Конгресс

С третьей попытки Риннеган удалось заполучить. Изнуряющая боль, расколовшая Мадаре голову на тысячу мелких кусочков, не давала нормально дышать. С каждым глотком кислорода в мозг как будто впивались сотни игл — отравленных или нет — а дальше боль стекалась к глазам. Хорошо, правильно: так Мадара понимал, что способ работал, что он сделал всё верно. Но, боги, как же это было невыносимо! Хаширама охранял его, крепко связав и не давая навредить себе. Одну руку держал поверх повязки, другой гладил по спине. Кажется, даже говорил что-то, но за звоном в ушах Мадара его не слышал. Чакра успокаивала, пока не срезонировала с его собственной — и тогда Мадара потерял себя. Столетия назад — до его возвращения — такая сила должна была раскатать его дряблое тело по каменным стенам, сжечь изнутри, волоска не оставить, но Мадара в крохотных деталях помнил, как просто проснулся в один из бесчисленных дней и понял, что всё наконец получилось. Ни ужасной боли, пульсирующей в висках, ни тошноты; Мадара дожил до этого момента и просто прошёл через него. Сейчас же тело подвело: Мадара свалился Хашираме на руки, когда ноги перестали держать, и одному Мудрецу известно, сколько он провалялся в бреду, не осознавая себя. Он грезил о брате: Изуна сидел рядом с его футоном, аккуратно гладил по голове, остерегаясь касаться накрытых тканью глазниц. — Я говорю про Изанами, — пояснял он. Бедняге приходилось напоминать несколько раз, когда Мадара снова срывался на сожаления, извинения и невыносимую горечь, которую испытывал, стоило даже крохотному воспоминанию о брате посетить его. — Изанами намного сложнее, чем ты думаешь. То, что жертва воспринимает за петлю, в реальности множит наши миры, кидает из одного в другой. Ты не заметишь этого, если хозяин техники не подскажет. Хочешь держать жертву вечно — тогда не намекай. Это золотое правило. — События будут, — Мадара с трудом сглотнул, — повторяться снова и снова. Почему такой огромный кусок моей памяти остаётся неизменным? Я делаю всё правильно, почему мне не дают выйти? Почему Хаширама со мной? — Этот Сенджу живой, поэтому и неподвластен тебе. Когда старая его копия вернётся в этот мир, ты заметишь. Вдвоём вам будет веселее. Рана на животе, взявшаяся непонятно откуда, не виделась ему сигналом к пробуждению. Но Изуна исчез: пропала его мягкая рука и спокойный голос. Вместо этого, когда Мадара попытался сесть и осмотреться, взглянуть на вспоротый живот, он почувствовал лезвие у горла, а затем — резкий рывок в сторону. Кто-то полоснул ему по глотке, окончательно выдернув из сна, и Мадара заметил лишь чёрный силуэт, проскользнувший в окно. Силы покидали его наряду с хлеставшей на простыни кровью, но Мадара уже чувствовал, как вместе с убывающей чакрой на подмогу торопилась другая. Хаширама точно знал, когда ему делалось дурно, и эта связь, подтвердившая все мыслимые эксперименты, окрепла и устоялась. Он успел до момента, когда Мадара попробовал скатиться на пол и последовать за Зецу. Хаширама перетянул его обратно на постель, убрал от раны руки, приложил свои. Кровь стекала Мадаре за уши, пропитывала волосы, расползалась огромным пятном под его головой: Зецу задел ему трахею. Закончив с раной на горле, Хаширама переключился на живот, зарычал: — Надеялся убить тебя, пока не проснёшься. Хорошо, что я успел. — Ты заметил, — прокашлявшись, спросил Мадара, — куда он ускользнул? Отправь разведку, это существо техниками не владеет, но запросто может напасть исподтишка. Зецу оставил после себя огромную дыру, что сулила обратиться уродливым шрамом — одним из многих на его теле — но так просто без его собственного желания Мадару не прикончить. А Зецу — далеко не уйти. Мадара взглянул чуть вбок, откуда виднелись безоблачное небо с ярким солнцем, которое уже не слепило, и вестница, сидящая на оконной раме — одна из его призывных птиц: она наблюдала за раненым хозяином, а затем, убедившись, что его жизни ничего не угрожало, улетела прочь. — Полежишь здесь ещё недолго; я оставлю клона, чтобы присматривал за тобой, — сообщил Хаширама, отстраняясь. Он улыбнулся, погладил Мадару по щеке. — Всё получилось, как ты и хотел. Мадара чувствовал это: иссушающая боль пропала, переместилась в ранения, но в глазах больше не кололо. Его воодушевила сила, скользящая теперь по венам, она же и всколыхнула былое желание боя. Не до смерти, не всерьёз, но чтобы проверить. Хаширама больше не сможет схватить его, не в состоянии будет использовать ни одну свою технику под цепким взором Мадары, что впитает её в себя и запомнит. Шаринган считали последней стадией перед божественными глазами. — Узумаки нам бы сейчас пригодились, Хаширама. Они знают столько техник, печатей — и все они нам нужны. — В нашем клане их тоже осталось немало, — сознался Хаширама. — Можем попытаться без их подмоги. В том числе Риннеган давал и возможность неограниченных путешествий за пределы известных континентов. Что, если запечатать существо здесь, на этой земле, а потом унести его за собой в другой мир? В переходный, в чистый — куда угодно, лишь бы не оставлять рядом. Мадаре не терпелось попробовать. — Не хочешь потренироваться? Мне нужно проверить свои возможности. — Уверен, что случайно меня не убьёшь? — хохотнул Хаширама. Он выглядел довольным, как будто сам заполучил силу, которая сметала страны подчистую. Хаширама говорил, что никогда бы не доверил свой мокутон никому другому, и наверняка пёкся сейчас о той неуправляемой мощи, которую Мадаре удалось заполучить. Или нет. — Сейчас тебе лучше полежать. Будь здесь и никуда не уходи; сделаешь себе только хуже, если попробуешь встать. Послушай, что я говорю. Хаширама привёл его в чувство: залатал раны, дал чистую одежду и оставил после себя клона, как и обещал. То, что это был именно клон, Мадара уже определял на глаз, а теперь стало ещё проще. Не то выражение на лице, слабоватая чакра, искусственные эмоции — всё кричало о подделке, хоть даже этот ненастоящий Хаширама и умел развлечь. Он без остановки говорил про договор с Узумаки, что союз всё же удалось заключить, про новый символ тоже не забыл: не тот, что они придумывали вдвоём, а новый. Знак водоворота, который хотели прицепить каждому на доспехи. — Нужно запечатать его здесь, а потом оставить в каком-нибудь из миров, — поделился своим планом Мадара. — Это существо нельзя держать под рукой, но можно преградить ему путь обратно. На случай, если сможет освободиться. — Верно. Мой оригинал тебе поможет. Создавалось впечатление, что он знал больше. Мадара тотчас отмёл это предположение, ведь раньше не замечал ничего подобного. Но что мешало и ему оказаться пойманным в жестокую технику? Когда солнце три раза взошло на небе, наступило время возвращаться. Мадара взглянул на себя, осмотрел с головы до пят, задержался на глазах: фиолетовые радужки, что расползлись на склеру, круги один за другим, холодный оттенок — это не могло не напугать людей ещё больше; а хватало и того, что его долгое время вовсе не считали за человека. Сейчас ненависть, которую все копили на протяжении своей жизни, притупилась, сдулась, превратилась в ничто. Сейчас они пришли к компромиссу. Домой Мадара возвращался под прикрытием; дома же снова встретил его. Зецу прятался под татами, на крыше, в щелях на пороге — везде оставил свой след; тут и там Мадара его чуял. — Хаширама, — тихо позвал он следовавшего за ним клона, — зови его сюда. Мадара хорошо слышал, как по помещению гулял ветер, как с крыши стекала подтаявшая вода — в остальном же дом словно замер в ожидании. Зецу наблюдал за ним уже так долго, редко обнаруживая себя и шаг за шагом втаптывая его здравомыслие в землю. Жить с осознанием того, что враг мог находиться везде: под ногами, под видом знакомых, за спиной — Мадара никогда бы на это не согласился. Оригинал успел вовремя. Имея способность призвать огромный камень, который разнёс бы эту деревню в клочья, не использовать её — вот, что в полной мере выводило из себя, пальцы подрагивали от осознания тех вещей, что он мог сделать с существом, когда-то превратившим его существование в погоню за несбыточным бредом, нужным для иных целей. Чистый мир, который Мадара желал всем сердцем, оказался эгоистичным желанием возродить личные чувства и родных — или за кого оно там принимало Мать. Стоило и отплатить ему за предательство, за манипуляции и за то, чего Мадара лишился по своей воле, отказавшись от былых притязаний и от человека людей, которые до поры до времени ещё о нём беспокоились. И за тех, кто был до него, обманутых и обведённых вокруг пальца — за них Мадара вкладывал в удары всю силу, зная, что боль существо не чувствовало. Пусть бы думало, что его собирались убить. Тварь удалось захватить мокутоном и частью Сусаноо, что оторвало голову вместе с куском торса — а затем Зецу собрал себя воедино. На том и попался. Нельзя было упустить его, позволить выйти за пределы деревни и дальше: в непроходимые леса, где искать его можно вечно. Скелет Сусаноо скрыл Хашираму в себе, подарил защиту, пока Мадара вспоминал порядок действий и печати, которые требовались для перехода. Они успели нырнуть в то, что Мадара принял за брешь, и приземлились в сугроб. Место больше не напоминало знакомую лачугу, а скорее белоснежное поле, простирающееся во все стороны. Мадара знал эти пейзажи, а природная огненная энергия позволяла обогреть сразу двоих, но он не чувствовал себя; ноги увязли в снегу и онемели. Что страшнее — Мадара не чувствовал свою чакру. Ни капли от неё. Пока он очухивался и щурился, чтобы усмотреть в этой белизне хоть что-нибудь, сзади раздалось простое: — С ним покончено, — Хаширама кивнул на крохотный свиток, валявшийся рядом. — Запечатан. Теперь уводи нас отсюда. Сложив печати, растопив катоном небольшую поляну без единой травинки — вся умерла под вечным слоем мерзлоты — Мадара на примере убедился, что до сих пор мог использовать техники. Его защита, его рефлексы и мышечная память — всё это позволяло прожить и не умереть от холода, но пути обратно он не видел. Они закопали Зецу недалеко, отойдя на пару шагов вбок — север? на восток они направлялись? — и побежали в сторону, откуда светило солнце. Сколько времени утекло, долго ли они бродили, происходило это наяву или Мадара до сих пор бредил больными снами? Хаширама поразительно тихо и молчаливо следовал за ним, беспрекословно подчинялся — и они вышли к тому, что похоже- было- на брешь- Хаширама не дал ему захлебнуться, когда из ледяной пустыни их выбросило обратно: в ледяную же реку. Вытащил его из-под замёрзшей корки, уложил на берегу и сам свалился рядом, приводя дыхание в порядок. И первым, что Мадара услышал, когда прочистил уши от забившей их воды, было: — Теперь я помню, Мадара, — он хотел сказать что-то ещё, потом дёрнулся, прислушался и выдал: — Я чувствую Тобираму, его чакру, — и улыбнулся во все зубы: — Мы вернулись домой.