Осколки. Книга 4 (Заключительная)

Наступил октябрь. Время, когда Чарли все-таки надоело лежать в постели круглыми сутками, и она решила воплотить в жизнь свой последний план. Воплотить в жизнь план о собственной смерти, как бы странно это ни звучало. И перед этой смертью ей нужно было завершить кое-какие дела. Чарли четко продумала последовательность своих действий и несколько раз проговорила ее в голове, точно стихотворение, молитву или мантру. Конечно, намного проще было бы все записать, но Чарли не могла так рисковать. Ричард следил за каждым ее шагом, и если бы эти предсмертные записки попались ему на глаза, он, скорее всего, отправил бы Чарли в психушку. Но нет. Главным пунктом в списке планов Чарли было усыпление бдительности Ричарда и всех остальных. Они должны думать, что она излечивается. Приходит в себя от страданий. Поначалу этот пункт давался Чарли очень тяжело. Потому что она попросту забыла, как вела себя, когда была нормальной. Забыла все, что делала в той, прошлой жизни. Она даже попыталась отрепетировать перед зеркалом нормальное, спокойное и благодушное выражение лица, но лицевые мышцы словно атрофировались и перестали ей подчиняться. Все ее лицо как будто отяжелело, уголки губ стали неповоротливыми и неподъемными и, даже если Чарли удавалось растянуть их в улыбке, ее глаза оставались мертвыми и пустыми. И Чарли боялась, что эти глаза ее выдадут. Ее глаза, всегда такие синие, теперь были черными, как бездонные колодцы, и даже самой Чарли было страшно в них смотреть. Но ей надо было хоть как-то начинать действовать, и Чарли начала с того, что принялась есть все, что Ричард готовил и покупал ей, и просить добавки. Разумеется, в нее ничего не лезло, еда казалась ей безвкусной, словно бумага, но если все время запивать, то проглотить можно практически что угодно. Зато Ричард сразу буквально расцвел от этого ее обмана. И сразу стал готовить в два раза больше. И тогда Чарли сделала следующий шаг – попросилась погулять. В первые несколько раз Ричард ходил вместе с ней, и они тупо сидели в ближайшем парке, почти не разговаривая. Сложнее всего было отпроситься погулять одной. Чарли видела, как перекашивается от боли и ужаса лицо Ричарда, стоит ей только заикнуться о такой прогулке. Наверное, раньше, до того, как внутри у Чарли все умерло, раньше ей стало бы его жалко. Ричард так страдал за нее, так волновался, но его чувства и переживания почти не вызывали в Чарли никакого отклика. Она смутно помнила, как изображать эмоции, но как испытывать их на самом деле – понятия не имела. Октябрьские листья уже застелили все тропинки в парке, создавая причудливый узор багряно-красного увядания, когда Чарли решила, что ждать больше нельзя. Время уходило, умирало, осень умирала, и Чарли боялась не успеть. Поэтому девушка обратилась к Ричарду с просьбой одолжить его пленочный черно-белый Никон. - Зачем он тебе?! – Ричард так опешил, что едва не выронил противень с маффинами, которые он как раз ставил в духовку. Противень звякнул, кексы вздрогнули, но ни один не упал. Чарли живо вспомнила, как они с Тэсс пекли шоколадные кексы, оставшись одни, а потом смотрели «Женщину в черном». И как на самом страшном моменте хором завопили и уронили кексы на пол. Это воспоминание было таким ярким и ощутимым, но оно могло отразиться болью на ее лице, поэтому Чарли усилием воли отогнала его. На вопрос Ричарда она решила ответить правду, потому что притворства ей и так хватало. - Я собираюсь пойти в один заброшенный дом и сделать там несколько снимков. Тэсс когда-то хотела сфотографировать этот дом именно осенью, но не успела. Теперь мне хочется сделать это за нее. Если хочешь, ты можешь пойти со мной, но если честно, то я предпочла бы побыть одна. Ричард открыл рот, а подобрать слова так сразу не смог. Он был поражен то ли кошмарностью всей этой затеи в целом, то ли спокойно-бесстрастным тоном, которым Чарли произнесла свою просьбу. Он думал не меньше минуты, и его тонкие взволнованные пальцы подрагивали от нерешительности, но наконец Ричард произнес: - Ну… хорошо. Хорошо. Иди одна. Только возьми мобильный. - Возьму. - И, пожалуйста, оставь мне адрес этого места. - Чтобы, если что, ты знал, где искать мой холодный труп? – не удержалась Чарли. - Нет, я не то… имел в виду… - Ричард побледнел, и лицо его снова болезненно искривилось. - Расслабься, Ричард. Ты не сможешь всю оставшуюся жизнь пасти меня, ты ведь это понимаешь? Когда-то мне придется начать выходить из дома одной. Мне и так хватает того, что приходится просить у тебя разрешения на бритву, чтобы побрить подмышками. Ричард смутился, но не отступил: - Все равно оставь мне адрес. Пожалуйста. И постарайся вернуться до темноты, хорошо? Сегодня на ужин к нам возможно заскочит Дженни. Чарли послушно написала адрес особняка Смитхиллс на желтом стикере и прилепила его к холодильнику, затем забрала фотоаппарат Ричарда и ушла. По дороге она думала о Дженни. Снова Дженни. Стоило только Чарли изобразить, что она приходит в себя, как Дженни зачастила к ним на ужины. Чарли понятия не имела, ее ли это инициатива, или же Ричард сам все время приглашает сестру. Она знала только одно, и это было очевидно, как родимое пятно, - Дженни все еще надеется. И Чарли было противно от этого. Она вполне могла понять чувства Дженни, которая все еще любила ее и просто хотела быть с ней рядом в такой сложный для Чарли период. Вполне могла понять она и Ричарда, который надеялся, что былая любовь поможет Чарли вернуться к жизни и прекратить забираться в ванну с ледяной водой. Чарли понимала их обоих, но от чувства гадливости ее это все равно не избавляло. Ни Ричард, ни Дженни на самом деле не понимали, что с ней происходило. И слава богу, что не понимали. Никому и никогда не стоит постигать этого знания и испытывать то, что испытывала Чарли. И, несмотря на то, что Чарли лишилась всех своих чувств, кроме бесконечной черной боли, она испытывала смутную жалость к Дженни и невнятное, едва осознаваемое чувство вины. Словно бы она что-то пообещала своей бывшей возлюбленной и никак не могла этого выполнить. И вряд ли уже когда-нибудь сможет. Доехав до того магазина, где они с Тэсс обычно парковались, Чарли медленно, словно завороженная, вытащила из бардачка связанные узлом серые колготки Тэсс. Те самые колготки, что провалялись в ее машине два года. Колготки, в которых Тэсс была на их первом «свидании», когда Чарли еще понятия не имела, что это свидание. Распутав узел и вдохнув ворох капроновой пыли, Чарли расправила колготки и долго бессмысленно смотрела на них. Затем натянула на руку одну колготку и нашла дырку. Поднесла распоротый материал к губам и закрыла глаза. Она давно, очень давно мечтала это сделать, прикоснуться к единственному предмету одежды Тэсс, оставшемуся у нее. Но рядом все время был Ричард, и исполнить задуманное не получалось. Перед глазами поплыли картинки прошлого, запахи, звуки, давно потерянные, угасшие, как мертвые звезды в бесконечном космосе. Чарли вспомнила запах спирта, исходящий от ватного диска, который она собиралась приложить к разбитой коленке Тэсс, вспомнила, как девочка букой смотрела на нее, вжавшись в сидение и бормотала: Будет больно. Не хочу, чтобы было больно. Не люблю, когда больно. И вспомнив об этом, Чарли скрючилась от собственной внутренней боли, выжигающей внутренности каленым железом, и уронила колготки на пол, тяжело дыша. Она уже не могла плакать, могла только извиваться и задыхаться от непрекращающейся агонии. Ее Тэсс так боялась боли. И вот что случилось с ней. Это ведь не больно в первый раз? У парней и девушек все иначе…. А у двух девушек? Это ведь не больно? С отчаянным стоном Чарли согнулась пополам, подобрав под себя ноги и уткнувшись лицом в колени. «Господи, ну почему я не уступила ей, почему?! Почему я была такой принципиальной, совсем как гребаный Ричард?! Господи, если бы я только уступила ей, ничего бы не случилось, если бы я плюнула на все моральные запреты, она, скорее всего, была бы жива… Я хотела уберечь ее от собственной похоти, а в итоге буквально вручила ее этому ублюдку. Я хотела спасти ей жизнь, а в итоге сломала ее». Воздух в машине внезапно показался Чарли слишком душным, ей стало плохо, как всегда бывало плохо, когда она думала о том, через что Тэсс пришлось пройти перед смертью, и девушка поспешно выбралась на улицу, опасаясь, что вся стряпня Ричарда, которую она запихнула в себя сегодня, вот-вот запросится наружу. После нескольких глубоких вдохов на сыром осеннем воздухе Чарли почувствовала себя лучше, вернулась в машину за фотоаппаратом, повесила его через плечо и двинулась пешком в сторону особняка. Болезненные спазмы ненадолго отпустили ее, и Чарли задумалась о месте, в которое направлялась. Столько раз они с Тэсс гадали, что за семья жила в том доме, и почему он остался заброшенным и никому не нужным. Вчера вечером Чарли попыталась найти об этом месте какую-нибудь информацию в Интернете, но у нее ничего не получилось. Наверное, она просто не умела искать так хорошо, как это делала Тэсс – настоящий гид по заброшкам. Ее любительница страшных тайн и загадочных домов. Ее маленькая фантазерка, пахнущая морем и далекими путешествиями. Ее Вселенная. Разлетевшаяся теперь на осколки. Дойдя до ворот особняка, Чарли привалилась к ним, в очередной раз согнувшись пополам. Слава богу, что Ричард не видел ее сейчас, иначе сто раз бы пожалел уже, что отпустил ее одну. Иногда Чарли казалось, что Ричарду вообще все равно, что Тэсс мертва, и на первый план для него вышла забота о Чарли. Поела ли Чарли? Приняла ли она антидепрессанты? Не закрылась ли она в ванной и не нашла ли его тайник с острыми предметами? Безопасно ли оставить ее одну на десять минут, пока он будет ходить в магазин за продуктами или лучше попросить Льюиса купить все необходимое? Теперь только эти вопросы волновали Ричарда. Только это и больше ничего. И в первые недели Чарли несколько раз избила его, вопя ему в лицо: «Ты что не понял ничего?! Ты не понял, что она мертва?! Какая разница, поела я или нет, какая разница, как я себя чувствую, мать твою, ты что ни хрена не понимаешь?!». Иногда, в самые тяжелые моменты своего одиночества, Чарли казалось, что из-за смерти Тэсс страдает только она одна. Ричард помешался на том, чтобы следить за ней (у него ведь всегда это хорошо получалось, а теперь появился повод). Дженни надеялась, что Чарли вернется к ней, как только оправится. Льюис был занят утрясанием дел на студии, объяснениями с журналистами и собственными семейными делами. Саймон пребывал в вечной нирване, недоступной простым людям. Все думали только о себе и никто не говорил о Тэсс. Напротив – все боялись случайно упомянуть ее имя, чтобы не вызвать у Чарли очередной приступ. Все вели себя так, словно Тэсс никогда и не существовало, а Чарли просто так сошла с ума и ударилась в истерику. Никто не вспоминал о том, какой потрясающей, какой талантливой и веселой Тэсс была. Никто не вспоминал о том, что она любила и что не любила, и как много она подарила всей их группе. О том, какие живые фотографии и видеоклипы она делала, о том, что она могла складывать розочки из бумаги лучше всех на свете, о том, что по субботам Тэсс надевала белые в черный горошек носки и уверяла, что ее день обязательно не задастся, если она наденет носки какого-нибудь другого цвета. Никто не говорил о том, как много, бесконечно много потерял этот мир, утратив ее. Коснувшись холодного металла кованых ворот и впившись в него пальцами, Чарли вспомнила, как Тэсс рассказывала ей про тетушку Сару. О том, как после смерти этой старой женщины вся ее родня принялась распродавать с молотка ее вещи и делить имущество. Казалось, никто не осознавал, что рядом с ними только что погасла огромная звезда, прекратила свое существование целая Вселенная. Никто не пытался вглядеться в ее угасающий лик и проститься с ней по-настоящему, всем сердцем. То же самое происходило и вокруг Чарли. Никто не осознавал, что мир для нее безвозвратно изменился и все, что когда-либо имело для Чарли значение, теперь утратило его. Кофе по утрам, музыка и стопки исписанной нотной бумаги, радость от только что созданной песни и отыгранного концерта, солнечное утро и прохладный летний дождь, кино по вечерам и домашний уют, а также смех и улыбки, теплые объятия, любовь и дружба – все это перестало для Чарли существовать. Все разбилось на осколки. И в отличие от своих друзей Чарли планировала перед смертью заняться только одним – прощанием с Тэсс. Ей нужно было проститься с Тэсс всем сердцем, потому что иначе в ее действиях не было никакого смысла. Потому что умение прощаться – это самое болезненное умение на свете, но, тем не менее, каждому человеку приходится приобрести его. Оно необходимо людям, чтобы жить дальше. А Чарли оно было необходимо, чтобы умереть. Потому что если она не сможет сейчас проститься с Тэсс, она надолго увязнет в этом болоте бесконечных воспоминаний, отравленных ядом боли, и всю оставшуюся жизнь только и будет что пересматривать старые фотографии, давясь сигаретным дымом и слезами. Она будет продолжать цепляться за жизнь и за этот мир только потому, что в нем когда-то существовала рыжая девочка по имени Тэсс. Но это будет всего лишь иллюзией, опиумной галлюцинацией. Потому что цепляться здесь больше не за что. И Чарли, разжав пальцы и отпустив железный лед прутьев, переступила за ворота, насладившись их характерным и таким знакомым протяжным скрежетом. Затем расчехлила фотоаппарат и сделала первый снимок, захватив в плен объектива панораму особняка, окруженного полунагими деревьями в объятиях низкого серого неба. Потом прошла чуть вперед и сфотографировала дом поближе, со стороны фонтана, а также сам фонтан, иссохшее дно которого было заполнено сбившимися в кучу мертвыми листьями. Она сделала много снимков, но полное удовлетворение ощутила, лишь когда удалось сфотографировать крупным планом чердачное окно и соседнюю с ним почерневшую ветку дерева с сидящей на ней вороной. Чарли была уверена, что фотография получилась просто отличной, и Тэсс она обязательно понравилась бы. И как раз к тому моменту, как Чарли закончила свои уличные фотографии и собиралась войти в дом, начался дождь. - Как всегда, - прошептала Чарли и даже смогла улыбнуться. Улыбнуться по-настоящему, а не просто скривить губы. «Всякий раз, когда мы с Тэсс приходили сюда, начинался дождь. Сначала в тот раз, когда мы обе сильно промокли, и Тэсс, раздевшись и завернувшись в плед, то и дело отпускала непристойные шуточки. Потом, когда мы отмечали годовщину, и я показала ей свою татуировку, и из-за непрекращающегося ливня нам пришлось остаться здесь на ночь. Каждый раз этот дом словно не хотел отпускать нас. Возможно, поэтому мы с Тэсс так привязались к нему. Мы чувствовали себя его частью, а он был частью нас». Не спеша и совсем не боясь промокнуть, Чарли обогнула дом и остановилась возле кухонного окна. Ступеньки из кирпичей, которые она тогда соорудила для Тэсс, до сих пор были на месте. Чарли подняла голову и всмотрелась в черный оконный проем, который так и манил ее, нашептывая подойти ближе. И на секунду, всего на одно короткое мгновение Чарли почувствовала, что в этом проеме стоит Тэсс. Словно бы она уже залезла первой и ждет ее, как всегда. Это ощущение было таким отчетливым, что Чарли почувствовала бегущие по всему телу мурашки. Она не испытывала страха ни перед этим молчаливым домом с его черным провалом окна, ни перед его незримыми обитателями, ни перед воображаемым призраком Тэсс. Страха не было – только дрожь от желания прикоснуться к этой тьме с таящимися в ней фантазиями и фантомами. Но, конечно же, когда Чарли забралась внутрь и отряхнула штанины от пыли, она никого не увидела. Призрака Тэсс здесь не было, и иллюзия ее присутствия постепенно рассеивалась, как облако сигаретного дыма. Ни живой настоящей Тэсс, ни ее призрака, отпечатка ее души, здесь не было, а был лишь призрак памяти Чарли с его отмирающими образами и обрывками прошлой жизни. Холодный гипсовый слепок ее собственного сознания, но не Тэсс. Чарли сразу поняла, что Тэсс в этом мире больше нет, как только увидела в гробу ее такое чужое, почти не узнаваемое тело. Тэсс была где-то далеко, и в этом особняке Чарли могла встретиться только со своими воспоминаниями о ней. С воспоминаниями, которые кажутся живыми и реальными, пока не попытаешься протянуть руку и коснуться их, ощутив в пальцах лишь бесплотный пропитанный пылью воздух. Чарли прогулялась немного по первому этажу, сделала фотографию разросшегося осеннего сада из окна гостиной. Почему-то ей подумалось, что если бы Тэсс была жива, ей тоже обязательно захотелось бы сделать такую фотографию. Чарли много раз наблюдала за тем, как девочка создает свои снимки, как подолгу она ищет самые интересные и необычные ракурсы, и теперь пыталась мыслить как Тэсс, делать то, что делала бы она. Затем девушка не спеша поднялась наверх, в их любимую изумрудную спальню, где они столько раз запирались, валялись на постели, пересматривали альбом с фотографиями и ели мороженое или жевательный мармелад с разными вкусами. Тэсс больше всего любила апельсиновый, а Чарли – вишневый. Закрыв за собой дверь на защелку, Чарли прошла прямиком к кровати и легла на нее, словно все ее силы вдруг разом иссякли. Наверное, так и было. Она пожалела, что не может прямо сейчас взять и умереть здесь, на этой постели. Это было бы идеальное место для того, чтобы расстаться с жизнью. Идеальный момент. Но нет, ей придется ждать еще неизвестно сколько времени, возможно, месяц или два. Но, во всяком случае, не больше трех. Чарли твердо решила умереть до конца этого года. И тогда на их с Тэсс надгробных плитах будет один и тот же год смерти. Чарли очень хотелось, чтобы хотя бы эта цифра сблизила их. Она также раздумывала о том, не написать ли в завещании, чтобы Ричард похоронил ее на том же кладбище, где были похоронены ее мать и Тэсс, но потом решила, что Ричард и так догадается это сделать. В комнате было так тихо, что казалось, эту тишину можно потрогать руками. Чарли прикрыла глаза, отдаваясь на милость своих призраков. Призраки обнимали ее со всех сторон, касались ее кожи холодными пальцами, и Чарли вздрагивала от каждого яркого образа, всплывающего из глубин истерзанного подсознания, от каждого прикосновения мертвой Тэсс к ее душе. Вот Тэсс рассказывает ей страшилки, сидя на этой самой кровати, вот она забирается на Чарли верхом и хихикает, а в ее огромных глазах лукаво поблескивают огни свечей. Тэсс-вампирша. Тэсс-черный лебедь. И просто Тэсс – маленькая рыжая девочка, такая теплая и хрустально-хрупкая в ее объятиях. Так сладостно близкая тогда и такая недосягаемо, чудовищно далекая теперь. Чарли слегка подняла вверх руку, не открывая глаз, словно бы касаясь нависшего над ней лица Тэсс. На секунду ей даже показалось, что она ощутила аромат морской свежести, всегда исходящий от волос девочки. Этот аромат окутал ее плотным облаком, и Чарли издала полувсхлип-полустон, сжимая в пальцах пустоту реальности. А еще через секунду ее призрачные воспоминания и образы окончательно раскрошились и распались, когда тишину комнаты нарушил звонок мобильного. Это был Ричард. Он интересовался, все ли с Чарли в порядке, и Чарли не могла не заметить такого явно облегчения в его интонациях, когда он услышал ее голос. Наверное, за прошедшие два месяца Ричард уже успел бессчетное количество раз мысленно похоронить ее. Ричард спросил, скоро ли она вернется. Оказывается, она отсутствовала несколько часов, и Дженни уже пришла. Никак не выдавая своего разочарования, Чарли пообещала скоро приехать и положила трубку. А затем снова закрыла глаза и попыталась вернуть ускользнувшие фантомные образы и запахи, но ничего не получалось. Ее окружала только тишина в сгущающихся сумерках. Пора было прощаться с этим местом, прощаться навсегда и ехать домой, где ее ждали Ричард и Дженни. Снова. Снова Ричард и Дженни. Снова прощаться с Тэсс, чтобы поехать к ним. «Осталось немного, - подумала Чарли и совершенно неожиданно для себя самой расплакалась. – Осталось потерпеть совсем немного, и все кончится, просто потерпи, Чарли, черт тебя дери, потерпи. Это скоро кончится, совсем скоро все кончится». Чарли повторяла про себя эту фразу до тех пор, пока та не утратила всякий смысл, а слезы не иссякли, уступив место холодному отупению. У всякого страдания, у всякой боли есть предел, и Чарли знала, что ее предел уже близок. Она шла к нему медленно, но неизбежно. Она не знала, что будет ждать ее в конце, и встретит ли она Тэсс по ту сторону, но она точно знала, что ее боль иссякнет вместе с последним вздохом, и ее сердце вместе с последним ударом освободится от этой невыносимой тяжести. Все закончится, и это хорошо. Ее утомительный бег за ускользающей изменчивой реальностью наконец прервется.