о моих апрелях

- пойдешь к мозгоправу, он скажет, у тебя синдром одиночки. а я тебе говорю, что ты просто дурак.

---

Теплая неделя ноября сменилась на дождливый и морозный декабрь. Прогретые стены скоро сдались в руки холодной влаге и в комнате по привычному стало морозно. Никогда я ещё не смотрел на зимние вечера с таким обожанием. Забив оконные рамы теплой оббивкой и всевозможными ненужными вещами я сидел как клещ, не высовываясь, выжидая лучика света в окне. Барабанил дождь и я всё равно радовался: значит Марк снова не придет. Что правда то правда, видеть никого не хотелось. Доён приходил в дожди, весь мокрый, на взводе; сушил у меня зонт и грелся чаем, выжидая пока ливень утихнет. Мы не много разговаривали, — как всегда — он рассказывал мне о наружной жизни больше, чем я своей внутренней. Я сказал, что с Джехёном, кажется, покончено, а он в ответ мне иронично усмехнулся. — То, что вы не будете вместе ещё ничего не решает, дурень, — говорит. Я понимаю о чём он, но Доён подлый, всё равно давит: — Ты ведь всё равно его любишь. Странно от того, как мне от этого совсем не больно, и даже принимая во внимание прямое признание Джехёна о том, что он не выбирает меня, на ум мой не приходит никакое насилие над ним или над собою; и этот мой душевный холод был уж слишком странен, чтобы не испугать меня самого. Ведь от меня отрекся он, — парень, несколько месяцев бывший спутником моей жизни, юноша, чье теплое, сильное тело прижималось к моему, чье дыхание в долгие ночи сливалось с моим, - и ничто во мне не шевельнулось, я не возмутился, не пытался возродить это снова; ничего не произошло в моей душе из того, чего чистосердечно ожидал от меня Джехён, как от любого живого человека. Я не разговаривал об этом ни с кем из них — ни с Доёном, ни с Марком — но оба сами по своему замечали моё такое странное состояние отчуждения, будто бы я не видел проблемы в упор. А проблем больше не было. Просто на возможность беспрепятственно быть счастливым Джехён ставит больше, чем на таковую возможность со мной, и я без лукавства с ним соглашаюсь. За время, что я провел в окружении новых людей, кое-чему научился и узнал, я всё ещё остаюсь тем самым парнем, живущим по принципу "на расстоянии вытянутой руки". Может быть, я изменился: перестал так отшельничать, перестал смотреть на людей пугливыми глазами, нагло отталкивать, но я всё ещё не в состоянии принять тот факт, что кто-то когда-то может захотеть остаться со мной таким — непостоянным и немного скользким. Даже Джехен, которого я действительно впустил в своё сердце, не стал для меня разочарованием, выбирая не меня. Какая-то часть меня к нему действительно охладела, но зарекаться о том, что "навсегда" я не буду. Когда дело касается чувств, зарекаться запрещается, и всё, что с моей стороны имеет место быть — это уважение к его выбору и, неудивительно, поддержка, потому что я, в конце концов, хочу, чтобы отказываясь от моей любви, он нашел её там, где хотел. Я не буду тем, кто отнимет у него возможность встретить прекрасную девушку, влюбиться в нее без памяти и завести семью. Я не буду тем, кто отнимет у него счастье отцовства и блестящую карьеру врача. Джехён не позволил мне сделать это всего лишь одним словом и я не имею права лишать его этого. Я лишаю себя. Но лишаю себя ничтожного: сплетённых пальцев по ночам, лежа в объятиях, сухих поцелуев в краешек губ с утра на кухне, танцев под Чета Бейкера и немногих разговоров о чепухе. Кто-то другой может дать ему больше, а я воспринимаю это как и десять глав назад — как сокровище; Он все ещё моё дорогое ожерелье, которое хоть и не со мной, хоть я и не вижу больше его сияния, но память о нём ещё долго будет зиять в моем теле. Я благодарен за его наглость в первую нашу встречу и настойчивость, потому что она обескуражила меня, она схватила меня за руку и потянула к себе. Сердечно благодарен за чувство большого и настоящего, за то новое внутри себя — неизъяснимое, трепетное, о котором только шепотом или поцелуями. Я не рассчитывал на это вовсе, оттого даже теперь, удерживая одни воспоминания, я всё ещё чувствую, что богат. Моё альтер эго — скользить по жизни, словно по быстро текущей зеркальной воде, нигде не задерживаясь, не пуская корней. Мне давно ясно, что в этом холоде есть что-то от мертвеца, от трупа - пусть еще без гнилостного запаха тления, но это какое-то душевное окоченение, эта жуткая, ледяная бесчувственность уже словно предваряли подлинную, зримую смерть, но она вот так вот нагло приостановилась на Джехёне. С момента наступления новых холодов я начал внимательно наблюдать себя и это странное притупление чувств во мне - как больной следит за своей болезнью — но из забавного, с каждым днём это всё меньше меня беспокоило. К черту это вообще. Я не обижался на себя за свою легкомысленность, не стыдился того, как отказывал Джехену в телефонных разговорах, не докучал себя размышлениями об этом. Может быть, читать себя стало легче? Говорить, к слову, я стал ещё меньше, открывая рот только во время приема пищи; наверняка поэтому-то понимал себя только я сам. Марк, который чувствовал большую вину передо мной стал докучать больше обычного. Дожди его не волновали: к вечеру он сидел у меня с какой-нибудь едой и сам же её хомячил, будто Алисия его не кормила. Всегда его монолог приходил к Джехёну и мне даже казалось, что этот разговор каждый раз один и тот же, потому что заканчивался он новостью о том, что они снова разговаривали. — Он интересуется, как ты, — хрипит Марк, перебирая мои новосплетенные фенечки. — Я надеюсь, ты говоришь ему, что я в полном порядке. — Говорю, — убедительно. — Видимо, он хочет узнать это от тебя. Меня сильно беспокоило то, как после первого звонка Джехен вдруг вспомнил обо мне. Беспокоило то, как он отчего-то вдруг вцепился в меня, когда уже готов был отпустить. — Джехённи, давай ты пообещаешь мне кое-что, — я согласился на короткий разговор только ради того, чтобы оттолкнуть. Сильно не хотелось слышать его голоса, но сильнее не хотелось слышать о нём от Марка. — Тэён. — Никогда больше не спрашивать как я поживаю. Это уже не должно тебя касаться. — Тэён, я... — Ты должен сделать себя счастливым. Пообещай, что сделаешь. — Не могу, мне- — Пообещай. — Ты не даёшь мне сказать! — Я не хочу ничего слышать. — Я люблю тебя, ты знаешь? Поздно — Тогда сделай это ради меня. — А ты? — Ты понял меня? — Я обещаю. Обещаю. И больше он не звонил. Марк перестал заикаться о нём, как только увидел зияющее пламя, в котором я сжигал его вещи. Те самые вещи, которые летом проносил до дыр. — У тебя сердце из камня, — еле выговорил он, глядя на черные углики, оставшиеся после ткани. — При чем тут сердце, — ответил я, — в комнате полно моли. Она собиралась из-за моего рукоделия. Плетённых кукол было так много, что я стал заменять ими поролоновую оббивку для окон. В несколько слоев они защищали меня от сквозняка отнюдь не хуже. Думаю, если постараться, можно было бы закрепить их по всем стенам, утепляя их; только вот смотрелось бы это крипово. Когда ближе к новому году после дождей улицы застал мороз и все дороги превратились в сплошной каток, Доён пришвартовался у меня раз на ночёвку. Он без слов взял моих кукол и аккуратно прибил их к стене с диваном. — Ты же заболеешь. Кто к тебе в такую погоду ходить будет? И то верно. Потом никто и не ходил. Без чужих разговоров на фоне было немного скучно, я разговаривал со своими изделиями сам даже не помню о чем. Я любил эти монологи, не всем сердцем, но однозначно они долгое время создавали мне такую загадочную иллюзию защищённости. Знаете, бывают люди, ищущие одиночества: кающиеся грешники, неудачники, святые или пророки. Они предпочитают удаляться в пустыню, где питаются акридами и диким медом. Одиночество нужно им для умерщвления плоти и покаяния. Они поступают таким образом в убеждении, что ведут богоугодную жизнь. Или же они месяцами и годами ждут, что в одиночестве им будет ниспослано божественное откровение, дабы они срочно сообщили о нем людям. Ничего похожего не происходило со мной. О Боге я не имел ни малейшего понятия. Я не каялся и не ждал никакого откровения свыше. Я ушел от людей единственно для собственного удовольствия, лишь для того, чтобы быть близко к самому себе. Я купался в собственном, ни на что не отвлекаемом существовании и какое-то время находил это великолепным. Как труп, лежал я в каменном склепе, почти не дыша, почти не слыша ударов своего сердца — и все же жил такой интенсивной и извращенной жизнью, как никто иной из живущих в мире. Вставал в 5 часов утра, после неглубокого, похожего на забытие, сна, выпивал всегдашнюю чашку чая с молоком и запирался со своими немыми куклами. Я поднимался — как было сказано — и стряхивал с себя сон. Вставал, великий внутренний Тэён, он воздвигался как великан,во всем своем блеске и великолепии, упоительно было глядеть на него —почти жаль, что никто его не видел! Здесь не имело значения ничего, кроме его воли, воли великого, великолепного, бесподобного себя. И если бы были истреблены, дотла сожжены скверные миазмы прошлого, — хотя бы также, как я сделал это с одеждой — моя империя бы благоухала. Я бы влюбился в свою пустоту, я бы боготворял свою никчемность и одиночество. Я бы стал абсолютным нулём, который смыкается в себе и ничего не стоит. Но моя скупость тревожилась людьми, — я стал чувствовать к ним презрение за то, как они своим присутствием напоминали мне о существовании чего-то больше нуля. Если бы только я действительно был нулём, я бы не стал завидовать единицам. Но что-то ещё человеческое во мне, ограждающее меня от скорлупы клеща, звенело в ушах, дробило моё одиночество, не позволяя оставаться внутри этого кольца. Меня вытаскивали все и особенно сильно во время новогодних праздников. Заходили каждый день — тогда улицы засыпал благородный снег, мороз на щеках застывал приятно и безболезненно мёрзли кончики пальцев. Доён беспринципно стал наведываться ко мне в компании с рыжеволосой. — Сара тебе не нравится? Точно. Сара. Девушка сидела рядом с ним и я обязан был отвечать честно. — Мне всё равно. Доён ухмыляется вместо слов, которые я всё равно знаю: «врать не умеешь». Но дело, сдавалось мне, вовсе не в Саре, а в дежавю, в котором опять девушка, опять забирает у меня человека. Никто из них не хочет этого, но что-то завораживающее женское тянет за собой и сопротивляться невозможно. Мысль о Беатрис неожиданно колит меня в сердце. Удивительно, как ещё месяцем ранее ни одной мысли о ней не пробегало в моей черепушке, как вдруг я стал думать о её появлении в нашей с Джехеном жизни и как она легко с ним увязалась. Удивительно вдруг ловить себя снова на мыслях о Джехене. Нет-нет-нет, я ни в коем случае не скучал. Просто думал. Моё сердце — комок сдавшегося пепла — успешно сопротивлялось самым тяжёлым ударам повседневных забот, но рассы́палось под первым натиском тоски по прошлому. Никто не отменял того, что я всё ещё его любил, просто какого-то черта со временем его отсутствие стало цеплять меня. Мой ноль вокруг меня тут же лопнул, признав себя неполноценным, и вера в свободное одиночество кануло влету. Я повторял свои ошибки машинально: сбегал от этого с другим людям, проводил вечера в каком-то клоповнике среди псевдо-интеллигентов за банкой пива, меня там сразу полюбил весь работающий персонал и бармен иногда наливал мне что-то очень страшное. Я не пьянел, но умел им отлично притворяться. Передо мной плясали дамы, воняющие приторными ароматами, которые впивались в мои ноздри болезненно. Я выбирал ту, что пользовалась духами по минимуму. Важно, чтобы запуская пальцы в ее волосы, я потом не возвращался домой с этим запахом. Лучшим вариантом было, когда она уже была с собранными, тогда мне вовсе не нужно было ничего делать. В какую-то из таких январских ночей я ненароком подумал, как бы было прикольно сдохнуть в этом самом туалете. Чтобы вот так, позорно, со спущенными штанами до щиколоток меня обнаружила уборщица и потом... что-то такое. Так хотелось забыться. Но по сказочным обстоятельствам у меня нарисовалась соседка. Она поселилась сверху, на втором этаже, и как положено всем приятным людям, зашла ко мне познакомиться. Я тогда уже был похож на животного, который только и знает, что спать, жрать и трахать, но она любезно сделала вид, что не чувствует запаха чараса, за который я ругал Доёна, у меня в коморке. Она пригласила меня на чай к себе ближе к вечеру и я, мысленно облизнувшись, сразу же отменил свой традиционных поход в то место, бесстыдно решая, что сегодня мне достанется что-то послаще. Моя схема по очарованию работала безотказно, но этот аленький цветочек оказался настоящей неприступной скалой. Я не использовал никаких похотливых фраз, хищной наглости и чем там обычно берут грубо. Достаточно рассказать незаурядную историю из жизни, запомниться чем-то необъятно большим и загадочным, чтобы из тебя хотели это высосать, но она стояла выше этого. Я посмотрел на неё с отчаянием, когда она стала тянуть одеяло на себя, и сдался. Её жизнь была подлинно такой, о которой я сам в силу своей фантазии сочинял: насыщенной, бурлящей, здоровой. Она рассказывала о бесконечных путешествиях, о мирах в этой вселенной, болтала об изотерике и космических фантазиях, и я ей завидовал. — Знаете, я бы с удовольствием поколесил по миру, посмотрел бы на это своими глазами, только вот я слепой, — я аккуратно отпил с чашки и поставил её точно в блюдце. — The most beautiful things in this world cannot be seen or touched. they felt with the heart, — просто ответила она. До этого, слушая её повествования о неизведанном, в голове моей витала забавная мысль о том, как бы она взяла меня с собой в эти мира, унесла подальше от этого тоскливого города и от навязчивых скучаний по Джехёну. А после того, как она произнесла эту заточенную фразу, даже не коверкая своим языком чистый английский акцент, я сразу же забыл об этой ужасной мысли. Такие как я не должны водиться с ней. — Вы слишком интересны, чтобы тратить свой вечер на такого истукана, как я. — Не такой уж вы и истукан. Просто совсем не слушаете своё бедное сердце. Я болезненно засмеялся. Конечно, она права. Женская версия Доёна пришла ко мне на помощь. Я поблагодарил её за чай, за прекрасный вечер, внутри себя благодаря за кое-что ещё. Когда Доён восьмого марта приходит ко мне с цветами и конфетами, я дарю ему оставшееся курево и облегчённо улыбаюсь. — А мне уже не надо, — говорит. — Ещё, может, неделька, и я смываюсь отсюда к чертям. Меня опять хватает дежавю. Когда-то Тен уходил от меня также легко. Все мои близкие просто нагло смываются отсюда и находят себя там, в других городах. Думается о Тене, снова думается о Джехёне. Мне совсем не хочется, чтобы Доён замыкал эту тройку. — Можно я поеду с вами? Доён открывает окна в моей коморке и задумывается. — Ты правда этого хочешь? В комнату заходит свежий холодный воздух, пахнущий мокрой землёй и травой. Я делаю небольшой вдох, сквозь одежду пробирается мороз и будто подталкивает. — Я могу быть там полезен. У меня ведь есть опыт с экспортом. — Я спрашиваю, ты этого хочешь? — Да. Не знаю, на самом деле. Мне просто нужно идти дальше. Сколько мне рассказывали о тех местах, о том, как жизнь там — настоящие американские горки, в которые я так люблю превращать свою. Это было бы идеальным вариантом. Мне было бы не страшно потеряться там и задохнуться в какой-нибудь автомобильной аварии, потому что именно так должны умирать такие как я, клещи. Мне уже по барабану, что со мной произойдет, и я просто хочу найти что-то новое, что заберёт меня в свой поток, захлестнёт с головой и подавит. — Хорошо тогда. Сообщи Марку там, вдруг он захочет тебя провести, — и напоследок:— Вдруг он тебя вообще не отпустит. Конечно Марк отпускает. Я чувствую, как его потухшие глаза смотрят мне куда-то в район груди, и руки, как он умеет, по медвежьи обнимают мои плечи. Обнимают долго. Его бешеное сердце через ребра выбивало сильную тревогу за меня и мне становилось тяжелее. — Всё будет хорошо, — говорю я, не зная, что ещё сказать. — Я надеюсь, ты знаешь что делаешь. — Я знаю, что хочу идти дальше. Он кивает несколько раз, понимая и делает вид, что верит. Может быть и правда верит, — сложно сказать — он прячет лицо почти сразу же. Отворачивается и даже не проводит до двери. Оставлять его здесь сложно и давать обещание на то, что буду держаться молодцом, получается только скрестив пальцы за спиной. Я вру всем вокруг и даже себе, потому что не знаю, как ещё. Есть один вариант, но он сидит настолько глубоко, что я не решаюсь даже назвать его таковым. Так, глупая идея. Сил на неё нет. Слишком поздно, наверное. Тем не менее, мне двадцать девять лет и мне нужно тоже пообещать себе стать немного счастливым. Я заслуживаю быть им, хоть и немного. Хорошо, что Индия не позволит мне быть им слишком сильно. Я кисло улыбаюсь холодному апрельскому солнцу, пока за окном аэропорта тенью в глазах отдает очередной взлетевший самолёт. Смотрю на него пристально, ожидая боли в зарницах, и какого-то черта вспоминается тёплый февральский день. Тот самый, который хотелось провести за просмотром "вечного сияния чистого разума" и, кажется, пивом. Эти разговоры с ним стали немного забываться, как и лицо Джехена. Я закрываю глаза, в попытке представить его ресницы, его ямочки, об одуванчиках на щеках, о которых помнится, я говорил, а вместо этого получаю мириады колючих звёздочек. — В Индии это солнце сожрёт тебя заживо, — бурчит Доён рядом. Меня хватает тяжёлое отчаяние. Пусть сожрёт, думается мне, потому что — не помню. Пока мы стоим в этой длинной очереди на посадку, я не раз сглатываю просьбу одолжить у Доёна мобильник, позвонить ему и, наверное, попытаться исправить хоть что-то; Большой палец левой руки несколько раз набирает заученную комбинацию цифр в воздухе, а в горле колотится бедное сердце. Мысль зудит в моём животе, но я изо всех пытаюсь подавить её рассудком.

- я люблю тебя, знаешь?

В конце концов, я понимаю, — то, чего ты отчаянно хочешь, приходит в момент пика этого отчаяния, ни секундой раньше. — Пошли, — Сара бросает шкурку от банана в мусорный пакет и грохот её будто стоп-сигнал для меня. Выдох. Я не видел его целых полгода, и новые заботы целиной легли на те несчастные пять месяцев вместе. Я не вправе вырывать его из того, где он сейчас. Прошло слишком много времени, чтобы что-то ещё говорить. Действительно, слишком поздно. – Думаешь, я от тебя уйду? – Не думаю. Просто почему-то всё еще боюсь, что потеряю тебя. Я молчаливо поправляю лямку рюкзака и допиваю остатки минералки. Сглатывается окончательно. Солнце бьёт мне в висок раздражающе, и я, скрещивая два пальца в кармане со сложенным вдвое билетом, клянусь себе всё таки идти дальше, уже не оборачиваясь.