Здесь холодает

      Хайда всё же отругали за тот невыученный конспект, что прибавило ему несколько проблем. Парня, естественно, подобное не радовало совершенно. Но, он ни о чём не жалеет, а даже считает, что остался в некотором выигрыше. Ведь не каждый день, лишь для тебя одного, сыграет один из самых известных пианистов в мире. Даже несмотря на жуткую усталость и то, что пальцы постепенно отказывались нормально передвигаться по чёрно-белым клавишам. Когда Лоулесс заметил это, то пообещал, что закупится чем-нибудь сладким и устроить Лихту своеобразное чаепитие. На это ответили только простым: «Лучше купи дыню». Подобное заявление несколько выбило блондина из колеи. Нет, погодите, этот несносный парень, что, на полном серьёзе считает, что сейчас, в самый разгар зимы (как бы иронично это не звучало), где-нибудь можно найти нормальную и вкусную дыню? Задачка перед Хайдом встала ещё та, если говорить честно. Но не опуская рук, продолжая зазубривать всё то, что из него после выбивали на парах, стараться ухаживать за Проционом, который уже окончательно прижился в новом жилище, Лоулесс тратил свободное время на поиски нужного продукта. Даже если это со стороны выглядело немного смешно, парня это не останавливало. Потому что, за долгое время, он смог хоть чем-то воодушевится. Пусть это какая-то там дурацкая дыня. Главное то, для кого именно это было. Как-то незаметно, просто находясь рядом, Тодороки умудрился стать ему кем-то… близким, наверное. Почему-то блондин не решался называть его другом, но и другие понятия на типе «знакомый», не подходили совершенно. Поэтому, Лихт был близким. Просто (или не совсем) близким. Осознание этого, отдавало… чем-то тёплым? Тем, что позволяло греться по ночам, когда за окном бушевала метель, а квартира казалась невероятно пустующей. И да, Процион конечно же тоже приложил «все усилия» для того, чтобы согревать человека. Ладно, на самом деле, щенок постоянно лежал на Лоулессе. Но это тоже что-то!       В общем, поиски дыни смогли занять довольно много его времени. И, о чудо, та была найдена и усилия не оказались напрасны (на самом деле, те ни в коем разе таковыми не стали, потому что усилия, которые были потрачены на то, чтобы вызвать улыбку на губах дорогого вам человека, никогда не будут пустыми. Они будут наполнены теми чувствами, что вы испытываете по отношению к нему). Данное чудо, знатно подняло настроение Хайда в тот вечер. По этой причине, он сразу же позвонил Лихту, особо не задумываясь о том, что можно было и просто отправить тому сообщению и не отвлекать лишний раз. Тодороки готов отвлекаться на него столько, сколько понадобится. Трубку почти сразу же подняли и кажется, даже не соизволили посмотреть, кто это там посмел потревожить пианиста. Именно поэтому, первыми словами, что блондин услышал, было: «Кранц, я же сказал, что всё нормально, я способен сам разобраться! *» Замявшись вначале, Хайд негромко прыснул в кулак. А Лихт в тот момент, не способен был поверить, что действительно слышит его смех и это не просто глюк. После, всё ещё иногда посмеиваясь, Лоулесс объяснил всё пианисту и пригласил прийти к нему на выходных, дабы блондин наконец смог отдать свою «благодарность».       Кто бы знал, что после оба ещё долгое время будут слышать только голоса в обработке телефона…

***

      Про дыню Лихт говорил в шутку. И каково же было удивление парня, когда оказалось, что его, по всей видимости, неудачную шутку, восприняли всерьёз. И ладно бы, только это. Ради него, немало постаравшись, нашли чёртову дыню. Это выглядело со стороны так нелепо и мило, что Тодороки не мог довольно долгое время сдерживать слабую улыбку, которая появлялась каждый раз, стоило ему подумать об этом. Какой же всё-таки, забавный этот Хайд…       Пианист не жалеет. Ни капли не жалеет о том, что в тот день, поддался порыву и пошёл тогда по зову красной нити. Ведь та привела его, наверное, к самому прекрасному, что могло быть в его жизни. Упусти он тогда этот шанс, то встретились бы они вообще, при следующем пребывании Лихта в Японии? Это казалось таким сомнительным, что даже задумываться не хотелось. Эта мысль выглядела так, словно Тодороки размышлял сейчас о параллельных вселенных. Ведь действительно, где-то на задворках созвездий, есть такие версии нашего мира, где они изначально прошли друг друга мимо.** Звучит как минимум больно, лично для него, Лихта. Что бы он делал сейчас, если бы такое действительно произошло? Ну уж точно не ел дыню, смотря на парня, который сидел напротив и пытался успокоить разбушевавшегося Проциона, который то и дело норовил лизнуть Хайда. — Он уже успел настолько обнаглеть, что отказывается спать в положенном ему месте. И вместо этого, постоянно забирается на мою кровать и на мою, прошу заметить, любимую подушку, при этом совершенно не собираясь слезать, — жаловался, скорее больше в шутку Лоулесс, гладя по макушке щенка. Тому всё же удалось добиться своего, а то есть, расположиться на коленях человека и более менее спокойно там лежать, всё равно иногда начиная покусывать руку несчастного блондина. Но даже если он и возмущался, в любом случае, ему это нравилось. Нравилось то, какая уютная атмосфера сейчас царила в квартире. Хайд в самом деле не помнит, когда такое в последний раз было. Да и пытаться вспомнить не хотелось, ведь сейчас он чувствовал себя более чем прекрасно. (Возможно даже лучше, чем с…).       На эти слова, Лихт только слабо улыбнулся, продолжая поедать дыню и поглядывать на Лоулесса. За этот месяц с лишним, пока пианист общался с этим парнем, тот успел несколько изменится. Стал более весёлым, что можно было разглядеть по широким и неконтролируемым улыбкам, а так же некоторым шуткам. Прекратил быть настолько закрытым и даже иногда сам начинал раскрывать что-либо из своей жизни Тодороки. Так, к примеру, подросток узнал что со своей довольно большой семьёй, Хайд виделся редко. Каждый из них решил обустроиться в разных странах, занимаясь своими делами. Насколько он сам запомнил, со слов Лоулесса, то сейчас в Японии находились два его брата. Один, «самое ленивое и бесполезное существо в мире» (как выразился сам блондин), занимался не пойми чем. Опять же, со слов парня. Второй, вроде как работал охранником у одной довольно богатой семьи. А про остальных и сам Хайд мало что знал, ведь общались они максимально редко. Даже по праздникам не всем удавалось собраться в одном месте.       В этот раз, их разговор не крутился вокруг чего-то особенно важного. По крайней мере, так считал Лоулесс. А вот пианист… то и дело хотел соскочить, с не самой, по его мнению, лучшей темы. — Ты так и не ответил мне на один вопрос. Тот концерт ведь был последним? — Хайд не слишком вдавался в вопрос того, что будет после. И по правде говоря, вообще не хотел этого делать. Потому что подсознательно, понимал, что это знание не принесёт ему особо радости.       Чуть не подавившись, Тодороки резко отвёл взгляд. Какие же неудобные вопросы порой может задавать Лоулесс. Откашлявшись и стараясь не обращать внимание на пристальный взгляд алых глаз, Лихт всё-таки ответил: — Да, он был последним, — кто бы знал, насколько трудно подростку было выдавить эту фразу из своей глотки. — Оу, вот как… — тихо промямлил блондин, чуть хмурясь, когда Процион в который раз принялся грызть его руку, — А что дальше? Ну, я имею ввиду, что ты собираешься делать потом. Ведь, навряд ли ты сможешь остаться зде…       Но, к сожалению или счастью, парень был прерван звонком в дверь. При чём, тот кто долбил сейчас по несчастной кнопке, был весьма настойчив. Поэтому, Хайду ничего не оставалось, кроме как встать и наконец узнать, кому же он мог понадобится. Тодороки же, смог наконец выдохнуть свободно. Нет, то что их прервали, совершенно не обозначало, что после Лоулесс вновь поднимет данный вопрос. И тогда, у пианиста просто с огромной вероятностью, не будет больше шанса улизнуть от ответа. Как бы сильно он не желал скрыть эту информацию от блондина, рассказать обо всём, рано или поздно, придётся. Хотя бы для того, чтобы он был морально готов к тому… Чёрт, даже в своих размышлениях, Лихту было очень сложно думать об этом. Хотел ли он уезжать? Нет. Но его преследовало такое ужасное слово, как «надо». Подросток обязан был выполнять свою работу, которую он без всяких сомнений, очень любил. Ведь не просто так, все его старания были направлены на занятия музыкой. Но Тодороки никогда в жизни не задумывался о том, что это способно принести какие-то проблемы. При чём далеко не уровня: «Ой, я кажется забыл в отеле свою любимую расчёску». Взаимоотношения с одним, определённым человеком, были гораздо, гораздо важнее. Единственное что его радовало, так это то, что до окончания тура осталось не так много. И после, он точно сможет позволить себе осесть в определённом месте на долгое время. Вот только, оставался ещё один нерешённый вопрос… Нужно ли будет потом самому Хайду, сидеть и ждать его здесь? И нужно ли ему будет вообще его ждать? Думать об этом не хотелось, из-за чего Тодороки перевёл всё своё внимание на Проциона. Щенку пришлось лишится своего нагретого места, но, кажется, его это не особо волновало или печалило. Пёсик просто начал кружил вокруг стула, на котором сидел подросток, как будто бы призывая того поиграть с ним.       В это же время, Лоулесс, в который раз забыв посмотреть в глазок, открыл дверь. По ту сторону находился сильно взволнованный светловолосый мужчина со свободной косой, которая лежала на его плече. Было видно, что он так же тяжело дышал, скорее всего из-за того, что ему пришлось знатно побегать. — Эээ… Здравствуйте? — в замешательстве и скорее в вопросительной форме, произнёс Хайд. Не каждый день к нему подобным образом врывались. И если Лихту подобные выходки он вполне мог простить легко и просто, то про остальных того же не скажешь. (В этот раз, опять он не смог заметить того, как привязался). — Здравствуйте! Лихт Джекилленд Тодороки здесь? — сразу же выпалил незнакомец. Лоулесс даже несколько опешил от подобного, но сказав лишь тихое: «Подождите минутку», направился на кухню, с целью позвать пианиста. В голове же, всё крутились вопросы того, как тот мужчина мог знать, что парень с огромной вероятностью сидит здесь, у Хайда. Но довести свои мысли до логичных догадок, блондин так и не успел, ибо уже стоял на пороге кухни, где подросток уже давно играл с неугомонным щенком. — Лихт, — позвал Лоулесс, — Кажется, там ждут тебя, — было бы гораздо легче, если бы тот человек сразу представился и Хайду не пришлось бы ломать голову в различных догадках.       На секунду, сидящий на полу Тодороки, завис. Но после сразу же, скинув свой излюбленный портфель с крылышками с плеч, стал рыться там. В итоге, из него он достал телефон, который стоял на беззвучном ещё со вчерашнего вечера, когда он не хотел, чтобы его отвлекали от игры. Было несколько пропущенных от Кранца и пара сообщений.

«Лихт, это срочно! Тебе совсем скоро нужно уезжать! Мы и так задержались в Японии. Я всё прекрасно понимаю, ты наконец нашёл своего… кхм… человека, да. Но, тур никто не отменял!»

«Где ты??? Я не могу нигде тебя найти!»

«Начинаю волноваться…»

«Вот сколько раз просил не ставить на беззвучный!»

      Пианист нервно сглотнул. Одна мысль сменялась другой так быстро, что он даже не успевал улавливать всей сути. Целый ураган из слов крутился где-то в подсознании, а в глотке пересохло от накатившей паники. Внешне это было считай незаметно. Но если всмотреться, то весь его вид выражал истинное беспокойство. Единственную вещь, которую он сейчас точно понимал, так это осознание того, что… с Хайдом он увидится ещё не скоро. Если вообще увидится. Помотав головой, в попытке отогнать этот ужас, Тодороки поднялся и отвёл взгляд. Смотреть сейчас на ничего не понимающего Лоулесса, было выше его сил. — Я… — голос хрипел, отказываясь не выдавать состояния подростка, — Постараюсь закончить с этим побыстрее, — выпалил он и выскочил из кухни. Хайд же стоял, в полнейшем недоумении. Вид Лихта его ни коим образом не успокаивал. Вообще, ему даже показалось, что в какой-то момент брюнет не сдержал бы слёз. Его прекрасные голубые глаза, в этот миг были наполнены такой сильной печалью… Казалось, что Лоулесс просто посмотрел на себя самого. На того самого Хайда, каким он был после смерти Офелии. Только сейчас, он осознал одну вещь. Ему невъебически повезло в тот самый день, когда он встретил Тодороки. А сейчас, его не покидало чувство того, что что-то было явно не так. Как будто бы, сейчас происходило что-то невероятно важное и это без всяких сомнений, касалось и самого Лоулесса. Но он почему-то понимал, что в любом случае, ничего не в силах сделать с этим. Словно ему придётся ждать, хочет он того или нет.       В это же время, уже Лихт стоял напротив Розена. Тот смотрел на него так, как будто бы был виноват в том, что ему придётся на какое-то время разлучится с соулмейтом. — Ты не виноват. Это просто твоя работа. И да, можешь дать мне ручку и то, на чём можно было бы писать? — Тодороки очень старался не показывать, насколько сильно внутри сейчас всё выло. Да и нить кажется, чуть ли не с ума сошла. То начинала давить с невероятной силой, то и вообще переставала ощущаться. Может быть, она тоже, вместе с пианистом, пыталась привести себя в относительную норму, скача из крайности в крайность…       Услышав просьбу юноши, Кранц сразу же вынул из кармана ручку и блокнот. Он всегда носил эти вещи с собой, чтобы можно было записывать такие вещи как расписание концертов и прочих дел, и не забыть о них после. А пианист, уже успел накинуть на себя куртку, отмечая, что начинает чувствовать некий холод. И самое страшное, что он был далеко не реальным явлением. Холод ощущался в районе грудной клетки. Теперь, Тодороки лучше понимал Хайда. И то, насколько губительным был этот злополучный холод. — Спасибо, — поблагодарил подросток, беря в руки ручку и блокнот. Открыв одну из пустующих страниц, Лихт несколько торопливо стал писать в нём что-то. Иногда рука дрожала так сильно, что складывалось ощущение, будто бы у брюнета не было на это сил. Один раз, он что-то яростно зачеркнул, а щёки немного покраснели. Кое-как успокоившись, пианист всё же смог дописать то, что хотел. Правда, в конце всего этого, точки он не поставил… Так как не считал, что сейчас она была бы вообще хоть кому-то нужна. Ладно, по крайней мере ему самому она к чёрту не сдалась.       Когда с этим было покончено, Тодороки спокойно вырвал исписанный лист. Это было… как минимум тяжело. Юноша положил листок на тумбочку, где его заметить становилось очень легко. И потом, он обратил внимание на ту самую красную нитку которую пианист сам же повязал себе на пальцы. Сколько времени прошло с тех пор? Сказать сложно. Но как считал Лихт, время снять её, настало. Поэтому, быстро освободив из плена красной нити свои пальцы, парень положил её рядом с листком. Возможно, это был слишком явный намёк. Ну и пусть будет так. Улыбнувшись от этой мысли, подросток наконец послушал поторапливающего его Кранца и тихо прикрыл за собой дверь. Да, может быть, они ещё не скоро увидятся. Но Тодороки готов перешагнуть через эти трудности. Самое главное, чтобы в итоге, ему удалось оставить частичку своего собственного тепла, дорогому для него человеку. С пониманием этого, уходить стало немного легче.

***

«Я знаю, что это было не лучшей идеей. Но… если бы я сказал сразу, было бы ещё хуже. Я видящий. Я вижу эти грёбаные кровавые нити. Как бы мне не хотелось говорить, но придётся… Ты наверняка считаешь, что твоя нить оборвана. Так вот, это далеко не так. Твоя нить и по сей ярко светится. И по сей день, связывает тебя с тем, кто должен быть тебе очень дорог. (И мне слишком страшно говорить, с кем именно, но может, ты и сам догадаешься?) Хайд, ты так и не рассказал всю свою историю. А я так и не помог избавиться от холода. Поэтому… С меня выполнение желания, хах. При следующей встрече, обещаю выполнить его, клянусь. (Я бы сказал «обещаю», но тот случай всё ещё не забыт мною. Может, ты так же мне об этом однажды расскажешь? Я бы с радостью тебя выслушал). Мне приходится уехать на пару месяцев. Отменить никак не выйдет. К сожалению. Но я постараюсь вернуться к весне. А до этого момента… Если у тебя будет желание, то ты можешь мне звонить. Только отвечать тебе будет, скорее всего автоответчик. (Часовые пояса приносят порой слишком много помех). Просто знай, что я выслушаю даже таким образом. А если я не буду слишком уставшим, постараюсь даже ответить. Не удивляйся потом моему слишком убитому тону. Репетиции выматывают. В общем, что я хотел сказать… наберись терпения и постарайся не прибить меня при встрече. Я лю Я любой ценой постараюсь вернуться пораньше. Честно. Просто попытайся ждать»       Процион мирно посапывал на коленях Хайда. А сам парень, с горечью думал, неужто по мнению этого несносного пианиста, он такой дурак и не поймёт, что означает это зачёркнутое «лю»? В таком случае, из них двоих, дураком является именно этот чёртов ангел. И кажется, Хайду придётся привыкнуть слышать его голос в обработке телефона.