Осколки. Книга 4 (Заключительная)

Есть такой тип людей – неисправимые идиоты. Мне про них мама раньше часто рассказывала. Она говорила, что неисправимые идиоты – это те, кто не учится на собственных ошибках, бесконечно наступает на одни и те же грабли, набивает одни и те же шишки, но все равно ничего не пытается изменить в себе. Моя мама всегда с пренебрежением относилась к таким людям, потому что считала, что жизнь дана нам для того, чтобы учиться. «Учись, Тэсс, - назидательно повторяла она, изображая строгую и серьезную маму, коей на самом деле не являлась. – Мы с папой не сможем всегда ограждать тебя от ошибок и советовать, как лучше поступить. Поэтому ты обязательно будешь ошибаться. Но ты должна учиться анализировать свои ошибки, чтобы больше не допускать их. А иначе станешь неисправимой идиоткой. Судьба таких людей весьма незавидна и печальна. И в жизни они никогда ничего не добиваются». Так думала моя мама. Представляю, как опечалилась бы она, узнав, что ее старшая дочь, на которую были возложены такие большие надежды, все-таки стала неисправимой идиоткой. Я снова облажалась, причем по-крупному. Похоже, единственное, что у меня хорошо получается в жизни – это танцевать и больше ничего. Во всем, что касается отношений с людьми, я веду себя как полная дура. Чарли сказала бы, что это потому, что у меня мало опыта, и мне хотелось бы верить, что она права. Но проблема в том, что именно Чарли страдает от моей нехватки опыта, и вполне возможно, что однажды ей это просто надоест. Я постоянно нарушаю данные ей обещания. Снова и снова обещаю не лезть к ней, а потом ни с того ни с сего пытаюсь засунуть руки ей в штаны. Это уж как-то ну совсем плохо. И самое ужасное, что я ничего не могу с собой поделать, вот просто не могу и все, как будто у меня раздвоение личности или еще какое-нибудь психическое расстройство, при котором человек теряет контроль над своими действиями. И от всего этого мне порой становится по-настоящему жутко. Сначала я клятвенно обещаю Чарли больше не посягать на ее тело и сама искренне верю в то, что говорю. Я настраиваюсь, убеждаю себя, что это плохо, что нам нужно подождать, что мы всегда успеем этим заняться, что мне просто нужно немного успокоить свои гормоны, дабы не шокировать Чарли. Но этого волшебного настроя хватает всего на пару-тройку дней, а потом я снова превращаюсь в неисправимую идиотку. Или эта моя жуткая ненормальная гипертрофированная ревность к Дженни. Сама не понимаю, чего я так к этой несчастной Дженни прицепилась, ведь она давно оставила Чарли в покое. Она уступила мне дорогу, молча и гордо ушла с моего пути, да еще и добровольно вызвалась покрывать наши отношения. Я всегда считала Дженни недостойной Чарли, но после этого ее поступка я начинаю считать недостойной себя. Потому что я бы так скорее всего не смогла. И уже много раз я обещала Чарли, что не буду ревновать ее к Дженни, но вчера это снова случилось. Мы ехали в машине, слушали музыку, и я зачем-то снова начала к Чарли приставать. Я обещала себе, что больше не буду ярко краситься, чтобы не быть похожей на малолетнюю шлюху, но вчера я снова почему-то накрасила губы красной помадой. Я беззастенчиво кокетничала с Чарли и гладила ее по коленке, отвлекая Чарли от дороги и раздражая. Я не могу этого объяснить, в меня словно вселяется сатана, когда я нахожусь в непосредственной близости от Чарли. И я ничегошеньки не могу с собой поделать, я хочу ее всю, хочу, чтобы она стала мне еще ближе. Мое сердце разгоняется, точь-в-точь как мощный двигатель бенца Чарли, и начинает гнать кровь по венам с бешеной скоростью, и сама я становлюсь еще более чокнутой, чем обычно. И только потом, только когда Чарли осаживает меня, я начинаю осознавать, что вела себя просто отвратительно. Вчера она осадила меня упоминанием о Дженни. Рассказала, что Дженни звонила ей по телефону, и они разговаривали. Я знаю, что в эти выходные они скорее всего снова встретятся в каком-нибудь ресторане, куда мне путь заказан. И я снова, несмотря на все данные самой себе и Чарли обещания, заревновала. Не знаю, зачем, но я начала опять напрашиваться к Чарли с ночевкой. Я прекрасно понимала, что она не разрешит, после того, что я натворила на прошлых выходных, путь в кровать Чарли мне тоже был заказан. Но я ничего не могла с собой поделать. Я снова и снова воображала, как Чарли и Дженни поужинают в шикарном ресторане, выпьют бутылку дорогого вина, вспоминая о том, как в юности им было хорошо и весело вместе. Они посмеются, будут держаться за руки, изображая перед папарацци влюбленную парочку, и так заиграются, что остановиться уже не смогут. Чарли подвезет Дженни до дома, зайдет на чашечку кофе с зефирками и… Господи, это было невыносимо. Мне хотелось плакать, хотелось цепляться за Чарли и никуда ее от себя не отпускать, ни на секунду. Я понимаю, что это жутко эгоистично, но я не хотела ее никому уступать, никогда. В то же время я осознавала, что мои фантазии притянуты за уши, что Чарли не станет мне изменять, что она совсем не такая. И я верила, что Дженни она больше не любит, я это чувствовала. Но ведь… со мной нельзя, а с Дженни можно. Дженни совершеннолетняя. Дженни красивая девушка с прекрасной фигурой. С Дженни все так знакомо. И никто не осудит. Можно сделать это всего разок, чтобы расслабиться. Взрослые ведь часто так делают. Даже без любви. Вчера я так расстроилась ото всех этих мыслей и бредовых фантазий, от холодности и отстраненности Чарли, что сегодня весь день в автомастерской отца сидела как в воду опущенная. Мне даже не хотелось, как обычно, лазить по чужим машинам. Я могла думать только о Чарли и о том, что натворила. О том, что я все испортила, и что-то в наших отношениях непоправимо изменилось. О том, что вовсе не о таких каникулах я мечтала. И конечно же, мой проницательный папа заметил мое упадническое настроение, и когда очередной клиент покинул салон, папа, вместо того чтобы снова спуститься на склад, сел на стул рядом со мной и ни с того ни с сего потрепал меня по волосам. Я даже вытаращила глаза от удивления – это было так странно, и папа так давно этого не делал. С тех пор как я была совсем маленькой. И сейчас этот жест от него доставался только Эмме. - Как дела, котенок? – спросил папа, и я снова поразилась этому ласковому обращению, которое тоже сто лет не слышала. Я вдруг почувствовала себя маленькой девочкой, и почему-то мне это понравилось. Я ненавидела чувствовать себя маленькой рядом с Чарли, но рядом с папой… это было совсем другое. Но тут же я расстроилась еще больше, потому что уже не могла пожаловаться папе как в детстве. Не могла поплакаться на разбитую коленку или ушибленный локоть, не могла нажаловаться на противную учительницу или соседского мальчишку, дернувшего меня за волосы. О своей проблеме я не могла никому рассказать. Вообще никому. - Все… нормально, - пробормотала я, опуская взгляд в расчетную книгу. - Чарли за тобой сегодня заедет? – папа безотрывно смотрел на меня. Невольно я напряглась от этого, казалось бы, будничного вопроса. - Да, сразу после работы… А что? – я набралась смелости и взглянула на отца, силясь понять, о чем он думает. - Да просто интересуюсь, - он пожал плечами, поправил чуть съехавшие на нос очки. Эти очки он купил себе совсем недавно, когда обнаружил, что больше не может копаться в машинных двигателях из-за того, что перед глазами все расплывается. С такими очками мой папа еще больше походил на какого-нибудь ботаника. – Подумал, может, ты загрустила из-за того, что я заставляю тебя сидеть здесь, и ты не можешь проводить больше времени с Чарли, - продолжал он. – Я правда не хотел портить тебе каникулы, кто бы мог подумать, что Джимми сляжет с воспалением легких в такую-то жару! - Да все в порядке, не волнуйся! – я попыталась улыбнуться. – Ты вовсе не портишь мне каникулы. А Чарли все равно торчит целыми днями на студии, у нее на носу выход нового альбома. Она может видеться со мной только по вечерам. - Вот как… - он кивнул. – Ну что ж, это тоже неплохо, учитывая, какой она занятой человек. Ты, должно быть, очень дорога ей, раз она всегда находит для тебя время, даже после тяжелой работы. Я снова напряглась. «Очень дорога». Что он имеет в виду? Неужели даже мой папа углядел в этом что-то подозрительное? Только этого не хватало. Застыв от ужаса, я не знала, что ответить, а папа продолжал: - Я заметил, что ты тоже очень сильно привязалась к ней и оживаешь только когда ждешь Чарли. Я вжалась в сиденье стула. В голове пульсировала только одна мысль: «Он догадался, Господи, он догадался, теперь все закончится, он догадался, нет, я не должна этого допустить, я буду все отрицать, я…». Я едва не упала в обморок, а папа спокойно говорил дальше. Наверняка он заметил, как я переменилась в лице, но не подал виду. - Я просто беспокоюсь за тебя, котенок. Я беспокоюсь, как бы однажды эта твоя… привязанность не причинила тебе боль. Привязанность. Мне стало трудно дышать. - Не волнуйся, я ничего не расскажу маме, - заверил меня отец. – Просто будь осторожна, хорошо? Мне правда нравится Чарли. Она пишет удивительно красивые песни, у нее интересная жизнь, я и прекрасно понимаю, почему тебя так тянет к ней. И я не имею ничего против вашей… дружбы, - папа замялся и слегка покраснел. – Единственное, о чем я прошу тебя – это осторожность. Я не хочу, чтобы ты обожглась и испытала боль. - Ты правда понимаешь? – я с сомнением посмотрела на своего родителя. До сего дня я думала, что он разбирается только в машинах, но никак не в отношениях между людьми. Тем более, в таких необычных отношениях, как у нас с Чарли. - Понимаю, - он кивнул и как-то устало вздохнул. – Знаешь, в старшей школе я втрескался по уши в свою учительницу английского. Ей было примерно столько же, сколько и Чарли, она была очень красивой, яркой, уверенной в себе… - он мечтательно улыбнулся и тут же добавил заговорщическим тоном: - Ты только маме не рассказывай, не выдавай меня, хорошо? Я рассмеялась и почувствовала такое огромное облегчение, что закружилась голова. - Только между нами, - клятвенно заверила я. - Ее звали мисс Ларсон, - продолжал папа, понизив голос до полушепота. – И она стала моей первой осознанной любовью. Мне было всего пятнадцать. И я всячески добивался ее внимания. Я видел, что тоже нравлюсь ей. Пару раз мы с ней оставались вдвоем после уроков в кабинете и читали английских классиков. Мы оба делали вид, что это просто дополнительные занятия, но оба понимали, что это не так. Что это всего лишь повод, чтобы побыть вместе. Один раз мы с ней даже поцеловались. - Серьезно?! – заорала я, едва не задохнувшись от изумления. - Да, - все так же спокойно подтвердил папа. – Это случилось в последний день перед каникулами. Я должен был уехать на все два месяца в Ирландию, и нам предстояло расстаться до нового учебного года. - И что было потом? Как складывались дальше ваши отношения? – от нетерпения я с трудом могла усидеть на стуле. Всю мою меланхолию как ветром сдуло. - Да никак не складывались, - отец снова улыбнулся, но на этот раз его улыбка была вялой. – Когда осенью я вернулся в школу, я узнал, что мисс Ларсон уволилась и переехала. И никто не знал, как с ней можно связаться. Я обшарил весь кабинет английского, но не нашел ничего, что навело бы меня на след. Она даже не попрощалась со мной, не оставила ни письма, ни записки. - Господи, это ужасно… - выдохнула я, живо ощутив приступ боли от мысли, что Чарли могла бы так же поступить со мной. - Да, мне тогда было очень тяжело и больно. Хотя в глубине души я знал, что однажды произойдет что-нибудь подобное, что ничем хорошим это не закончится. Но я все равно очень долго страдал, и смог забыть мисс Ларсон только когда встретил твою маму. - Вот как… - я снова опустила взгляд в расчетную книгу. Ровные строчки начали расплываться перед глазами. - Поэтому я и прошу тебя об осторожности, Тэсс, - на этот раз отец был совершенно серьезен, он снова обращался ко мне по имени. – Я прошу, чтобы вы обе, ты и Чарли, не делали ничего такого, о чем потом будете жалеть. Потому что я знаю, как это бывает. Знаю, какой бывает эта боль. - Хорошо, - прошептала я. – Я поняла. Спасибо… что рассказал мне об этом. Папа обнял меня за плечи, видя, что я вот-вот расплачусь. Какое-то время мы посидели с ним, обнявшись, он шутил, был расслаблен, он так привычно пах машинным маслом, что я невольно успокоилась и тоже расслабилась. В тот день я стала любить своего папу как будто чуточку сильнее. Я поняла, в кого я такая ненормальная. Мой папа (подумать только, мой незаметный папа!) добивался любви женщины на десять лет его старше! И добился ведь. Добился, иначе она бы не сбежала от него. В тот день я поразилась тому, как мало мы можем знать о людях, которые живут с нами рядом и которых мы видим каждый день. Как далеки они бывают от нас, и как много творится в их душах, о чем они не решаются нам рассказать. Еще немного мы с папой посидели обнявшись и болтая о всяких глупостях, а потом ему пришлось вернуться к работе, потому что к нам в автомастерскую снова зашел мистер Морган.