Конгресс

В понимании Мадары счастье это не длилось долго — довольно скоро всё вернулось на круги своя: и деревня, и Хаширама, и брат его, недоверчивый и подозрительный. У него всегда находились причины ставить под сомнение тот факт, что Мадаре можно было доверить управление и переговоры, но с его собственной головой, бывало, происходили странные вещи. Всегда же было интересно, что подтолкнуло Тобираму к тому, где он оказался после смерти брата, когда пришлось сложить полномочия главы разведки и стать непосредственным правителем. Что тогда творилось в его мозгу — это было интересно, занимательно. Мадара не испытывал к нему сочувствия. Тем не менее, он порождал массу любопытных идей. Ранговая система стала новшеством, хоть Мадара и считал её блажью, лазейкой для подковёрных интриг. Либо игрушкой для детей, чтобы те смогли похвастаться перед своими уже достигнутым званием. Сам Тобирама оставался вне статуса, как и его брат, как и Мадара, настороженно принявший его решение. Открытым оставался вопрос, что делать с детьми, опережающими те ранги, которые им собирались присвоить, по возрасту или способностям. С теми, кто рванул дальше, выйдя на поле боя в пять, превзойдя своих ровесников и многих взрослых, что смотрели на них свысока — как сам Мадара когда-то. Хаширама, помнится, обещал детей к битвам не привлекать. — Не к битвам. Будут охранять гражданских, работать в полях. Что сдюжат, тем и займутся. Система, которую предлагал Тобирама, была обречена на неправильное использование, на использование в корыстных целях; и дети не покинут сражения ещё долго, вплоть до самого конца их эпохи. Временная нестыковка — одна из многих, которые Мадара успел заметить — не особо уже волновала его, куда важнее оказались решения, которые принимались как с его ведома, так и без. За первые приходилось радеть даже больше, чувствуя ответственность. По Тобираме было видно, что он размышлял о многом: смирившись со своим положением, начал воплощать идеи в жизнь раньше, чем Мадара помнил, а Хаширама охотно с ним соглашался, поднимал тему смерти и почивших братьев. В открытую, не стесняясь чужого присутствия. Тобирама торопился со своими реформами на много лет вперёд; как и в прошлый раз, пост Хокаге ему пророчили ещё до смерти нынешнего. Хорошо запомнив, как Мадара вёл себя при возвращении и после него, он больше не рвался спорить в одиночку, но и открыто они не конфликтовали. Деревня вторила Тобираме. Не настолько явно, но эти сомнение и ревность Мадара замечал, когда покидал дом. Правда, он пытался: посещал собрания — своего клана и общие, сформированные из городских коммун — помогал в строительстве, обучал детей призывам. Отчаянно искал себе занятие, которое увлекло бы так же, как когда-то смогла увлечь мечта о божественном дереве, и в этом видел спасение. Обходными путями занять своё тело и разум — вот, что сможет помочь потом вытащить себя из петли, когда с Зецу будет покончено. Слухи о враге распространились по селению быстро, породили новый страх — и все позабыли о страхах былых. О том, что человек, который ходил с ними по улицам, раньше вселял ужас. А все идеи, которые Мадара когда-то хранил и культивировал в себе, в те первые годы основания, тоже смогли найти место. В Хашираме, который снова лез не в свои дела и не в свою жизнь, с энтузиазмом привлекая его обратно в резиденцию — хотя бы на время, подальше от мирских забот. “И закончат они так же”. В резиденции приходилось оставаться до поздней ночи, теряя последние остатки сна; спали они там же, вдвоём. Работа копилась и множилась, после заключения договора приходилось выслуживаться как не в себя. Уставал и Хаширама: как-то раз он заснул прямо за собственным столом, сложил голову на руках и захрапел. Мадара оставил его вместе с водой и купленными на рынке сладостями, а однажды уже сам осел на жёсткие половицы — и сразу же провалился в марево, которое ни сном, ни обмороком бы не назвал. Проснулся уже у себя дома: Хаширама сломал защитные печати. Разница заключалась лишь в том, что такое неблагодарное занятие было Хашираме по душе — он жил порядками и мечтами о прекрасном будущем, построенном на доверии, Мадару же это подавляло. Да и место в резиденции заканчивалось, а вот количество людей, желавших иметь с Хокаге дело, только росло, и Хаширама предложил построить ещё парочку этажей. От одной только мысли о том, что он обжился в этом месте, к горлу подкатывала рвота, но становилось легче, когда Мадара вспоминал, для чего всё это делалось. Задержаться пришлось и в этот день. — Тобираме не нравится, что ты не занимаешь официальный пост, — сообщил Хаширама, забирая из его рук свиток. С деньгами: предстояло решить, где разместить ещё один госпиталь. — Как ты сам на это смотришь? Ни стола, ни работы, постоянно на ногах, вечно сутулишься — не поверю, что у тебя ничего не затекает. — Почему тогда он сам не переедет сюда? — парировал Мадара. — Тобирама живёт в своей лаборатории, но я могу попросить его составить нам компанию. — Не нужно. Он и без подтверждения понимал, чем увлекался Тобирама. Помимо новых систем, новых званий и новых структур — Мадара не понаслышке знал, куда уходил чужой энтузиазм и куда терялись пленные наёмники. Почему их количество сокращалось так быстро. Пытаясь смириться и побрататься с убийцей Изуны, Мадара ощущал отвращение пополам с ненавистью к себе, смылось то притуплённое желание угодить Хашираме и последовать его верным указаниям — сейчас же для такой покорности и вовсе не нашлось бы причин. Знал ли Хаширама о том, чем занимался его любимый брат в разветвлённой сети подземелий, которую тот сам ему построил? Заходил ли туда когда-нибудь? Давным-давно, проснувшись в гробу, первым делом Мадара ощупал своё тело и осмотрелся, но почуял только остатки ледяной чакры младшего Сенджу. Пробивая себе дорогу на свет, он добрался до запечатанных вонючих комнат и забытых формалиновых банок, в которых Тобирама хранил органы. Экспериментатор, собиравшийся превратить его в подопытную крысу, внимательно следивший за каждым своим шагом, не мог оставить образцы без присмотра — значит, покидал это место в спешке. Возможно, скрывался от кого-то. Хаширама тогда приказал похоронить его, но не уточнил, как и где, поэтому до конца дней своих считал, что памятный камень, который установили на общем кладбище, имел какое-то значение. По правде говоря, наведывался он туда редко. — Только не сердись, — заметив его ступор, отступил Хаширама. Он похлопал Мадару по спине и вернулся на своё место, мягко улыбнувшись: — я не буду давить. Если не хочешь работать в удобстве, то хотя бы расслабляйся почаще. — Я расслабляюсь, — он не врал. Единственным, что увлекало его по-настоящему, оставались птицы: Мадара наблюдал за ними в спокойные дни; всех домашних клан распустил после его побега. — Это ты постоянно докучаешь, когда мне нужно работать. Я мог бы заниматься всем этим, — он обвёл взглядом свитки и договоры, расписанные пометками прямо на оригинале, — и у себя дома. — Мы тогда совсем перестанем друг друга видеть, — насупился Хаширама, — а так не пойдёт. И не забывай о безопасности: тут всё запечатано, я в любой момент пойму, если кто-то попытается проникнуть в наши архивы. — Архивы? Когда ты уже успел? — Скоро годовщина; столько времени прошло, друг мой, — просиял Хаширама. — И всё это надо охранять, — он покрутил в руках кисть, усмехнулся своим мыслям и по-старинке предложил: — Но сегодня отвлечёмся от хлопот. Я обещал тебе, что одного не оставлю, поэтому пойдёшь со мной. — Опять по трактирам? — вздохнул Мадара. Последний раз старик, владевший самым дорогим из открытых в деревне, не выдержал и высказал пьяному Хокаге в лицо всё, что думал о его поведении. Посетители притихли, когда поняли, что произошло, а Хаширама только рассмеялся, пожал плечами и искренне извинился. Как мог — заплетающимся языком, едва стоя на ногах, даже поклониться нормально не смог. Мадара держался в стороне, уйдя в свои тёмные раздумья, и молчал, не вмешивался. Но закончилось всё хорошо. — Не хочу, надоели праздные развлечения. — Ярмарка? Театр? На гору, к нашему месту? — Мадара покачал головой. — А тебя сложно ублажить. — Можешь попробовать ещё, — усмехнулся он, перекидывая ногу на улицу, в приятную прохладу ночи. Главные дороги, что паутиной расползлись от резиденции к окраинам, подсветили ярко, огни их горели даже в такой час, а небольшие переулки оставались в тени. — Какой ты всё-таки назойливый. Восстанавливать доверие получалось с трудом. Полномочия — прямые и не совсем — сближали, занятие любимым делом давалось Хашираме хорошо, а Мадара вынужден был терпеть: он ясно понимал, что именно привязало его к месту. Раньше всё было иначе, раньше он бы без раздумий убил себя за такое поведение, недостойное и неподобающее; сегодня же для этого ещё нужно было найти повод: исправление ошибок, которые ему пророчили, Мадара считал правильным делом, стоящим потраченного времени и угнетённой гордыни. — Убери охранные участки от границ, — предложил он как-то, оперевшись на свитки с уставами прямо у Хаширамы перед носом. — Хватит и печатей, если кто-то попытается проникнуть в деревню без разрешения. Воздвигнутая тобой стена — уже излишество. Кого она остановит? — Сильному шиноби врата не помеха, но слабых стена удержит. — Слабого словят подопечные твоего брата. Целую армию задержим только мы с тобой, а мне такие преграды ни к чему. — Это так, — согласился Хаширама, вскинув голову. — Но о наступающей армии мы будем знать заранее. Только к обеду он заметил неладное: — Ты так часто говоришь про нападения, что я и сам стал постоянно о них думать, — Хаширама тяжело вздохнул, плечи его поникли. — У тебя нет хороших вестей? — Есть хорошие предложения. Парадигма, от которой Мадара хотел избавиться, опостылела не ему одному. Шиноби-убийцы, шиноби-наёмники утратили привлекательность в мирное время, а обстоятельства, в которых людей вынуждали жить, только подливали масла в огонь их недовольства. — Полиция, военная охрана, информаторы, охотники — что угодно придумай, Хаширама, всё подойдёт. Даймё придётся согласиться с изменениями, и даже драться за них не будет потребности, если объяснить их необходимость. Каким бы слабым он ни был, Даймё не идиот, — в конце концов, вдвоём они оставались за границами возможностей обычных шиноби, имели в разы больше власти. К ним прислушивались. — Пока дела строятся на наёмничестве, разговоры о мире так ими и останутся. Я не верю в то, что при больших деньгах и большой мощи Лорды не захотят отхватить себе чужой кусок чужими же руками. Всеми способами будут стараться это сделать. Хаширама кивнул. — Ты сам хотел вступить в бой с человеческой природой. Люди приобрели чакру случайно, но даже без неё они- — Мадара осёкся, — ладно, забудь. — Мы можем попытаться, — согласился с ним Хаширама. — Поговорим с Даймё ещё раз: пусть увидит, что всё это было не зря. Для того, чтобы отвлекать людей, нужны ресурсы, а мы даже для Нара едва выделили место. Половина их семьи остаётся у южных границ, многие не спешат переезжать. — Окраины всегда свободны, — пожал плечами Мадара, вспомнив, куда позже собирались разместить уже его семью. — Или оставь всё как есть. Захотят — попросят себе кров. Союзников деревне недоставало. Мадара хорошо помнил склоки, в которые влезали разные селения, крупные и маленькие, слабые и не очень, островные и материковые, которые вынуждены были охранять не только сухопутные границы, но и свои нестабильные берега. Пока жил Бог шиноби, конфликты утихали, но за будущее Мадара не ручался, а до его наследника, белобрысого мальчишки с кричащим именем, оставалось ещё так долго. — Тот мир, который вы строили на собрании Каге, не продержится долго; он уже шатается, уже готов развалиться к чертям. Но должники претензий не имеют, а одолжить Конохе пока нечего. — Можем одолжить протекторат. Ты это хочешь сказать? — Твоя деревня может предложить им поддержку в засуху и непогоду, товары, все, что у неё есть — но на это нужны деньги. Попроси их у Даймё — и пусти на что-нибудь благое. Они почти не спорили, пока не разразилась буря: на востоке убили послов, зверски пытав их, перед тем как выкинуть на обочину. Одному отрезали руки и распороли живот, вынули внутренности; второй остался без глаз и истёк кровью. Мадара, оглядывая трупы, пытался вспомнить, чем таким ценным обладали эти шиноби, что нападавшие могли забрать, но клан их знал плохо: нужен был врач. Хаширама долго извинялся, и реформы пришлось приостановить. — Это не первый раз и не последний, — предупредил Мадара, заметив, как напряглись присутствующие на собрании. Хаширама опаздывал, а без него не начинали; Мадара не удержался. — Нужны переговоры. — Странно слышать это от тебя, — заметил глава Яманака, сидевший по левую от него руку. Мужчина был моложе, но Мадары не боялся. Все здесь расслабились и галдели, ждали возвращения Хокаге. Уже позже, оставшись наедине, он попросил совета, и Мадара сперва опешил: никогда ещё Хаширама так открыто не обращался за помощью. Как если бы подтверждение ему было нужно, что поступил верно, что не ошибся. Мадара его понимал. — Ты поступил так, как считал нужным, — успокоил он. — Когда всё уляжется, сможешь продолжить. Деревня размягчила его, сделала слабовольным, податливым. Прошлой весной Мадара без раздумий ринулся бы в бой, приказал врагам подчиняться, а сейчас предпочёл другой путь. Путь, навязанный Хаширамой; и он отдавался в его душе просчётом. Мадара к такому не привык: сдаться, отступить в бою, в котором никто ему не ровня — несусветная дикость. Но Хашираме удалось добраться до его сути, пустить корни своей идеи в чужом сердце: то, что тот не смог сделать в первый раз, за него сотворили время, упорство и обстоятельства. Человек, одолевший его трижды: после смерти Изуны, в Долине и потом, уже не своими руками, но своим наследием — обязан был знать больше, чем говорил. Обязан был понимать Мадару в ответ. И поэтому он спросил: — Ты никогда не думал о том, что без чакры нам всем было бы лучше? Мадара не стал — не станет — пробовать снова, но как Хаширама добивался заверения в точности своих поступков, так ему самому недоставало согласия и человека, который бы в нём разбирался. — Думал, — сознался Хаширама, — но сейчас уже ничего не поменять, мы существуем с этим даром всю жизнь, если честно, я не представляю себя без своей силы. Даже без чакры найдётся причина для битв. — Знаю. Люди всегда проливали кровь, но разве стоит оставлять ещё один способ убивать друг друга, когда можно его контролировать? Хотя бы попытаться. — Пытаться контролировать шиноби — пытаться подчинить весь мир. У этого будут последствия, ведь люди получили чакру не просто так. — Люди получили чакру в наказание, — распалился Мадара. Слова о Вечном Сне рвались из глотки, но Мадара упрямо держал их в себе. — Я говорю тебе о том, что военное дело должно быть добровольным. Все должны иметь выбор: идти на службу или вовсе не становиться шиноби, а жить в мире и покое. — Всё верно, но это займёт время. Ты же просишь о невероятном. — Ни о чём я не прошу, — огрызнулся Мадара, — я просто задал тебе вопрос. Желая снова увлечь его деревней, управлением ею и помощью, Хаширама, должно быть, совершенно позабыл о том, что же вечно их разделяло. Разногласия, которые ранее пытались скрыть и смягчить, расцвели, когда Мадара решил вложиться в то, что делал. Потом они снова выпили и почти разругались: Мадара едва не проболтался, когда старая обида полезла наружу вместе со влитым в себя алкоголем. — Сейчас никто не встанет на защиту деревни, если просто взять и запретить им использовать чакру, — говорил Хаширама размеренно и тихо, не повышая голос, — а тех, кто встанет, никогда не будет достаточно. — Ты повторяешь мои слова, — усмехнулся Мадара, потянувшись за бутылкой. Какой-то там по счёту. Поразительно, что они оба не путались в словах, только перед глазами уже плыло. — Я просто предлагаю больше вариантов. Смотри: будь у меня выбор, я бы скончался уже после того, как убили моего старшего брата, но отец заставил сторожить остальных — и ты сам можешь посмотреть, во что это вылилось. — Не говори о таких вещах, — попросил Хаширама, но Мадара его не слушал. — Этот выбор отняли у меня, но я не понимаю, почему и ты так противишься. Я-то думал, что Бог шиноби, который лёгких путей не ищет, сам предложит мне отказаться от своих способностей и уйти в отшельники. А тебе ведь тоже не избежать выбора. — Что за выбор? Просто поговорить или сперва снова одолеть тебя — и говорить уже потом? — Между мной и Конохой, — сдался он, и Хаширама затих. С языка сорвалось случайно. — Я знаю, что ты выберешь, если нужно будет покончить со мной во благо деревни, точно знаю. Ни брата, ни родного ребёнка ты не пожалеешь. Это и стоит между нами. — Хватит! Посмотри, сколько ты уже здесь: разве я давал тебе повод сомневаться в своей честности? То, о чём ты говоришь, никогда не случится. — О, хочешь сказать, что оставишь всех этих людей на верную смерть, если я нападу? Более преданного Хокаге эта деревня и желать не могла. — Я уже говорил тебе, что такого не случится. Нет способа заставить меня тебя ненавидеть, а ты не разрушишь нашу мечту просто так. Всё остальное я в силах уладить, только дай мне время. — Ты меня не понял. — Всё я понял. Верно: всё он прекрасно понимал, а признаваться не хотел. Сознание на секунду прояснилось, и Мадара, взглянув Хашираме за плечо, заметил белую макушку. Сконцентрировался на ней — и та пропала. — Измазался, — Хаширама дотронулся до его лица, не спросив разрешения — весь морок окончательно сошёл на нет. Справа кто-то фыркнул. Хаширама долго смотрел на его полупустую тарелку с удоном, сделал расстроенное лицо: — Как ты это ешь вообще? Жутко острый соус. Мадара оглянулся по сторонам. Справа расположилась группа мужчин, которые уставились в свою еду, стоило только столкнуться с ними взглядом, слева ужинала большая семья, а за ним самим находилась стена. Рядом определённо кто-то был, иначе откуда взялось это полузабытое ощущение слежки? В снежных горах, куда он наведывался, за ним тоже следили, вот только Буру был человеком. — Мадара? Словно рядом оказался Зецу, а вроде и нет. Возможно, он просто перепил, но промелькнула дикая мысль: а вдруг? Подскочив со своего места, Мадара выглянул на улицу. Тусклая белая луна будто бы смеялась ему в лицо, и он облегчённо выдохнул: показалось. Хаширама не следовал за ним, но его взгляд ощущался спиной, как и взгляды остальных посетителей: люди заказывали много, пьянели быстро и наверняка не отказались бы от небольшого шоу. Мелко поёжившись, он вернулся обратно. — Ясно, сегодня ты больше не пьёшь, — утвердил Хаширама. — Всё хорошо? — Сносно. На свежем воздухе полегчало обоим. Летом Коноха по-настоящему расцветала, в воздухе висел аромат садов, которые растил как сам Хаширама, так и другие кланы: Яманака занимались своим ремеслом и открыли, сдавалось, целую дюжину небольших ларьков с букетами. Иногда до рецепторов разносился аромат жареного мяса и сладостей, когда они проходили рядом с торговыми рядами; ни то, ни то Мадара не любил. — Не держи на меня зла, хорошо? — попросил его Хаширама, дойдя до порога. Мадара не просил его провожать, да и печати тому не страшны: он остановился, удержал Мадару за рукав и не спешил прощаться. — Я не отрицаю твоё предложение совсем, давай обдумаем его вместе? Всё Хаширама хотел делать вместе, но решения в итоге принимал сам. Даже Тобирама — человек, имевший в его глазах куда больший вес — и тот не мог повлиять на него до конца. А сейчас раздобрился. И выпил — нельзя воспринимать его серьёзно. — Спокойной ночи, — ответил Мадара, подтолкнув его в сторону тропинки. — Постарайся не заблудиться. Уличный свет сюда ещё не провели — и пробираться приходилось в темноте; ноги и Хаширама сами привели его домой. Домой. В ту ночь он спал без сновидений.

***

Дипломатическая роль, которую хотели Мадаре приписать, и вправду больше подходила Тобираме: он был с братом на собрании Каге, был с ним в юности, был с ним и сейчас. Мадара всем своим видом источал непоколебимость, все знали о его твёрдой руке, но в глубине души хотелось сбросить с себя этот груз, отдать его кому-то другому. Как-никак его идеи редко оборачивались пользой. В столице Страны Огня Мадара бывал лишь раз: здесь почитали традиции, любили празднества и крупные фестивали, а ещё не принимали шиноби. Гражданские с неохотой селились в Конохе, опасаясь силы, которая была им неподвластна, в столице люди рассуждали так же и смотрели на них с затаённым ужасом. Даймё не почтил Коноху своим визитом, поэтому отправляться в путь пришлось самим; пожелали также прийти Хатаке Тацуно и Шимура Матсу — вчетвером они сильно выделялись на фоне прилизанных, чистых, нарядных жителей. Столица утопала в деревьях, покрасневших к осени, и ярких огнях: каждую улочку здесь подсветили, вычистили до блеска, а опадавшие листья сгребали к краям дороги. И людно здесь было, шумно. Даймё принимал их с почестями, выделив огромное жильё. Хашираме даже унижаться не пришлось: завидев живую легенду, ему оказали настолько тёплый приём, настолько быстро согласились с его доводами, что пришлось сдерживать злорадные смешки. Хаширама мог справиться в одиночку, а их троих привёл исключительно ради правдоподобности: убедить людей в том, что мир действительно возможен, что все они жили в спокойствии и правде. Что даже диких собак можно усмирить. Даймё же и обещал абсолютный нейтралитет. На территории страны и дальше — настолько далеко, насколько простиралось его влияние. Мадара не верил в искренность этого худощавого мужчины, спрятавшего лицо за тёмной тканью, но авторитет и мощь их делегации давала понять о серьёзности намерений — в такой ситуации не зазорно рассчитывать на силу. — Осталось только понять, куда же из казны пропадают деньги — и заживём, — недобро усмехнулся Тацуно. Уличные танцоры развлекали их до самой поздней ночи, и Мадара со скукой наблюдал за тем, как те отплясывали на каменных мостовых. В Конохе дороги засыпали песком, только в некоторых местах установили деревянные настилы. А ведь считалось, что жили в деревне не так уж и бедно. Молчаливый Матсу оставался позади всего: отряда, дискуссии, удовольствий. Он настоял на своём участии в визите, то ли стараясь насолить Хатаке, то ли из иных своих личных побуждений. Намерения его оставались неясны, но Матсу не отставал и не позволял уединиться. Только в деревне, когда все четверо затворили за собой главные ворота, он подытожил: — Моя семья может спать спокойно ближайшие зимы. Хокаге-сама, я благодарю вас за то, что позволили лично во всём убедиться. Мадара не обменялся с Матсу ни словом; на самом деле, ни разу за всю свою долгую жизнь. Переговоры, собрания, официальные речи — этим всегда занимался Хаширама. И сейчас, услужливо поклонившись, тот прощался со всеми безмолвно, задержав на Мадаре взгляд, не дав ускользнуть. Затем повёл его в сторону резиденции. Закатные лучи отливали на его тёмных волосах рыжим цветом, подсвечивали лицо, делая его острым и уставшим. Впрочем, Хаширама и без того выглядел измотанным; хуже, чем после их битв — и Мадара не уставал поражаться тому, как быстро титул и позиция высасывали из него все соки. Никто другой не справился бы лучше — не так важно, что он там возражал. Мадара тоже устал. — Славно, что ты думаешь о дипломатии, но я бы обратил внимание на другое, — вспомнил он, растянувшись на мокрых от вечернего дождя камнях. Отсюда, с этой скалы, открывался шикарный вид на всё поселение, но беззвёздное небо привлекло Мадару больше. Хаширама сел рядом с его головой, заслоняя обзор, подпёр рукой щёку и стал слушать. — Как поживает ваша с Тобирамой академия? Академию строили по старинке. Хаширама помогал, и воодушевляющий вид его сносил все преграды. Совершенно детское желание не отставать, сделать быстрее и лучше, опередить в чём-то — всё это Мадара направлял в физическую работу. Он без стеснения опирался на Хашираму, переводя дух, дерзил и реагировал на подколы, стараясь найти брешь в чужой поступи и бить уже в неё. Отразить удар тем же оружием. А Хашираме и нравилось. Дома он теперь тоже возводил на старый лад, отказавшись от искусственных строений, созданных его чакрой. Проекты всё равно выходили из-под его руки, и руководил всем тоже Хаширама, однако на строительство академии стекалось так много людей — и большую часть работы закончили уже к первому снегу. Вскоре улицы запорошило, замёрзла река, успевшая стать частью самой деревни: к берегам переехали Сарутоби. Никто не тянулся к Мадаре, но и косые взгляды бросали реже. Он пытался вспомнить, что же такое позволило гражданским так фривольно обращаться к нему, когда он проснулся в Конохе в первый раз — из интереса, не более — но натыкался на блок. Жизнь текла мерно и без помех. Иногда болели старые шрамы, мучала бессонница, но за наказание Мадара это не принимал: при жизни — той, старой — бывало и не такое. Это Хаширама всегда соглашался терпеть и страдать за других. А Мадара только с исчезновением Зецу смог бы спать спокойно. — То, что ты и твой брат называете демократией, невозможно, — начинал он снова и снова, натыкаясь на непонимание. — Не при нас и не при тех, кто последует за нами. Ты сам говорил мне: всё, что ты можешь сделать — заложить основу. Поколения спустя, возможно, на ней сформируется что-нибудь стоящее. Воля людей не может быть едина сейчас, когда воспоминания о войне ещё свежи; всё развалится, если не держать над ними контроль. Ты ведь видел Даймё, ты видел, что он не станет слушаться тебя вечно. А землевладельцы поделят остатки. — Чем тогда им заняться прямо сейчас, — бросил ему Хаширама, — если не наёмничеством? Уйти в торгаши? — Всё упирается в их силу, которую они могут пустить только на убийства и грабежи. Всем нужны учителя, но какой с них прок, если они учат убивать? Дети будут отправляться в бой чуть позже — разве этого ты добивался? — он хлопнул ладонью по столешнице, наклонился, чтобы этот человек лучше видел его горящие алые глаза, чтобы даже не смел отворачиваться. — Я не могу указывать, как им поступать и чему учить своих детей, не могу ограничить их силу. Люди сами выбирают, что делать со своей чакрой. — Но ты можешь ограничить её использование. У тебя вся власть в руках — так воспользуйся ею, — Хаширама не двигался, спокойно дышал, но Мадара видел — видел! — как его гнев отзывался таким же. — Ты не можешь не понимать, каким влиянием обладаешь, Хаширама! Укажи им прыгать каждый раз, когда они видят тебя — и люди это исполнят. Но не изменить ничью природу, если оставить шиноби их суть. Ты выпросил у Даймё столько денег: вот и пусти их в историю, мозгоправов и искусство. Обучи детей самому простому, чтобы умели защитить себя, а талантливых отправляй в разведку и охрану. Пусть в этой чёртовой деревне появится спрос на исследования и созидание — тогда я поверю, что все твои красивые слова чего-то стоят. Иначе что остановит меня и не даст разнести твою деревню в щепки, пока ты будешь спать? — Что тогда будешь делать ты? — нарочито невинно спросил Хаширама. — Что ты умеешь? Мадара задумался на время, пока не вспомнил о планах. Точно! Нечем ему будет заниматься, когда его опустят в могилу. Знакомое скользкое чувство заставило Мадару отступить. Хаширама не слышал пока про его готовность покончить со всем раз и навсегда — и не услышит до самого конца. — Найду свою стезю. Это уже не твоя забота. Я предлагаю тебе воспользоваться моментом и сменить людские приоритеты, мало кому выпадает такой шанс. Сделай войну непопулярной, дешёвой — и люди отойдут от битв к мирным занятиям. Соревнования по сёги привлекают сильнее соревнований за земли. — Тебе не кажется, что мы поменялись местами? — вдруг горько усмехнулся Хаширама. — Я хочу тебе верить, правда. Но нас уничтожат, если мы опустим руки. — Кто знает, может, идею тоже украдут? Прямо как с твоей деревней. А затем концепция шиноби просто отомрёт. Хаширама помолчал, слегка склонил голову к плечу, обдумывая что-то, и спросил: — Не хочешь всё же сесть на моё место? — Чего? — Я серьёзно, — Хаширама схватил его за прядь, удерживая. — Посмотри, сколько у тебя идей, ты знаешь, что нужно делать, и я не хочу забирать то, что принадлежит тебе. — Тебя выбрали, — отбив чужую руку, Мадара отошёл на шаг. — Заканчивай ныть и смирись. — Но ты же сам предлагаешь мне отринуть мнение людей. Я всегда думал о тебе как о правителе нашей деревни, и время подтверждает это сторицей. — Я отказываюсь, нет. Никто не захочет жить под эгидой человека, которому не доверяют, и мы оба знаем, кто это. Завтра я становлюсь Хокаге, а на следующий день от твоей драгоценной деревни не остаётся и брёвнышка. Не говори об этом со мной больше. — Тогда хотя бы не отказывайся от управления, расскажи всё, что говорил мне сегодня: я поддержу твоё решение. Любое. — Неужели? Настолько мне доверяешь? Слишком муторно это всё и тяжело — слишком глубоко приходилось нырять в сущность шиноби, от которой Мадара когда-то хотел убежать. Всё сложней и сложней становилось спорить с Хаширамой, удерживая себя от физического насилия. Давненько они не разминали кулаки, и телесного контакта, чувства чужой чакры на себе — не спокойной, не целебной, не той, что совсем недавно вплеталась в его сосуды и лечила раны, а разъярённой, горячей и живой — этого так не хватало. Ощущать её в себе — в глазах и во всём теле — Мадара тоже не отказался бы. Неудачей для Хаширамы стало то, что про Риннеган он знал, а вот понятия о том, как обрести его, не имел. Чем бы всё обернулось, думал Мадара, получи Хаширама такие глаза. Нужны были только клетки.

***

Глава клана, подтянутый суровый старик, подходил всем своим сыновьям, таким же подтянутым и суровым. Они будто ждали подвоха. Мадара не заметил Мито здесь. Вероятно, в их делегацию вообще не включили женщин; какую-то другую цель преследовала их семья. Хаширама принимал их как родных, без преувеличения: поклонился главе и едва не расплакался, когда почувствовал, что напряжение от первой встречи спало. Мадара не помнил, как всё обустроили раньше, но знал, что их семьи дружили: Сенджу питали странную любовь к изолированному клану, который даже не признавал идеологию Хагоромо; они ни разу за всю историю не скрестили клинки. Узумаки тщательно охраняли историю своего бога, Мудреца Хамура, даже не являясь его прямыми потомками. Разрастаясь из небольшой группы отшельников в стабильную семью, они теряли связь с дальними родственниками; и все былые попытки объединения с безымянными тогда ещё Сенджу терпели крах, союзы не продвигались дальше торгового сотрудничества и договора о ненападении. А позже, когда война с Учиха накалилась до предела, хватало и того. Ниншуу постепенно переросло в смертоносные техники, в пылу непрекращающегося конфликта клан дал себе имя, а их дальняя родня убежала на острова — там и поселилась. Мадара, случалось, скучал по их живописным берегам и жаркому климату, по уютным бухтам. — Почему вы не хотите переехать сюда? — тихо спросил он у старика ближе к полудню, когда делегация вернулась в резиденцию. — Союз в такое время имеет мало веса. — Мы уважаем чужие границы, Учиха-сан, — ответил Узумаки, — и не видим смысла в том, чтобы покидать свой дом. У нас хорошая защита. — Она не поможет, если враг нападёт изнутри. Им в любом случае пришлось бы бежать. В страну Воды — из-за соседства, в Коноху — по зову крови. Деревни, принявшие участие в атаке, долго готовились к диверсии, и уничтожение лучших знатоков фуиндзюцу, что одолели хвостатых зверей, обросло легендами и пережило несколько поколений. — Вас боятся, в скором времени вам будут угрожать, — предупредил Мадара, бросив короткий взгляд на Хашираму. Тот хотел заткнуть его, но не успел вовремя. — Не проще ли получить защиту здесь, если ваша страна настолько мала? Никто не мог сказать точно, сколько человек тогда управляли нападением: двух командиров из Облака казнили без промедления, подчинённые бежали и всю жизнь вынуждены были прятаться от разведки. Зецу, что принёс Мадаре в убежище интересные слухи, мог оказаться кем угодно. — Угрожаете нашей семье? — рассудил старик и обернулся к опешившему Хашираме: — Не того ты выбрал в союзники, сынок. — Вы неправильно его поняли, — попытался оправдаться он. — Мадара говорит о том, что Узушио всегда может рассчитывать на нашу помощь — в деревне или за её стенами. — Мы остаёмся на своей земле. Узумаки также хранили в себе множество интересных печатей — и близость их к Конохе могла дать лазейку, которую в своём путешествии найти не удалось. В деревне, где Мадара знал каждое деревце, чужеземцам не остаться абсолютно незамеченными — и это могло сыграть на руку. Не скорбь о загубленном будущем могучего клана зажгла его разочарование. — Зачем ты так? — спросил у него Хаширама тем же вечером, поймав по дороге к окраине. — Я сказал правду. Какой бы силой они ни обладали, всегда найдётся противодействие. Без защиты им будет трудно, я всего лишь предложил помощь. — Иногда мне кажется, что тебе это нравится: ссорить людей. — А говорил, брата своего не слушаешь, — зацепился за его слова Мадара. В этом он находил определённый шарм, по нраву было провоцировать исключительно Хашираму — и больше никого из живущих на земле. — Иногда мне кажется, что у тебя избирательная глухота. Затем они сорвались в бой. Долгожданный, выстраданный — слишком много накопилось противоречий, которые не давали спокойно поговорить, и драка виделась единственным выходом. Хаширама, как водилось, заманивал его подальше от деревни, в другую сторону от покинувшей селение делегации: к северу, к границе. Поразительно, как они до сих пор не выжгли там всё и не разломали. Удалось вырвать у Хаширамы клок волос. Небольшой совсем — шевелюру он себе отрастил сильную и тугую — да и прока с него никакого. Его не хватило бы даже на век ожидания. И Мадара не хотел завершать всё так; сперва полагалось разобраться с Зецу. Снова вызвать Хашираму на смертное сражение, подставиться под разящий удар, столько времени провести, света белого не видя — Мадара не хотел возвращаться в те времена. Этот путь ни к чему не привёл. — Стой! — прикрикнул он, показывая руки. — Закончим на сегодня. Хаширама не поверил ему, привязал сперва к земле, но потом всё же отпустил; а ближе к вечеру они снова пили. Хаширама — пил. И говорил, жаловался ему, Мадара же только раздирал рану на локте, размышляя над собственными словами. — Пошли, — направил он Хашираму в сторону своего жилища. В квартал Сенджу соваться не было желания, и как знак доверия сойдёт — что пустил, что не побоялся засыпать рядом, что не ждал атаки в спину. По крайней мере, не сейчас. — Ляжешь у меня, а утром всё выясним. Уже дома он прилёг от него в двух шагах, долго вглядывался в потолок, слушая мерное дыхание и тихий храп, не смыкал глаз. Стоило ли оно того — пытаться вместе раздобыть эту силу? Хаширама понимал его с переменным успехом, таких трудов стоило уговорить его поступить так, как Мадара считал нужным. А ведь по этой же причине он сдался в первый раз. Синяки и подбитое плечо, которое Хаширама слегка подлечил ему, гудели тупой болью, что почти убаюкивала, подталкивала ко сну, но только под утро получилось подремать. Правда, недолго: Хаширама, проснувшись и заново провалившись в сновидения, обвил его своим мокутоном и не дал перевернуться на бок. Куда бежать ему из собственного дома, хотелось спросить, но будить Мадара не стал, дождался его окончательного пробуждения. Налив ему воды и подогрев супа, Мадара устроился напротив и стал говорить: — Помнишь, я рассказывал тебе про плиту, которую наш клан хранил поколениями? — Хаширама кивнул. — И что я хотел её уничтожить. Каменная плита, которая так и осталась стоять в храме нетронутой, раздражала, хотелось уже её разрушить и забыть. Мадара и так знал написанное на ней, прекрасно понимал, что являлось правдой, а что — выдумкой. Хаширама тоже обязан был знать. Всё до мельчайших подробностей, чтобы подсказать, как поступить дальше. — Помню. Твои тогда так разозлились, я надеюсь, что тебе удалось их примирить. — Я не разговаривал со старейшинами своего клана уже долгое время и не знаю, что у них происходит. Я не посещаю собрания. — Кто тогда управляет вашими делами? — удивился Хаширама и тут же исправил себя: — Прости. Я помню: не моё дело. — Мне всё равно, — пожал плечами Мадара. — Я не слежу за происходящим, но никто не помешает мне избавиться от послания, как я того хотел. Раньше я сомневался, потому что надеялся на их понимание и принятие, сейчас же это лишнее. Поэтому я посчитал, что ты должен знать его содержимое. И должен помочь мне. Его слушали внимательно, следя за каждым движением. Сначала показалось, что Хаширама не вникал в суть его слов, но Мадару это не остановило. — Я знаю, что ваш клан тоже следит за знаниями, которые хотел передать Мудрец, — начал он издалека, — и что он хотел предостеречь наши кланы от вражды. Вопреки слухам, именно Прародитель оставил Учиха послание, выписав слова, которые мог понять не каждый. Для того, чтобы полностью расшифровать эту плиту, требуется высшая форма страдания, которая отражается в наших глазах — и мне удалось её получить. Хаширама держался обеими руками за горячую миску, спасаясь от мороза, что проникал в помещение сквозь открытые настежь сёдзи. Многое из того, что говорил Мадара, не нравилось ему. — Плита гласит, что существует лекарство, которое поможет всем кланам и всем людям на земле прийти к соглашению, создав для каждого свой идеальный мир. Масштабная иллюзия, которая позволит каждому существу испытать настоящее счастье, вернуть близких и воплотить самые сокровенные мечты. Ты веришь хоть чему-либо из того, что я сейчас сказал? — Да, — отреагировал Хаширама, — верю. Стой-стой, — запротестовал он, заметив удивление на лице Мадары, — не так. Мудрец обладал силой, что могла бы погрузить мир в счастливую иллюзию, но я не думаю, что это единственный выход. Позволить каждому убежать от своих проблем — заманчивое предложение, но ведь в реальности ничего не произойдёт, это просто сон. — Верно, но разве это имеет смысл? В жизни ты никогда не придёшь к полному пониманию, всегда будут конфликты. — Но мы же как-то пришли. Пусть всё не так идеально, но я рад, что нашу старую дружбу удалось сохранить, и ценю жертву, которую пришлось принести. Я готов договариваться с тобой и слушать тебя — вот та дорога, которой я хочу придерживаться. — Плита не закончена, — продолжил Мадара. — Вернее, её оборвали на полуслове. Вечный Сон был придуман не Мудрецом, но существом, что старше его, что имело к нему отношение. Можешь называть его “Зецу”: существо не имеет смертного тела, зато его можно запечатать. — Запечатать? — засомневался Хаширама. Он взглянул по сторонам, осмотрев бедное убранство помещения. Мадара до сих пор хранил рядом исключительно оружие и стопку постиранных вещей. — Я беспокоюсь о том, что кто-то сможет освободить его вновь, когда мы будем мертвы. Мадара вспомнил дряблую, покрытую пылью чакру Хагоромо, воплощённую в нём самом и позже — в двух мальчишках, которые смогли его одолеть. Она не наводила страх, а только ужасную тоску. Пришлось рассказать и о Матери — о наследии её, что обрело физическую форму. Поразительно быстро они сошлись на решении, а затем вернулись к обычным, простым вещам. Хашираме нравилось здесь: стены, созданные его энергией, теперь пропитались чакрой Мадары, и даже пустота комнат никому из них не мешала. — Ты не боишься, — спросил Мадара, — что за нами последуют такие же? Которые захотят подобной силы. Что появятся наши точные копии, которые проложат свой путь к миру сквозь ещё более жестокие войны и кровопролития? Мадара не помнил уже их имён, даже лица размывались, складывались лишь в пятна: одно яркое и крикливое, а второе — чернющее и озлобленное. — Не появятся, — уверенно ответил ему Хаширама. — Помнишь, как ты говорил про мирные дела: не будет у людей потребности в чакре, если появится что-то интереснее. И даже пусть наши наследники не застанут спокойный мир, в мире больше не будет чакры, подобной нашей. А врага мы уничтожим. Кивнув самому себе, он допил бульон, поблагодарил за еду и ободряюще улыбнулся. Ярко, как в юности — и Мадара сам ему поверил.