о моих апрелях

Я не знал смысла своей жизни, и мне было страшно. Звучит, я знаю, немного сумбурно и тривиально: очередная сопля делает из себя эмо и теряет надежду в поисках себя…как трагично! Но всё таки. Я понимаю, даже осознаю, что людей с поставленной целью, со своей мыслью в кармане катастрофически мало; я даже смею предположить, если все люди в мире признаются себе честно или сумеют вынуть из кармана зажатый комочек своего, то число таких смельчаков можно будет пересчитать по пальцам. Большинство имеют только рассеянный силуэт, на который стараются примерно равняться, десять процентов из другой половины – не имеют такого и вовсе, и целых сорок, да, я убежден, что именно столько даже не задумываются о таких пустяках. В том, чтобы искать какие-то смыслы нет смысла, как и в придачу, нет и времени. Удобно отбросить всё это и пустить себя по потоку жизни, по пути решая, что там да как. Можно позволить себе филонить первую половину, занимаясь тем, что тебя никогда не волновало, встречаться с тем, с кем плечу приходится случайно столкнуться и иногда улыбаться по выходным, когда не приходится одеваться в это притворство. А что потом? Мне, вот, больно думать. Всем, кто не знает, что делать, больно думать о смерти. Те, кто нашли свою дорогу, знают только боль застоя и блура перед глазами. Я всё это понимаю, но легче мне не становится. Кстати о блуре: меня донимают насчет моего зрения. – У тебя минус два с половиной, Ён, – с трагичной интонацией отрезает Марк, опираясь бедрами о кровать. Это была та же привычная пятница, тот же привычный материнский упрек в его интерпретации и еле теплый кофе, от которого он принципиально отказался. – Я не собираюсь пить таблетки, в них нет смысла. Хотелось удержать паузу, чтобы Марк сумел обдумать причину моего отказа, но тот уверенно сулил давно подготовленный текст. – Ты думаешь, врач просто так их тебе прописал? Лишь бы было? – Да, вернее, не совсем. Их нужно пить на постоянной основе и, плюс ко всему, носить очки или…линзы. Чуть отходишь от лечения – и всё сначала. – Откуда ты знаешь? Его тон притих и он уселся подле меня на кровать. В тот момент я бы предпочел взять его за руку. Где-то слышал, что тактильный контакт при внедрении какой-то информации, как материнское прикосновение – успокаивает и даёт надежду на лояльность слушателя. Но я воздержался: у меня слишком холодные руки, да и Марк наверняка зачтет это за повод лишний раз назвать меня ходячей тенью, глядя на голые костяшки. – Ну, исправить зрение с помощью таблеточек со вкусом смородины? Согласись… – Ладно, – отрезал он. – Давай сюда свой рецепт. – Зачем? Марк закатывает глаза и, деловито скрещивая руки на груди, встает и отходит к самому выходу. – Сколько пальцев видишь? – Ты что-то показываешь? – я, за тенью полки или чего это такое, не вижу ровным счетом ничего, кроме невысокой фигуры, и на секунду это было даже смешно. Марк шлепает себя по коленям, я слышу, как он обувается, и не знаю куда себя деть. – Идешь со мной? Я глупо киваю. Моей форме лица, по словам престарелой женщины, подходит любая оправа. Она несколько раз назвала меня очаровательным, и теперь я, право, много об этом думаю. Ну а что, мне приятно. Не помню, когда мне в последний раз делали комплименты. Я ловлю себя на мысли, что все разы можно пересчитать по пальцам одной руки. Два раза – я приготовил маме завтрак в виде сэндвичей с сыром, и она назвала меня золотцем, третей была бабушка и моя уборка клубники в её летнем саду (я не знаю, почему я так старался, но было приятно увидеть её поражение) и еще один раз, отчетливо помню, я постриг себе супер модную челку втихаря от семьи, а потом чуть не нарвался на отцовский кулак. Он был уверен, что я украл деньги на такое дело. Заслужено считаю это за комплимент. Вот, всего четыре случая. И я помню всё. Это было еще до университета и даже до старшей школы. Случай с оправой будет замыкать топ пять. Оттого, что все эти штуки были мне к лицу, легче было только женщине: она могла продать мне самую стремную и в одночасье дорогущую модель. Мне было всё равно, я просто мерил стекляшки, давая право Марку решать, за что отдавать заработанные. И хоть он и знал, что в конце концов он получит компенсацию, всё равно не стал разбрасываться. Отчасти потому что не верил. Я мог бы обижаться на него за это (было дело, зацепила мысль), но бессмысленно. Я сам еще не знал, что будет дальше, и винить тут надо только себя. Подобрали мне какую-то не сильно толстую оправу, я со своей стороны настоял только на цвете. Так, за готовым черным золотцем мне можно будет приходить уже завтра. – Берегите себя, милок, – со всей доброжелательностью промурлыкала дамочка, протягивая листок с доверенностью. Я скромно поклонился и не сдержал улыбки. Она, кажется, улыбнулась мне еще больше и в моей душе приятно разлилось что-то теплое. За зиму и большую половину весны, что я безвылазно сидел в своей коморке, я напрочь отвыкал от социума, и теперь обычный культурный кивок в мою сторону кажется каким-то благословением. Марк тоже от чего-то сиял. Он по-медвежьи обнял меня за плечо и снова пригласил на обед к себе. Тогда же я впервые за долгое время увиделся с его дочуркой; и хоть раньше я считал все сказками, мол, глазки папины, ротик мамин, – теперь, когда живой пупс еле стоял на моих коленях, я смотрел в её глаза – точно Марк. Она не крикливая и издает интересные звуки, как я в детстве. Я взялся кормить её какой-то кашей и даже плевал, что она долго жует и уперто держит жижицу во рту. Я снова чувствовал тепло. Теперь я заботился, укутывая её в своих прохладных ладонях, а это в два раза больше тепла, чем когда получаешь. Я оставался у них до самого вечера и ни на шаг не отходил от малышки, может отчасти потому, что и не знал, чем другим себя занять. Молодожены смотрели вместе телевизор, а я оставался с девочкой в её комнате, пока не пришло время тихого часа. Она нехотя отлипла от меня, немного хныкала, и я бы наверное захныкал вместе с ней, оттого что не хотелось возвращаться к себе в одинокую берлогу. Мне снова завернули пакет с едой, и мягкое зарево внутри меня удержится как минимум еще на дня три, пока я не доем всё до крошек. На следующий день я об очках даже не вспомнил, и на последующий тоже. Не знаю, как я так забыл, чем занял свою голову, но дня три я о них ни слухом ни духом, пока в один из дней будучи у своего врача его ассистент аккуратно не спросил, не собираюсь ли я покупать себе что-то для глаз с такими-то результатами. Он тогда встретил меня у самого входа и как-бы незаметно задел за плечо, а я ведь – такой съёженной серой мышкой, тихонько пробираюсь вовнутрь – и действительно не замечаю. – Эй, привет, – он неловко окликает меня, когда я уже, увернувшийся, снова куда-то мчусь. Мне приходится снять с себя капюшон, спешно поправить шевелюру перед глазами и вытянуть шею в попытках увидеть незнакомца. С его губ сорвалась улыбка и, причем, достаточно широкая (так бы я ее вряд ли заметил). – Как же ты так ходишь, ничего ведь не видишь, – продолжает он, а мне приходится сделать шаг вперед. Вот тогда-то я с ним и познакомился. Он протянул мне свою широкую ладонь в ответ на щенячий потерянный взгляд и назвался Джехёном. Я проморгал несколько раз, повторил имя еле слышно, потом еще раз про себя (потому что у меня просто ужасная память на имена) и ответил своей ручонкой. – Тэён, – назвался я. – Да, я помню. – А я вот могу забыть ваше, так что не обижайтесь. Он снова до невозможности широко улыбнулся, глядя прямо в глаза. Так…а куда я там шел? Я попытался вспомнить начало нашего разговора, почертыхался на месте, и лампочка над головой всё же загорелась. Тогда-то я и вспомнил об очках.