дать какой-либо внятный ответ. И что-то ещё было в чужих чертах. Кроме поля боя или главного трактира в только зарождающейся деревне — Мадара больше нигде не мог его видеть, но память уже воспроизводила перед ним металлическую штуку, что тот приставлял Мадаре ко лбу, и пугающую уверенную усмешку. Размытая непривычная картинка не походила на иллюзию — и Мадара списал всё на усталость, измотанность и собственное раздражение от того, что всё у него валилось из рук. Оба перед ним тяжело дышали, заметно дрожали, но всё-равно попытались напасть. Неслаженно, спутанно: они не видели его лица, в темноте не смогли разглядеть его руки и клона, подобравшегося с тыла. И сгорели достаточно быстро, из всего их отряда оставив в живых только этого паренька. Мадара знал уже, на ком проверить свои знания, свою работу, на ком применить печать, но уйти отсюда — первостепенная задача. Никто не приближался к ним и не искал, но утром их должны были хватиться, могли кинуться на развалины и начать поиски — куда масштабнее, чем Мадара мог себе представить. — Сенджу-сама дал задание найти вас, — рассказал ему вырванный из иллюзии парень. Глаза у него бегали из стороны в сторону, вверх и вниз, но ничего не видели. И не чувствовали ничего — через повязку дотронувшись до чужих глазниц, Мадара не получил в ответ даже рефлекторного порыва отстраниться. — Он описал нам место — так мы вас нашли. — Тобирама? Мальчишка кивнул. Бриз растрепал ему волосы, и теперь он до боли напоминал Обито, только целым и невредимым, без шрамов и загноившихся швов. Вспоров грудную клетку, Мадара принялся за печать. — Почему он не пришёл сам? — на этот раз его рука бы не дрогнула. Однажды Мадара уже нашпиговал его прутьями, как соломенную куклу — если бы только тот был хоть немного живее! — Я бы с ним поговорил. Не верю, что он рассчитывал на успех, отправляя вас всех ко мне. — Не рассчитывал. Но не он отдавал приказ. Говорят, у него появился информатор, и он хотел только проверить то место, где прятался Учиха Мадара. Нападать решил капитан. — Тогда ты будешь врать, — Мадара ещё немного порылся у мальчишки внутри, заодно исследуя тело на повреждения и следы, что могли указать на него. Кроме печати, берущей истоки в самых древних свитках. Но Тобирама с детства отличался острым умом и смог бы отличить его работу от чьей-либо ещё. Зашив парня, Мадара усадил его перед собой, предварительно связав и замотав глаза. Отпустив собственную чакру, он привёл пленника в порядок, сорвал повязку и уставился прямо в широкие зрачки. Слепые глаза смотрели мимо. — Его убили, — тихо сообщил Мадара. — По крайней мере, ты помнишь последний бой у залива: Учиху Мадару скинули в океан — и больше ты никого не видел. Остальных прикончили моряки. — Правда? Но ведь это бред, Учиха Мадара непобедим. — Человек, что послал тебя ко мне, уверен, что хорошо понимает его поступки. Разве стал бы он оставлять свидетеля, человека, который мог увидеть всё, живым? Ходи он сейчас по этой земле, малец, ты бы не вернулся домой. Память о склонившемся над ним Хашираме не помогала, мешала представить, как могло выглядеть его мёртвое тело, и внушить это мальчишке. Мадара уже тогда не мог видеть и ощущал всё только по привычке, слышал какие-то отрывки, доносившиеся до него голоса, доживал последние секунды; только почувствовав Хашираму рядом, напрягся и полностью обратился в слух. Силы и чакра, полностью покинувшие его, должны были превратить тело в выжатую мумию, но вместе с этим нужно было что-то узнаваемое: деталь, выдающая, что это действительно был он. Мадара представил себя в луже собственной крови, но и в это плохо верилось; пришлось сойтись на завале и разлагающемся теле, что уносили волны. Пока у Мадары не было силы Мудреца, после подходящего соперника ничто не спасло бы его от мощной стихии. — Тобирама послал вас на его поиски. Разве вы не верили, что справитесь с этой миссией? — всё-таки спросил он у безымянного мальчишки. — Нет, — признался тот. — Капитан вёл нас на верную смерть, все это знали. — Это правда, — согласился Мадара, разворачивая его к себе спиной и подталкивая к заливу. По его расчётам, печать должна была дать свои плоды совсем скоро, а после этого мальчишку начало бы рвать и лихорадить, стало болеть в затылке. Ещё чуть позже могло быть получше — к этому времени сознание должно было вернуться в норму, а от печати на языке — не остаться и следа. На него пришлось бы потратить время: чтобы подтвердить его вынужденную ложь и найти печати, нужно было извернуться и отвлечься, позволив Мадаре уйти в другое место, найти пристанище где-нибудь ещё. Мальчишке даже умирать нет нужды, если никто не решится залезть в него слишком далеко, дав Мадаре закончить начатое. Для себя он такой печати не готовил, но всё думал, как же лучше уйти. Все варианты не годились, а жажда снова влезть в тот роковой бой в Долине упиралась в страх встречи с Хаширамой. Лицом к лицу — он снова заставил бы Мадару объясняться, слушать его уговоры и назойливые речи. И в глаза ему смотреть тоже было неприятно.

***

Огромный остров у восточных берегов его страны поражал своей обустроенностью. И как хорошо охранялась их граница, как красиво жили люди! Это не шло в сравнение ни с чем, что Мадара видел раньше, и третья попытка проникновения, завершившаяся успехом, на самом деле больше запутала, чем помогла. Здесь можно было прятаться ещё какое-то время, до самого вторжения, до самой войны, что просто не могла оставить их всех в живых — только наиболее удачливых, находчивых, что сбежали заранее и разошлись по миру. Но в его время сюда не смогли сунуться преследователи Буру: будь тот чуть поумнее, давно бы попытался проникнуть на остров. Скалистые пороги не позволяли судам близко подойти к суше, все путешественники и моряки оставались перед патрульными отрядами как на ладони. Даже такой защите можно было противостоять, но без вторжения и агрессии проникнуть в их страну оказалось очень сложно. Мадара пробовал слиться с толпой внешностью, привычками и языком, но всё равно чувствовал на себе косые взгляды, замечал своих огрехи и чем-то выдавал себя. После неминуемо следовал надзор — и приходилось запираться в небольшой каморке, разложив перед собой свитки. Те, что он нашёл под развалинами, что ещё не изучил. С телами, оставшимися после того боя, Мадара возился не так долго, зато поиск небольших свитков, незаметных и никак не обозначенных, отнял у него много времени. Оставшиеся куски пергамента становилось всё сложнее расшифровать, не хватало помощи со стороны того существа, что уже давно знало эти прописные истины. Зецу многое утаил от него. Печати, которые использовали Узумаки, кардинально отличались от всех остальных: чакры в них вкладывали совсем мало, но огромную роль играло учение, которое Мадара не понимал. Узумаки не считали Хагоромо своим прямым предком — и были правы — а всё своё наследие охраняли с поразительной ревностью, и близко не пуская никого к храмам и тренировочным полигонам. Многие из них устанавливали на воде, но даже туда доступ посторонним был закрыт. Зецу не сказал ему и про Сенджу, что по частям и остаткам смогли восстановить старые знания. Хитрых и поражающих своей жестокостью техник они лишились навсегда, но самое важное — основы для любого учения — всё-таки вернули себе. Они и не называли себя “Сенджу” ещё сто лет после смерти Ашуры: развалившись на мелкие группы, по стране они кочевали семьями и поселениями. А позже собрались воедино, выплавив учение Ниншу в то, что подходило их потребностям, позволило выжить и окрепнуть. Несколько раз они пытались уйти на остров, но местные не пустили к себе. — Созабуро-сан, — позвал его хозяин, поклонившись, — нам предстоит долгий разговор. Прошу вас, отнеситесь к моим словам серьёзно. Пожилой мужчина долго рассказывал ему о людях, поселившихся напротив, и об их натуре. О том, как порой они собирались прямо рядом с его домом, закуривая и странно переглядываясь. Окна его жилища выходили прямо к океану, с той стороны тоже установили слежку. Голос старика иногда срывался, но вёл тот себя так вежливо, что челюсть сводило. Мадара не потерпел бы такого отношения к себе и своим гостям. Уйти всё же пришлось: местные очень плохо шли на контакт, не разговаривали с ним, уже определив как чужака и иностранца. Мадара бы не удивился, узнай, что кто-то даже обнаружил его истинную сущность, узнал, кем он был на самом деле. Без Зецу дела справлялись сложно, и на континент Мадара возвращался с тяжёлой душой. Узумаки не подпускали близко ни гражданских торговцев оружием, ни шиноби — никто не мог попасть сюда незамеченным. Понимая, чем цеплял этот остров и почему хотелось его уничтожить, он до сих пор поражался упорству, с которым Узумаки охраняли свой мир. А к первой засухе стало совсем плохо: глаза стали сдавать, слабеть; всего пару шагов не дойдя до нового убежища, которое второпях соорудил себе у границ Кумо, Мадара действительно задумался о том, чтобы покончить со всем. Старания не увенчались успехом, не принесли ни результат, ни душевный покой, и ужасное чувство собственной беспомощности с головой накрыло его. Мадара умел сносить океаны людских жизней в кратчайшие сроки, мог перекроить землю, но какой прок имело всё это, если справиться с печатями без посторонней помощи оказалось не под силу? Длительное, изматывающее сокрытие чакры выжало из него всё, подточило сознание, и раз за разом Мадара ловил себя на разговорах с самим собой. Сперва это казалось ему неплохой забавой: лишившись последнего источника живого общения, он стал представлять людей вокруг, но с каждым разом становилось всё хуже и хуже. Однажды, когда отец — плоть от плоти его папа, не огрубевший ещё и не зачерствевший до глубины души — склонился над ним и рассмеялся в лицо, рассказывая о своём разочаровании, Мадара опомнился. Вещи вокруг приобрели смысл, а сон — значимость, и даже кошмары, что мучили его ещё несколько дней, со временем отступили, но и прилива сил Мадара не получил. А потом окончательно сдался. Бесцельное скитание по миру полностью опустошило его, вернуло в то состояние, в котором Мадара открыл глаза больше года назад. Ни тогда, ни сейчас он не понимал, почему оказался здесь, что ему предстояло делать, угасла уверенность в собственных силах. Подойдя к знакомым местам, усыпанным живописными лесами, Мадара раскрыл себя. Ток чакры — так давно он этого не чувствовал! — разлился по телу приятной волной, ударил в голову — и сразу захотелось прилечь, вернуть себя в форму, а затем снова убежать, заставить двигаться. И кого-нибудь покалечить. Такое всегда помогало, скука и тоска о былой мощи отступали, в него словно возвращалась жизнь. Приятно было вернуться в своё тело, чувствовать не больного и беспомощного старика или неопытного подростка. И не гражданского, что остановился у очередного господина на ночлег — но собственные ступни и суставы, грубые руки, силу. Так хорошо не было даже после пробуждения Риннегана: когда что-то новое и незнакомое встроилось в его тело, Мадара не смог до конца осознать все мелкие детали, разобрать, что же изменилось. Хаширамы в нём стало больше, но после стольких лет жизни с его клонами к присутствию его чакры рядом Мадара давно привык. В нём она была привычной. Мадара не спал уже так долго, мог прочувствовать каждый лопнувший в глазу сосуд. Уже ближе к восходу солнца удалось ненадолго задремать, прислонившись к широкому стволу. Ночи всё равно были здесь ужасно холодными, Мадара понимал это даже сквозь сон. И сон этот отражал происходящее вокруг: просыпающийся лес говорил с ним на языке птиц, выл вместе с ветром и вибрировал в такт приближавшимся шиноби. Тогда-то и пришлось проснуться, собравшись и успев сконцентрироваться перед тем, как прямо ему под ноги приземлился Тобирама. Он смотрел на Мадару так, словно тот восстал из мёртвых, хоть Мадара и знал, что ожившие мертвецы не пугали его. — Учиха Мадара, — Тобирама попробовал прикоснуться к нему, схватить на локоть, то ли специально, то ли нечаянно выставляя вперёд руки, чтобы он не заподозрил нападение, — ты идёшь с нами. Ударив его в грудь, Мадара закинул небольшой мешок с вещами — с оружием, к которому тот почти не притронулся — за плечо, сорвался с места. И вести себя, словно пленного, он тоже не позволил. Дорогу к Конохе Мадара помнил, даже не пришлось оглядываться на людей, что следовали за ним, и лишний раз смотреть на Сенджу, довольно скоро догнавшего их небольшой отряд. Один вид его выводил из себя, ярость снова подступала к горлу, когда Мадара вспоминал, что в итоге тот всё равно оказался на правильной стороне, вышел победителем вместе со своим братом, а Мадара… У ворот его встречали совершенно другие стражи, не те, что провожали его в долгий путь. Эти были выше и крупнее, стояли в строгой форме и с суровыми лицами. От реальной угрозы они всё ещё не спасали, и Мадара с лёгкостью проскочил мимо. Чакра, что пронизывала здесь каждое строение, каждый лист, реагировала на его собственную, трепетала и дёргалась. Хаширама наверняка не верил тому, что чувствовал, и навстречу не спешил. Но чем быстрее приближался Мадара, тем более нервным он становился. И всё равно Хаширама встретил его спокойно. В два счёта добравшись до нужного этажа, Мадара заскочил в открытое окно, сбил пару стульев, предназначавшихся для гостей — так удачно расположенных ближе к месту, откуда за ними проще наблюдать — и встал прямо перед ним. Он ждал от Хаширамы злости, осуждения за убитых, что отправились тогда на его поиски — о них не могли не сообщить, не имели права — но тот только долго смотрел на Мадару, иногда моргая и переводя взгляд на его руки и грязную обувь. Чакра его успокоилась. Мадара хотел драки. Хотел, чтобы Хаширама выпустил, наконец, всю свою ярость и разочарование на него, а не прожигал взглядом. Это продолжалось так долго, Мадара уже чувствовал, как к зданию приближался его брат — и только тогда Хаширама отмёр, схватил его и с силой сжал в своих руках. Сковал его хорошенько, не давая даже шевельнуться. Хаширама привычно пах смолой, волосы его лезли в рот и глаза, но конечности словно онемели. Любого другого, кто отважился так близко подойти к нему, кто посмел притронуться, давно не было бы в живых. Это всё чакра, думал Мадара, энергия, что была раньше одним целым: она неистово желала вернуться в своё исходное состояние, снова слиться воедино. Поэтому так спокойно. До конца ожидая удара, разочарованного вздоха, Мадара зашипел на него, пихнул по колену, но Хаширама не отстранялся, пока не почувствовал чьё-то приближение. Усмехнувшись, он кивнул Мадаре за спину и полностью отпустил.