Конгресс

Чувства незаконченности и неправильности преследовали Мадару каждый раз, когда он подходил к резиденции. Он не смирился с ними ни тогда, в первый раз, ни сейчас — просто не в состоянии был себя заставить. Сотни лет назад Мадара мог ещё с этим бороться, мог всё бросить, но с момента его возвращения прошло уже достаточно времени, достаточно возможностей заговорить утекло в воду, подогретую уверенностью в том, что он снова совершил ошибку. С той лишь разницей, что на этот раз не так болело. “Объясни мне всё”, — сказал ему Хаширама, прежде чем вернуться к работе, — “и тогда придумаем, что делать”. Он отпустил Мадару достаточно легко, и даже вид брата не заставил его оторваться от дел. С расспросами не лез, но только первое время. И люди снова сторонились — этого Мадара ждал, хорошо понимая их недовольство, их неприятие беглеца. Они ничего не могли сделать ему, а человек, имевший над Мадарой власть, отказывал людям в помощи, не хотел беспокоить. Держался долго, давая время — для чего-то, что даже он сам не мог растолковать — хотя позже, конечно, сорвался. — Пойдёшь со мной к Накано? — окликнул его Хаширама. — К храму. Там спокойно, там мы сможем поговорить, перед Богами никто из нас не солжёт. Завтра ближе к ночи, останься вечером в резиденции — и отправимся вместе, хорошо? Храм тот был обжит и уютен, люди давно протоптали сюда дорогу. К востоку располагались безымянные женские могилы: куноичи специально хоронили именно там, и на местности иногда становилось не по себе от перемешанной фантомной чакры. Те крохи, оставленные трупами, впитывались в землю и превращали её в зыбкие болота. Разведчиц было трудно отыскать, и только им запрещалось как-то обозначать себя, а вот ядов и отравленных игл давали на долгое время, с запасом: для врагов и для себя. Тела потом остывали дольше, и Сенджу благородством считали переместить труп ближе к остальным, а Учих забирали себе. Такое соседство со священным местом давно уже не коробило никого: именно в храме подписывали мир, просили прощения за убитых; обе их семьи проводили там обряды, противоречащие друг другу. Туда же Хаширама звал его на разговор. В самую дальнюю часть деревянного здания, куда нельзя было ступить, не опасаясь взлететь на воздух от взрывных печатей: наследий прошлого, которые никто так и не решился убрать. Хашираме нравилось там. — Я беспокоился о тебе, — начал он, усадив Мадару напротив, — не поверил, что тебя убили, конечно, но ты заставил меня поволноваться. Куда делся тот отряд, что Тобирама отправил за тобой? Деревянный каркас здания не позволял эху разгуляться, но чужой голос всё равно звучал ярко и громко. Хаширама часто так общался с ним даже в мирное время. Мадара мельком осмотрелся, проверил несколько выходов, просчитал, удастся ли сбежать, если появится необходимость; а над ответом особо не думал. — Ты ведь понимаешь, что с ним стало, — ответил он. — Я считал, что ты уже давно придумал мне наказание за их смерть. — Понимаю. Но хотел бы услышать это с твоих слов. Оставим всё в секрете, но только потому, что я верю: у тебя были причины так поступить. — Вот как. — Не согласишься же ты сидеть в тюрьме, а наша битва, если ей суждено случиться, приведёт только к разрушениям. И я хотел бы просто поговорить. Дела всегда шли лучше, когда мы решали всё словами. — Когда это? — неподдельно удивился Мадара. В шутку или всерьёз, но разговаривать у них выходило с трудом: Мадара упрямился. А Хаширама раз за разом оказывался прав. — Брось! Мы бы не создали деревню, постоянно ругаясь. И с Даймё тогда неплохо справились, помнишь? Когда тот не хотел давать разрешение на перенос армии из столицы. Без тебя так и сидели бы сейчас в ожидании, пока этот старик соизволит одуматься. Спор из-за госпиталя не считается. — Мелочи. Мы чаще дрались и шлялись по тавернам, где ты все деньги спускал. — Один раз — всего-то! — усмехнулся Хаширама. Потом обернулся, услышав слабенький перестук по половицам. — Опять ты преувеличиваешь. Чужое присутствие Мадара почувствовал не сразу, не вовремя. Зецу успел подобраться ближе и скрылся в склепе с драгоценностями, к которому Хаширама сидел спиной. Существо умело расплываться по помещению, в землю, в воздух и воду, оставляя критически мало способов поймать себя и обезвредить. Одним своим нахождением в этом сакральном месте, не погружённом в темноту окончательно только из-за слабого огня свечей, он осквернял всех богов, которые когда-либо существовали. Если вообще верил во что-то, кроме своей матери: даже к Мудрецу Зецу никогда не испытывал уважения. Мадара дёрнулся в сторону, намереваясь сорваться и поджечь здание, если потребуется — из огня тварь будет достать проще всего — но Хаширама успел схватить его, удержал на месте. — Я часто замечаю его, когда прихожу сюда, дух не сделает тебе ничего, — остановил он, не дав двинуться дальше. Держал крепко. — Ты спятил, — пробасил Мадара. — Как ты думаешь, что это такое? — Не человек и не шиноби, а то, что не сможет нам навредить. Оно слишком слабо, чтобы напасть, Мадара. Сядь. Не для того мы шли в священное место, чтобы развязывать драку. — Тогда я больше не произнесу ни слова, пока мы здесь. В полной тишине, разбиваемой лишь завываниями ветра, Хаширама не выдержал долго — и пришлось уйти. Он обязан был как можно скорее обо всём узнать, но слова не лезли наружу. Он проводил в кабинете Хокаге недели, по заново выученной привычке помогая Хашираме разбирать документы и свитки, разговаривая ни о чём и обо всём сразу. Тот выглядел довольным, словно забыл уже и о погибшем отряде, и о выжившем мальчишке, который не узнал Мадару, даже столкнувшись с ним у торговой палатки: взгляд потерянный, мутный, а подоспевший отец увёл сына подальше. Мадаре здесь были не рады, пуще прежнего не принимали и побаивались, а все силы, когда-то давно брошенные его копией на то, чтобы слиться с людьми, пошли прахом. Мадара помнил, как хотел этого, как быстро билось сердце на фестивалях, которые тогда ещё успел застать. Он желал веселиться, отпустить себя, забыть об обязанностях, без его ведома и желания на него возложенных, а позже — о враге, что размытой тенью неизменно маячил вокруг, о глазах, что болели с приближением самой жуткой в его жизни годовщины. Сейчас все чувства притупились, покрылись пылью, Мадара как будто уже давно переживал всё, что происходило вокруг, хоть и был уверен, что ни соглашения с Хатаке, ни открытия академии он в Конохе не встретил, довольно скоро покинув селение. Хаширама, наоборот, рад был видеть его рядом и не стеснялся об этом говорить, но что-то ощущалось не так, по-другому. Неточно. Скитаясь по миру, восстанавливая знания, утерянные его семьёй, Мадара не ощущал такой тяжести происходящего даже в самые мрачные моменты, когда хотелось уже дотянуться до оружия. Облегчение от возможности вдохнуть полной грудью и не скрывать чакру сошло на нет, когда он стал замечать странные вещи и забывать время, проведённое здесь. Он не угодил в иллюзию, не страдал от бессонницы, но разве мир вокруг не оказался репликой? Хозяин этой техники, поймавший Мадару в ткань иллюзии, за синим-синим небом руководил всеми людьми вокруг, иногда ослабляя контроль, позволяя задуматься о происходящем, о вариации своего привычного окружения, изменённой в мелочах. И оттого пугающей. А Вечный Сон, к которому он так стремился, был иным и заставлял отречься от мысли, что внешний мир вообще когда-либо существовал. Хотя основа у них была одинаковой. Возможно, ошибка заключалась в его решении влезть в ткань пространства и времени: на месте Хагоромо Мадара никогда бы не закрыл глаза на такое кощунство, оставил бы память и забрал возможность ухватиться за ускользающую суть. А потом по крупицам отнял бы и воспоминания. Те клоны, что Тобирама только начинал разрабатывать, тоже были репликой. Несовершенной, хилой пародией на реальных людей, но и куклами их уже нельзя было назвать. Созданная технология всё не поддавалась ему, а Мадара с лёгкостью использовал печати и совершенствовал искусственные тела, пока Сенджу возился с формулами и пленниками, которым не посчастливилось попасть к нему в руки. Но он начал забывать другое. Всё подряд: свой дом, просторный и пустой, заново отстроенный Хаширамой специально под его нужды — на краю деревни, в уединении и изоляции, подальше от семьи — места, где он прятал оружие, где находилась спальня, какие книги Хаширама ему отдал. Для чего вернулся сюда, сколько пробыл здесь. Где — здесь? “Как это могло произойти?” — Ты выглядишь больным, — сказал ему однажды Тобирама. Хаширама не успел его одёрнуть, и то рвение, с которым он приготовился вставать на защиту брата, кольнуло самолюбие. Как будто Мадара собирался напасть на него за одни лишь слова. Он же никогда ещё — ни при жизни, ни после своей позорной кончины — не посмел драться с ним, до самого своего воскрешения держал себя в руках — как он мог подумать такое? — Послушай брата и уйди домой. Кажется, они говорили о Такигакуре. Недавно образованная деревня стремилась набрать силу, привлечь к себе людей. Мадара не понаслышке знал, про что шла речь. Проводя в этих местах вторую жизнь, он хорошо помнил, как пусто там было. А людям требовались рабочие руки, шиноби, которые смогут помочь при нападении, облаве или очередной торговой войне — и той крохотной деревушки у храма, изолированной от всего белого света, не хватало. Тобирама не знал про это. Про многое он не знал, как и его брат: Мадара задолжал ему разговор по душам, тот самый, что в храме так и не состоялся. — Я довольно долго жил в тех местах. Сомневаюсь, что вам не нужна информация о том, как всё там устроено. — Это меня и смущает. Ты так и не пролил свет на то, что там забыл и куда делись люди, которых я отправлял на поиски. Бросив на Хашираму взгляд, Мадара нахмурился и продолжил: — Но ведь кто-то же вернулся, правда? — И он сказал, что ты умер. Как видишь, мальчишка соврал. — Это не повод ставить под сомнение- — Вы спорите не о том, — вмешался Хаширама, сцепив руки. Он оставался предельно спокойным снаружи, но все они тут хорошо знали, что он старался не вспылить. — Даймё страны Водопадов не ответил на письмо, и я рассчитываю пригласить посла через пару ночей. Неспроста хотел поговорить с вами именно сегодня, ведь времени остаётся мало. — Если я всё правильно помню, они не соглашались на ваши условия об альянсе. То, что вы обсуждали прошлой осенью — их представителей не было там, правильно? — Мадара подошёл ближе, встал рядом, заглядывая в документы на чужом столе. Хаширама разбирал большую часть работы сам, без посторонней помощи, и среди всего вороха исписанных свитков с соглашениями лежал всего лишь черновик его послания. Скупой, судя по тому, что Мадара смог прочесть. — Значит, они ничего Конохе не должны, переговоры нужно начинать с чистого листа. Это слишком молодая страна, и ей нужна поддержка. Лучше, если это будем... — Мадара осёкся, — будете вы, а не Ива: страна Земли давно хочет себе территорию Водопадов, у самих везде вечная мерзлота, а людям нужна плодородная почва, чтобы выжить. — Казекаге тоже об этом говорил. — Суна не рядом, нет прямой границы, и там только-только затих гражданский конфликт, на какое-то время о них можно забыть. Тем более, что они согласились на ваши условия. Где-то рядом громко ругались люди. В наступившей тишине хорошо можно было разобрать причину их спора, и Мадара довольно быстро отвлёкся, только вскользь заметив, как Хаширама поднялся со своего места и стал совсем рядом. — Слышал, Цучикаге давно уже ждёт повода упрекнуть Коноху в несоблюдении правил, — напомнил ему Тобирама. Задумавшись, он в упор смотрел на подписанный договор, который Нара прислали им пару дней назад. — Да, я тоже про это знаю, — натянуто усмехнулся Хаширама. — А ведь совсем мало времени прошло. Всё свершалось иначе: события, которые Мадара ещё держал в своей памяти, отличались от тех, что происходили сейчас, и Мадара не брался утверждать что-либо, предполагать, как там будет дальше, какие конфликты могли разгореться из их мелких споров и стычек. Точно зная, что Вечный Сон невозможен без их с Хаширамой активного участия, он молчал о деталях, а война настигла бы в любом случае. Только если Зецу не доберётся до их чакры раньше и не сможет... — Я не знаю человека из тех краёв, что согласился бы со своим Даймё. Только не там. Многие даже не знают про его существование, они как будто живут в своём мире, почитают своих богов, Хагоромо для них священен. Рисовые поля с храмами — всё, что у них осталось, поэтому я не думаю, что найдётся достаточно сильных шиноби, которые могут представлять опасность. Возможно, в будущем, если Коноха заимеет себе врага в их лице, но не сейчас. Я настаиваю на том, чтобы им не мешать, Хаширама. — Как насчёт слухов об убийстве? — спросил Тобирама, поясняя: — Осенью отравили Мизукаге, едва не сорвав собрание. Яд, который позже нашли у старика в крови, приготовили из специальных трав. Такие не сыщешь нигде, кроме Такигакуре. Эта трава там повсюду, даже на нашей границе оставалось немного, но Учихи выжгли почти все образцы. Почему мы должны им верить? Они уже убили одного Каге, что им мешает попробовать ещё раз? Покушение, вспомнил Мадара, спланировали много позже того, как Хаширама собрал у себя всех хвостатых зверей, позже торгов и споров за их перемещение. У самого порога Первой Войны. Хокаге к тому времени уже успел стать дедом. — Они не настолько глупы, чтобы снова испробовать то же самое. Да ещё и на тебе, — Мадара замолк, кивнув сторону Хаширамы. Будь он чуть посмелее теперь, не разочаровавшись так сильно, уже выпалил бы всё как на духу. — Согласен, мне кажется, ты преувеличиваешь, Тобирама. Сам знаешь, что яды на меня не действуют. — Яды не действуют, но от покушения придётся отбиваться. Тебе что, совсем на это плевать? — Я надеюсь, что до этого не дойдёт. К тому же, мне нечего бояться. Все люди, которые могли убить меня, находятся сейчас здесь; каждому из вас я готов доверить свою жизнь, и искренне верю, что нам никогда не придётся сражаться. Замолчали. Мадара сглотнул, вспомнив его лицо, жёсткое и разъярённое, вымотанное тяжёлой битвой, потухший огонь в глазах и желание покончить с ним поскорее. Физические реакции, тренированные сотни лет, чужое присутствие рядом — бок о бок — вернули его в реальность, привели в чувства. Хаширама во многом сильно ошибался. Попытка убийства, провальная и позорная, породила зло, что сгубило много жизней ради собственной наживы. Имени того шиноби Мадара в памяти не сохранил, но о наследии, что затронуло и Коноху тоже, был наслышан. Тогда Хаширама пощадил его, оставив в живых, а в следующий раз на своём милосердии, чёрт знает как сохранившемся до самого конца, и погорел. Вопреки ожиданиям, ничего не ёкнуло внутри, Мадара планировал не вмешиваться, оставив его сражаться за свою жизнь в одиночку, хоть и понимал, как это усугубит и так шаткие, нестабильные их отношения. Но и забыться не мог. Что угодно теперь пропадало из его памяти: вещи, имена, события и собственные поступки. Даже уважение к Хашираме иногда сменялось презрением и жалостью — каким же бездарным шиноби он стал, раз так надеялся на людскую честность и давние договорённости, на лучшее в людях, и это после его гибели! — но те предсмертные слова, то снисхождение укрепились в сознании навсегда. — Я останусь при своём мнении. Когда нападут, можешь попробовать переманить смельчаков на сторону Конохи, — бросил Мадара, собираясь на выход. — Если ты настолько уверен в том, что сможешь справиться с ними, брат, то я не буду мешать. Больше у меня возражений нет. — Тогда я отправлю приглашение на визит. Подпишем дружеский договор, покажем им, как мы живём. Люди всегда справляются лучше с тем, что хорошо знают.

***

Место, которое Мадара обожал навещать после своей смерти, уже выглядело иначе. Неосвоенные до той исторической битвы, сейчас леса превращались в непроходимые чащи, ширились болота. Уничтоженная голая земля, покрытая островками озёр, пока в этом времени не существовала. Две статуи справа от небольшого уклона, с которого виднелись созвездия — тоже. Спокойно тут было, мирно и тихо. Часы он мог проводить там, изучая местность заново. Дальше начиналась другая страна, словно по самой границе менялся и ландшафт. Равнины, к которым Мадара успел привыкнуть, и горы, опоясанные остатками божественного дерева, ни в какое сравнение не шли с их привычными чащобами, среди которых только Хаширама хорошо и ориентировался. И всё же, здесь он ощущал покой: рядом с узкой речкой, где они встретились, приходило смирение, желание повернуть время вспять, отринуть всё, что происходило до. Там Мадара проводил больше времени, чем у себя. От Конохи далеко не уйти — больше без боя не пустят — но далеко и не нужно было: деревню Хаширама возводил прямо посреди густых лесов, обкладывая мостовые и проектируя рынки с домами. Коноха была одной из немногих деревень, за такой короткий срок построенных с нуля посреди непроходимых зарослей. Тёплый дом Мадара так и не смог обжить полностью, выбрав себе помещение для сна и оставив большую часть особняка без внимания. Возвращаться туда не хотелось, и чаще ночи он проводил под открытым небом, укладываясь на землю и осознавая её неестественность: при всей красоте и дикости, многие деревья и травы здесь были созданы человеком, выращены Хаширамой. Сюда бы влагу островов Узушио, море рядом — воду, которую он когда-то не любил, а не чужую чакру, что как убаюкивала, так и будила посреди ночи без особой на то причины. Раньше Мадара бы такого не потерпел. Солнце не пробивалось через высокие густые кроны на землю, где он устроил себе постель, чужая энергия пульсировала везде, но шиноби поблизости он почувствовал остро, словно вовсе не спал. Хаширама стоял где-то у него за спиной — и давний рефлекс, подогретый битвами, сделал своё дело: Мадара позволил ему подойти ближе, оказаться на расстоянии пары шагов, а затем ударил первым. Он собирался полоснуть ему по сонной артерии, но удар пришёлся рядом: в челюсть. Мадара заметил кровь, моментально затянувшуюся рану, изначально крохотную и неглубокую, а потом провалился в знакомый танец. Драться с ним снова было приятно, привычно. Хаширама хорошо знал, где его можно достать, не упускал из виду обстановку, огонь, стремительно съедавший молодые и старые деревья, хотел схватить его: лозы подбирались к ногам; удержав, ими можно было придушить, но в большее Хаширама не вкладывался. — Хватить играть со мной! — крикнул ему Мадара, ударив в живот. Хаширама согнулся, на секунду потеряв равновесие и баланс, а потом врезал в ответ. “Наконец-то!” Если всё пройдёт так, как задумывалось, то и умереть можно быстро, безболезненно. Не подставиться под слабые атаки, призванные сковать его и привязать к месту, но чем дальше, чем серьёзней будет противостояние, тем больше силы придётся вложить в удары. Если Мадара рассчитал всё верно, один из таких может снести ему голову — меньшее не избавит от страданий, меньшее Хаширама сможет подлатать. Нужно было позволить ему прикончить себя раньше, когда оставалась возможность — и избежать многих проблем. В спине что-то опасно хрустнуло, вырвав Мадару в реальность. Окружив, Хаширама был вокруг и под ногами, клоны его тоже прятались повсюду. Судя по всему, он часто прибегал к таким приёмам; странно, что Мадара заметил это только сейчас. За ноги его и схватили: заприметив уязвимую брешь в Сусаноо, мокутон обвился вокруг лодыжки, вырвал почву из-под ног, а Мадару — из защиты; поднял наверх. Хаширама улыбался, смотрел на него, словно давно хотел так сделать. — Ух, думал, что не успею, — хохотнул он. — Вот это реакция! Его сковало по рукам и ногам, к голове быстро приливала кровь — и висеть так долго Мадара бы не выдержал. Дубовые, негнущиеся лозы не давали даже пальцем шевельнуть, а в глаза ему не смотрели. Когда Хаширама попробовал потрепать его по щеке, то подставил пальцы, но укусить не позволил, сжав подбородок. — Ну же, успокойся. Давай просто поговорим? Хаширама всё ещё усмехался, не воспринимая его всерьёз. Пока Мадара не пришёл к нему с лисом, пока не показал своё нутро, своё искреннее желание идти до конца — не воспринимал. И сейчас противился этой мысли, легко расправляясь с его попытками скрыться. Мадара замер. — Я пришёл к тебе без злого умысла, — продолжил Хаширама, чуть ослабляя хватку на груди, позволив дышать свободнее, — а ты снова в драку. Расскажи мне, что с тобой происходит. После череды ругательств и плевков Мадара ожидал удара, пинка, хотя бы словесного выговора, но не получил в ответ ничего. Хаширама только отошёл на пару шагов и сел прямо напротив, наблюдая за его краснеющим лицом, поднимая за ноги чуть выше, встряхивая. — Повиси пока, — ласково предложил он, — подумай над своими поступками. Каркас Сусаноо, догорающий рядом с ними, таял очень медленно. Слишком медленно, чтобы незаметно сформировать новый и напасть ещё раз. И становилось дурно: тошнило, кружилась и опухала голова, глаза закатывались. Не видно уже было, наслаждался Хаширама видом или нет, а состояние, когда тело готовилось отключиться, всё приближалось. — Пусти, — прохрипел Мадара, — отпусти меня. Аккуратно сложив его на землю, Хаширама дождался, пока тот придёт в себя, дал ему отдышаться и убрал путы: с грудной клетки, с шеи и рук, с лодыжек. Одну всё же оставил привязанной. — Иначе убежишь, — пояснил он. — Я же тебя знаю. В ушах звенело, и большую часть рассказанного Хаширамой Мадара не воспринял. Он закрыл глаза, на пробу пошевелил конечностями, приподнялся на локтях, встретившись с ним лицом к лицу: сидел тот вплотную. — В последнее время ты меня сильно пугаешь. И даже не силой, потому что я знаю, как с ней бороться, а поведением. Иногда кажется, что я перестаю тебя понимать. — И что с того? Всего лишь не стоило подкрадываться ко мне со спины. Хаширама снова рассмеялся — на этот раз громко, по-доброму, запрокинув немного голову, как делал обычно. Что он там себе подумал — этого Мадара не знал и знать не хотел; упал обратно и попыток подняться больше не делал. Выдохся, устал и не противился. Готов был поговорить. — Ладно, уломал, теперь понимаю. Как хорошо всё-таки, что комплексы у тебя с годами не меняются. Не уверен, что выдержал бы, заработай ты себе ещё что-нибудь. — Это не комплексы. Какой шиноби не будет начеку, пока не вырастит себе глаза на затылке — почему я опять должен объяснять тебе очевидные вещи, Хаширама? И мне просто неприятно. — Звучит так, будто ты мне не доверяешь. — Не доверяю, — сознался Мадара. — Хватит уже об этом, достал. Быть убитым со спины — вот, что тогда разозлило его. И расстроило, и разочаровало, и выжало всё, что оставалось в нём. И придало сил, уверенности в своих — не своих — мыслях, хотя цену за ту глупую ошибку пришлось заплатить страшную. Почти забытый под грузом событий Буру мог умирать бесконечно, разбредаться по миру, пока его настоящее тело находилось в целости и сохранности, а у Мадары оставалось лишь две попытки. Как будто прочитав его мысли, Хаширама всё не мог замолчать, не мог поговорить о чём-нибудь другом, подраться — Мадара на всё был согласен, только бы не слушать о его тоске по дому. Это именно она была: назад Хашираму тянули его долг и обязанности, в которых приходилось растворяться; он жил своей деревней с самого момента её основания, даже раньше — и Мадара не мог его за это винить. Он сам вложил эту идею ему в голову, дал ей крохотный шанс на воплощение — и теперь пожинал плоды. Но уши вяли. — Ты не знаешь, что происходило, когда вернулся Имамура-сан, — начал Хаширама, сев рядом. Лозы, что держали Мадару за ногу, никуда не делись, но ему хотя бы не заслоняли свет. — Я не поверил, когда он сказал, что тебя убили, но… — он замолчал, оборвав себя на полуслове, — но вдруг. Никто до конца не знает, с чем мы можем встретиться, что умеют наши враги. — У нас есть враги? — насмешливо спросил Мадара. — Я думал, вы заключили мир. И года не прошло — а уже появились противники? Хаширама скривился. — Враги будут всегда. Каждая деревня стремится нарастить свою мощь, я всё знаю, но это не мешает мне стремиться к миру, поддерживая его. Если связь между нашими народами будет достаточно прочной, то конфликта удастся избежать. — Ты не можешь говорить об этом всерьёз. Не задумывался, что будет после того, как ты умрёшь? — После моей смерти мир будут поддерживать те, кого мы воспитаем при жизни. — Или нет. Никто не обещает тебе, что воспитанники будут следовать твоей воле, всё может случиться наоборот. Более того, — он вздохнул, — я полностью уверен, что так и будет. Надувшись, Хаширама развернулся к нему, прилёг рядом, тоже уставившись в небо. Они почти соприкасались плечами, и тепло, исходящее от чужого тела, резонировало с его тревогами. — Но ты же до сих пор со мной. Будь ты полностью уверен, что миру не бывать, давно ушёл бы. И я не про эту дурацкую попытку поиграть в путешественника: я знаю, что ты прятался рядом на собрании Каге, я тебя чувствовал. — Правда? Чего же не поймал тогда? — Это было странное ощущение. Твоя чакра точно была там, но я не мог сказать, где именно. Да и злился на тебя, когда ты не сказал, куда уходишь и почему. Хоть убедился, что ты жив — и на том спасибо. — Тебе показалось. — Тогда бы ты по-другому сейчас себя вёл. Но временами я и правда сомневался. — И чем ты занимался всё это время? — развернувшись к нему, спросил Мадара, созрев для того, чтобы подыграть. — Расскажи мне. — А? — Я знаю только про собрание — а сколько всего ты успел сотворить со своей деревней, о чём я ещё не знаю. Расскажи же мне. И он рассказывал. Поначалу сомневаясь; не без причины, конечно, но потом увлёкся так, что забыл и об этом. Фанатичный блеск в глазах и та страсть, то благодушие, с которым он описывал строящуюся академию и прибывшие кланы, что росли и вливались в живой организм — всё это невольно заставляло им любоваться. — Я искал тебя, — обратился он к Мадаре, закончив, — долго. Тебя не могли отравить, я бы заметил, но пришлось ломать голову, думая, куда ты убежал. Не представляешь, как бесило, что я наконец-то смог тебя почувствовать, а после пришлось начинать заново. Поразительно, как ты смог так долго обходиться без чакры. — Всего лишь нужно быть далеко-далеко от тебя. Но ты прав, без чакры сложновато. — Ты будто не в себе был, когда ушёл, я так и не смог понять, что случилось. Объяснись, теперь твой черёд. — Что ты хочешь услышать? — Хочу узнать, чем ты жил и почему ушёл. Когда-то давно казалось, что им с Хаширамой можно понимать друг друга без слов, без разговоров. Мадара разуверился в этом достаточно быстро: и кулаками не выходило, и так не получалось. — Я бы не справился здесь один без тебя. Хаширама справлялся отлично, застолбив себе место в истории всего мира, заразив идеей, что пережила и его, и его потомков, что победила и существовала до сих пор. Куда бы Мадара ни попал, там, откуда он вернулся, вера, что зиждилась на Хашираме, и не думала умирать. А с деревней он неплохо управлялся и сейчас. Не один, не без помощи, но Коноха росла и крепла, её боялись, а возможная война уже не казалось такой страшной, когда Хаширама в своей полной силе. Поэтому слова его рассмешили. По-настоящему, сильно — хохотал Мадара даже без издёвки, начиная с небольших смешков, позже согнувшись и прикрыв рукой лицо. Хаширама больно дёрнул его за волосы, обидевшись. Выглядел забавно, так по-детски, что не понять было, злился он на самом деле или снова играл. — Здорово, конечно, что тебе весело, но я хочу услышать ответ. — Ну, не сердись на меня, а то выглядишь тупо, — отсмеявшись, он упал обратно на примятую листву, задев Хашираму плечом. — И не думал. Просто ты опять понимаешь всё не так, как я того хотел. — Как видишь, дело не во мне. Изъясняйся понятнее. Хватка на ноге стала сильнее, сдавила туже: Хашираме по силам залечить любые раны, но боль от сломанных костей всегда была одной из самых ужасных. И не давала свободно двигаться — это Мадара всегда ненавидел. Он рыкнул: — Собираешься держать меня на привязи, как собаку? Много же ты заботишься о том, чтобы я правильно тебя понимал, а! Реши Хаширама угрожать или встряхнуть его, Мадара бы вырвался и дрался в полную силу; послабления не ждал. Его взяли за плечи, дёрнули на себя. — Ты сказал, что не доверяешь мне, — с сожалением сказал Хаширама, хмурясь. По лицу его сразу было видно, о чём он думал, и мысли эти Мадаре не нравились. — Что же, придётся завоевать твоё доверие заново. Мы многое упустили, но я успею наверстать. Пойдём домой? — Хаширама, ты услышал то, за чем приходил сюда, что тебе ещё от меня нужно? — Я приходил за тобой. Не упрямься, мы сможем найти твоему оппозиционному расстройству применение в нашей деревне. — И что это значит? Можешь, наконец, прямо назвать меня сумасшедшим — и дело с концом. Была у него привычка не говорить о своих целях честно. В бою это играло на руку, ожидаемо давало преимущество — врал он непревзойдённо — но в быту, в мирной жизни всё ломалось и не клеилось. Слабая, уязвимая его часть хотела снова завоевать чужое доверие, остаться рядом, но огромный и чёрствый кусок души раз за разом подкидывал в сознание воспоминания о том, как они расстались в прошлый раз. Изнуряющие драки — одно; мирно жить рядом, делить с ним пространство — то, на что Мадара не мог решиться. А одними битвами они бы не обошлись. — Тебе придётся собрать совет, — начал Мадара, придумывая, как рассказать про Зецу. Он говорил серьёзно, на корню срубив то веселье, на которое Хаширама надеялся, приходя сюда — и эти перемены тому не нравились. — То, что я могу рассказать о других деревнях, им будет полезно послушать. У тебя есть враги, Хаширама, и не все из них являются людьми. Не в нашем понимании. — Мне нужно узнать что-то прямо сейчас? — Нет, не так срочно, — отмахнулся Мадара. — Существо, которое может угрожать безопасности твоей деревни — продолжение воли давно уже мёртвого человека. Роль, которую оно сыграло в мировой истории, не опишет тебе никто, но одно я точно знаю: в дела наших кланов оно вмешивалось неоднократно. И не перестанет вмешиваться, пока не будет уничтожено. То, что ты чувствовал тогда в храме, не было духом — это был враг. Хаширама долго и пристально всматривался в него, переводя взгляд с лица куда-то за спину и обратно, словно раздумывая, не ловушка ли это. Пару раз проверил, где находился — для надёжности — и спросил: — Почему ты не сказал об этом сразу? С самого начала, когда всё вскрылось. — Думал, что сумею справиться сам. — Я хочу тебе верить, но всё, что ты говоришь, звучит безумно. — Знаю. Манускрипт, передававшийся в клане Учиха из поколения в поколение, тоже был переписан врагом, и кто знает, сколько уже повелось на эти исправления. Нужно уничтожить его до моей смерти, иначе не могу ручаться за то, как его воспримут после. Существо можно запечатать, Хаширама — и тогда спать спокойно. Умереть спокойно. — Звучит как кипа работы. Значит, ты согласен вернуться со мной домой? — дождавшись слабого кивка, Хаширама отпустил его. Добирались молча. Вся магия момента, всё умиротворение, которое Мадара чувствовал, находясь рядом со своим убийцей в прошлом, пропало с первыми же знакомыми тропами. Стражи на воротах окончательно отбили желание здесь что-то исправлять и придумывать, занимать свои руки и мозг какими-то делами. Вернулось ощущение чужеродности, неприятия, и Мадара с удовольствием остался бы за пределами Конохи. Не имело значения, насколько далеко. Что важно — вне этих давящих стен. Поколебавшись немного, он прошёл внутрь и вернулся в свой старый-новый дом. Мадара не хотел видеть себя здесь — в помещении, в деревне — но обещал постараться в последний раз. Он привыкал ко множеству разных вещей — не однажды и не на короткий срок — и уверился, что сдюжит и сейчас.

***

Угроза, которая встала перед всеми шиноби, населявшими деревню, не впечатлила стариков, собранных в резиденции исключительно из уважения. И по просьбе Хаширамы, считавшего, что с их мнением нужно считаться в таких вопросах. А остальное они могли решить сами. В конце концов, дело приходилось иметь с семейными артефактами, которые собирались стереть с лица земли. Ашура, не оставивший потомкам много знаний и письменных техник, привил наследникам желание хранить всё на словах. Сенджу дорожили своими печатями, вполовину не такими сильными, какими могли быть, и первыми упоминаниями мокутона, что долгое время оставались неопознанными. Мадара сразу сообразил, о чём шла речь, стоило только зацепиться за плодоносные годы в периоды засухи, за названия ягод, которые Сенджу удалось вырастить в моменты, когда Учихи погибали от неурожая и бедности десятками. Мадара помнил это и из своего детства: в клане неспроста слагали легенды о голодной смерти и единственном клане, которому до этого страха не было дела. Тогда они выращивали небольшие цветки и плоды, крохотные кустарники и одно-два деревца, но кормили при этом всех, применяя пережиток прошлого — рудимент тех времён, когда Ниншуу применяли в мирных целях — во всю силу. Только Хаширама смог раскрыть этот дар и превратить его в смертельное оружие. Но и то исконное, настоящее предназначение тоже было подвластно ему. А дальше записи обрывались. Остались несвязные куски, но никто так и не понял, что они означали, поэтому единственной стоящей реликвией, подлежащей уничтожению, остался манускрипт давних врагов. Перечитывая доисторические надписи заново, переосмысливая и понимая то, что было там написано, кто писал это, Мадара с отвращением осознавал, как глупо всё звучало со стороны. Но старейшины не проронили ни слова, пока не дослушали до конца, а после отказались, запретив притрагиваться к сокровищу. — Это наша память. То, что хотел донести до нас Мудрец Шести путей — святыня, над которой ты не властен, Мадара. Она останется с нами. До тех самых пор, пока клан не сотрут с лица земли. — И случится это скоро, если не одумаетесь и не прислушаетесь к моим словам! С каждым восходом солнца приближаясь к своей смерти, повидав множество несчастий и ужасов за свою жизнь, старики больше не боялись Мадару. Никогда не боялись, а новость об уходе восприняли спокойно, смиренно; с облегчением выдохнули, потеряв, как они считали, источник всех бед. И возвращение его приняли с огромным недовольством. — Вздумал снова угрожать расправой? — Я сказал всё, что хотел, дальше будете решать сами. Нужно было оставить и их. С проблемами, предрассудками и древними убеждениями, за которые те так держались. Мадара уже бывал на их месте, отчасти даже мог их понять, но до конца не признавал принятую позицию, зная, чем и как всё закончится. О спасении — клана и своих собственных семей — никто из них не задумывался. Часто оказываясь в роли промежуточного звена, человека, который должен был балансировать между двумя сторонами — враждующими и ненавидящими друг друга — сейчас Хаширама молчал. Вместо него говорил Тобирама, тщательно подбирая слова, не теряя Мадару из виду. Глаза в глаза не осмелился, но за каждым его движением, за каждым словом он следил. — Коноха не будет вмешиваться в ваши внутренние дела, чтобы не рождать больше споров и разногласий. Мы направим патрули вокруг деревни и столицы, но неплохо иметь своих людей и среди гражданских. Не обязательно оставлять их там навсегда, да и невозможно охватить весь мир и тащить его на своих плечах. Даймё не позволит, это слишком тяжёлое и дорогое задание для мирного времени. Если ты говоришь правду, — обратился он к Мадаре, — то мы справимся одни. Ни к чему втягивать людей в жестокий бой, где они не пригодятся. — И за чем они будут следить? Если это существо не обладает чакрой и телом, то как они помогут? — спросил один из Сенджу, поднимаясь с места. Ещё пара осталась сидеть, как будто ожидая сигнала. Своих Мадара читал проще: старики хотели поскорее покинуть резиденцию, так и не привыкнув к неприятному соседству и необходимости раскрывать перед давними врагами семейные тайны. — Мы не делаем ничего, чем не занимались бы раньше. Разведка добудет нам информацию — и мы решим, что с ней сделать. Если уж говорить честно, то я не верю, что перед нами только одна угроза. Сенджу собирались долго, намного дольше, уговаривая Хашираму подумать и обсудить всё в другом месте, в родных стенах обособленного квартала, где их не могли услышать. Как будто двери могли Мадаре помешать. — Не думай, что тот мальчишка сойдёт тебе с рук, — напомнил ему Тобирама, дождавшись ухода старейшин и брата, последовавшего за ними. — Глупо с твоей стороны было полагать, что эти скверные печати никто не заметит. — Скверные? Вспомни, над чем ты работаешь, Тобирама. — Я работаю над множеством техник, но никогда не трогаю невинных людей. Ты же не понимаешь сути, когда… — он запнулся, подбирая слова. — Запомни: просто так ты больше не скроешься. Ни я, ни Хаширама тебе этого не позволим. Посол Такигакуре прибыл через три долгих, гнетущих ночи. Мадара редко выходил из дома, иногда покидая новенькие, странно пахнущие стены, чтобы пройтись по рынку. Окунаясь в это море запахов и звуков, с поразительным спокойствием он воспринимал резкую, привычную уже реакцию. Словно восставший из мёртвых давний кошмар, про который все забыли — так видел его народ. Дом же встречал его тишиной, безмятежностью и пустотой. Не мокутон так успокаивающе действовал на него: первым, что Мадара проверил, коротко кивнув Хашираме и открыв главные ворота — что именно здесь свою чакру он удосужился скрыть. Мадара чувствовал знакомую энергию, проходя мимо пустой резиденции, на источниках, в жилых домах в самом центре, вокруг поселения — едва ли не во всём мире его присутствие и его жизнь висела в воздухе, но только не здесь. Поэтому дом стоял на отшибе, поэтому так выделялся, поэтому к нему не заглядывали; из страха и с непривычки. Но для посла постарались: привели в порядок стены, окружавшие главные кварталы, провели к резиденции, обошли деревню. Хаширама делал всё сам. Не по своей вине: Мадара держался невдалеке скорее из принципа, не желая вмешиваться в дела, которые совершенно его не касались, у всех на глазах. Люди знали о том, кем он был, кем приходился Хашираме, но права голоса у него было не больше, чем у главы Инузука, собиравшегося переселиться сюда в ближайшее время. Посол, невысокий седой мужчина, либо почти не имел чакры, либо умело её скрывал, что в любом случае плохо сказывалось на встрече, должной установить между ними доверие. Поговаривали, что у них редко рождались сильные шиноби, но если уж они появлялись, то не боялись дать самому Хокаге бой. А посол к таким не относился, хоть и мог быть одним из зачинщиков покушения, шиноби, который собирался отправить своих же людей гнить в тюрьме за провал. Он странно смотрел на Мадару, тенью следовавшего за ними по пятам. Но закончилось всё терпимо. — Я не вижу в них угрозу, — подытожил Хаширама, привычно подтолкнув его к главной улице. — Не сейчас, по крайней мере. Похоже, ты был прав. — Рано делать такие выводы, ты ещё ничего про них не знаешь. — А ты так и не рассказал про ту деревню, где прятался. Тобирама будет снова ругаться. — Неправда. Я могу добавить ему пару деталей о гражданских, но вряд ли он ими заинтересуется. Информации всегда недоставало, хотя Мадара ловил себя на мысли, что говорил слишком много. В резиденции или у храма, на фестивалях и в бесчисленных трактирах, куда Хаширама подчас тащил его силой — Мадара следовал за ним без особого желания, не переставая разглядывать людей вокруг, старался не упустить Зецу из вида, пожелай он здесь объявиться. Раньше тот подкрадывался близко. Только в театре пришлось замолчать и погрузиться в представление, на котором Мадара едва не заснул. Должно быть, вяло думал он, наблюдая за движениями актёров, дело в Изанами — туда он угодил. Сам или не по своей воле; но в том, что старик Хагоромо, отправлявший его на тот свет, был на подобное способен, Мадара не сомневался. Изуна лучше знал, как с подобным управляться, с детства увлекаясь древними легендами их клана. Не романтическими и трагичными, потому что попросту такое не любил, а вот техники — техниками его младший брат глубоко интересовался. И что сдерживало Мадару всё это время, не давало завершить начатое, так это чувство вины. Он знал больше, он мог помочь. Мог сберечь и себя, и Хашираму, и его деревню, которой тот так дорожил. Весь мир — в далёкой перспективе, хоть от этой мысли и становилось дурно. — А ты почти везде побывал, да? — спросил его как-то Хаширама. — И как тебе наш мир? — Лучше, чем я себе представлял. Особенно там, где нет людей. — Как всегда, — хохотнул он. — А начистоту? Я слышал, за горами Ивы жизни почти нет. Ну, видел ты там кого-нибудь? — Гражданские стали там селиться, когда разразилась война: не хотели попасть под удар. Они неплохо справляются, если не считать бедность недостатком. Приходится торговать, но мало кто суётся в такие дали. — И до сих пор там живут? — Война не закончилась. Люди считают, что ещё нет — и они правы: в столице и к югу неспокойно. — Даймё Земли как всегда не умеет обращаться со своим народом. Да и наш не лучше, — Хаширама отложил в сторону кисть, отклонился назад, закидывая руки за голову, вытянулся на неудобном деревянном стуле и глубоко вздохнул. — Тебе там понравилось? Мадара пожал плечами, вспоминая заснеженные пустыни и последнее пристанище их предка, разрушенное и разграбленное теперь, недоверчивых людей, что всё же пустили его в свои дома. Мёртвую почву, которая казалась лучше здешней, плодовитой и приемлемой. — Очень холодно, но жить можно. И спокойно. Никак — так бы он это описал: ничто не происходило в этих позабытых краях, пока он не нарушил покой своим присутствием. Даром что никто этого толком не заметил, не ощутил последствий. — Хотел бы я там побывать. Интересно, приживётся ли там мокутон? — Хочешь путешествовать? Мне казалось, ты к Конохе давно прирос. — Изменения всегда к лучшему, — скомкано ответил Хаширама, поворачиваясь к садящемуся солнцу. Закаты в этой части деревни оказались видны лучше всего, и он наверняка не первый раз с тоской выглядывал на улицу. Он на многое теперь смотрел устало. Или Мадаре просто казалось. — И во всём можно найти плюсы. Хаширама подозвал его, когда уже смеркалось, напросился домой. “Сыграть, выпить”, — предложил он, — “наедине”. А Мадаре скрывать было нечего, отшельническое гнездо в территорию клана не входило, старейшины ничего не могли сказать ему, не имели права возразить. Да и редко когда их мнение имело для Мадары вес. Шли тихо, Мадара — чуть позади, а Хаширама словно сам вёл его к дому, точно воспроизводя дорогу, сворачивая по узким улицам. Уже у порога начал говорить: о льдах, про которые мечтали многие в его клане, о мире и Ашуре. Те осколки знаний, что вспомнил из своего детства, наложились на новую информацию и вместе сплелись в занимательную картину. Дела и бумаги не трогал, как будто коробило его и сюда привносить эту опостылевшую обыденность, в которой варился изо дня в день. Мадара не настаивал, выпивке не противился, почти не ощущая горьковатый привкус. И выиграть у него получилось легко: Хаширама поддавался, больше цепляясь за возможность спросить и выговориться, чем за ход игры. — Значит, вы уже тогда знали про элемент дерева. — Знали. Но называли по-другому. Сенджу ведь тоже использовали его не так, как ты умеешь. — Никому просто в голову не приходило. А у меня появилась цель догнать тебя — вот я и стал искать способы. Про древесную силу у нас давно говорили, а ты вдохновил. Отец сперва не поверил, пока своими глазами не увидел, — усмехнулся Хаширама, вспоминая семью. — Может, в карты? — Я не умею, — отказался Мадара. — С первого взгляда так и не скажешь, что ты изобрёл массовое оружие. — Мокутон питается чакрой, огромными её количествами. Я надеюсь, что больше он никому не покорится. — А как же доверие? Вдруг твои дети это унаследуют и последуют твоей воле, охраняя деревню? — Я не доверю такое никому, кроме себя, — отрезал Хаширама, посерьёзнев в момент. Мадара хорошо понимал его, но вместе с тем хотел признания, заверения в том, что хоть в чём-то он оказался прав. Желал услышать сомнения в своей преемственности и доверии к тем, кто придёт после. — С другой стороны, никто другой и не выдержит. Это странное ощущение, и не самое приятное, если говорить начистоту. Он оторвался от игры, поднял на него взгляд и слегка нахмурился, показал на свой левый глаз: — Опять перерабатываешь, — покачал головой, — Мадара, ничего не случится, если ты немного отдохнёшь. Перегнувшись через доску и сбив пару фигур, Хаширама осторожно дотронулся до его щеки, но выше руку перевести не успел: дёрнув его в сторону, Мадара едва не сломал ему кисть. Заживёт. — Когда делаешь так, лучше предупреждать о своих намерениях. — У тебя сосуд лопнул, я подлечу. Мадара и жжение-то особо не чувствовал: привык. После операции болело сильнее, а ощущение инородного предмета в глазу не мешало, пока он был сосредоточен на деле. Не мешало, пока кто-то не тянулся к его лицу, заставляя подбираться и постоянно быть начеку. Мало кто так рисковал, но Хаширама всё же оставался Хаширамой, не считая нужным уточнять, когда тянулся к чужим глазам. Они нужны ему; что бы Мадара ни задумал — нужны. Не обладая бессмертным телом, он оставался уязвим, и главное его оружие обязано находиться в строю. — Закрой глаза. Мадара послушался, впустил в себя чужую чакру. Ток её был привычен, не заслонял собой ощущение реального мира вокруг, а Мадара хорошо помнил, где спрятал оружие. Его отпустили через пару минут: Хаширама мягко потрепал по плечу, улыбнулся. Все мысли крутились вокруг своих глаз, трагедии, окружавшей их, и бойне, которая могла разгореться в любую минуту с его подачи. И того, что даже они не смогут спасти в случае последней битвы. — Я знаю, о чём ты думаешь, — тихо вступил Хаширама. — И мне жаль, что ты до сих пор ожидаешь от меня такой подлости. — Это меньшее, чего от тебя можно ожидать. Сколько раз я просил не подходить ко мне со спины, но- — Опять за старое? Это ты на меня напал тогда, а я просто хотел поговорить. Иногда хочется боя, не буду врать, но я никогда бы не поступил так с тобой! Мадара уже знал многое и многое умел; Хаширама же оставался в неведении, и сообщать ему о том, что когда-то произошло, Мадара не собирался. Ни в Изанами, ни по ту сторону реальности — он планировал забрать этот секрет с собой в небытие. Совсем стемнело и затихло так, что стало слышно чужое обиженное сопение. — Не говори то, о чём не имеешь представления, Хаширама. Я знаю, как ты поступишь, когда придётся выбирать. — Ага, хочешь всё-таки посмотреть, как я вспорю себе живот! Я думал, мы уже давно уяснили, что я не буду выбирать между вами с Тобирамой, так что прекрати давить на это. — Между нами — не будешь, ты прав, да и не придётся. Глобальный выбор, Хаширама — я про него говорю. Про угрозу, которая может нависнуть над твоей деревней. — Над нашей. Если Конохе что-то будет угрожать, я рассчитываю на твою помощь. Не верю, что ты просто сбежишь. — Хм, я посмотрю, чего мне это будет стоить, — пожал плечами Мадара, взглянув на пустую рюмку: — Налить тебе ещё? — Мадара! — Что тебе не нравится? Ты сам говорил, что не видишь никаких угроз. Визит посла Такигакуре оставался свеж в памяти: его настороженность при прохождении ворот, неулыбчивость — но он и не осматривался особо, только прошёлся по главному рынку, заглянул в резиденцию. Не похоже, что он исследовал их слабые места и уязвимости, на которые следовало давить, даже к Хокаге присматривался меньше, постоянно кидая взгляды на Мадару. Возможно, пронеслось в голове, покушение готовили вовсе не на Хашираму. А смерть можно было переосмыслить, переоценить. Смерть можно было обмануть. Так и хотелось сказать Хашираме: посмотри, дурак, как свою погибель можно обхитрить — и она даже даст тебе второй шанс, даст возможность всё исправить, пусть даже это будет в твоей голове. — Не вижу причин нападать первыми, и ты сам согласился с тем, что можно подождать. — Я это предложил, а ты — согласился, — лениво уточнил Мадара, собирая фигуры и доску. Оставить Хашираму здесь или попросить уйти — вот, о чём он думал, составляя вместе пустые чарки и недопитую бутылку. Уж здесь ему точно можно хозяйничать и раздавать приказы. — Нам требовалось только посмотреть на посла и его поведение. Старик заметно нервничал — и я считаю это достаточным поводом усилить защиту, но не более. Они не рискнут напасть на деревню сразу, однако могут запросто подослать убийцу, как считает твой брат. — Именно! И я хочу, чтобы ты помог. То, как Хаширама сомневался в нём, говорило громче всех его слов о доверии. Как будто он уже чувствовал готовность Мадары покинуть это место снова, чувствовал его непривязанность, отчуждённость — и отчаянно хотел услышать утешительную ложь. — При покушении не сбегу, — сознался Мадара, — но вечно ты не сможешь меня здесь удерживать. Наша смерть ничего не стоит, Хаширама. После нас будут другие, а про главного врага ты уже знаешь. Обезвредим его — и тогда посмотрим. — Снова говоришь загадками, когда речь заходит о таких серьёзных вещах. Ты ведь знаешь намного больше, чем готов мне рассказать, так? — Я передал тебе суть. Делай с ней, что пожелаешь. Когда придёт время, мы попробуем уничтожить то существо, но что будет после — я ничего не могу тебе обещать. Задели его эти слова и огорчили, но держался Хаширама крепко и ровно, не сдавался. На случай разногласий, что неизбежно наступили бы между ними, идеальным было достать кровь, но Мадара пока не знал, как это сделать. Подходило что угодно, содержавшее его клетки или чакру, но чёрт знает, сколько придётся пролежать под ним, впитывая чужую энергию. Кто согласится на такое? А во время мира, тишины и спокойствия Мадара готов был расслабиться. Без разговоров выходило куда проще: без назойливого напоминания о том, куда он вернулся и где теперь жил, без вернувшейся обязанности защищать селение и его правителя. Для того, во что превратилась их исковерканная дружба, будущее таким казалось даже приемлемым, всё равно хотелось помочь. Мадара ведь никогда не видел его смерть вживую, узнал только после, подслушав людскую молву от соратников, которых находил по дороге к убежищу. Хаширама остался у него ещё ненадолго: вздохнул и, понурив плечи, помог прибраться. Вернулся к тому, с чего и начинал; делился идеями, показывал макеты, с потрохами выдавая свою страсть к строительству, к искусству: небольшие деревянные фигурки, что он мастерил на ходу, рассыпались и формировались заново у Мадары на глазах. Удобно ему было пробовать почву, думать, когда стоит отступить и замолчать, а когда — надавить и вывести на откровения. Даже удалось вытянуть из него подобие улыбки: Мадара криво усмехнулся, заразившись чужим пьяным смехом, но оставить его на ночь не решился. Уходя, Хаширама не жал ему руку, но втянул в объятия, погладил по спине. — Хотел бы я знать, что с тобой произошло, — мягко пожаловался Хаширама. — Надеюсь, когда-нибудь ты расскажешь мне сам, иначе придётся искать ответы окольными путями. В какой-то мере Мадара даже мог назвать себя счастливым.