same damn hunger

[сейчас] Это то, чем они занимаются.

-

[тогда] [первый раз] Это начинается так: Ему не нравятся женщины, но он вполне может оценить любой половой акт, любое тело, принимающее член, и вскоре он уже наклоняется к экрану ноутбука. Смотрит на то, как анонимный член заходит в анонимную вагину, на то, насколько влажным выглядит презерватив, когда парень выходит, и на то, как её смазка оказывается везде — на нём, на его члене, на его пальцах, на внутренней стороне её бедра. Это порно — та самая низкокачественная хрень, которую ты открываешь, когда ты уже почти, и тебе больше не стыдно за то, что ты вбиваешь в поисковую строку. За то, на что ты кликаешь. В нём все влажно, мерзко, и их тела производят странные звуки, и камера трясётся, и качество едва достигает 480р, и это мужчина с женщиной, но Юнги наклоняется ближе и смотрит, как член заходит в вагину, и чувствует, как что-то внизу его живота пульсирует-пульсирует-пульсирует. Он очень хорошо осведомлён о том, что Хосок рядом с ним. Хосок тоже наклоняется к ноутбуку, не отрывая взгляда от экрана. Его пальцы, лежащие на его колене, всё подёргиваются, как будто он очень хочет заёрзать, но не хочет привлекать внимание к этому факту. И Юнги кажется, что, если бы он мог задержать на нём взгляд на время большее, чем доля секунды, он смог бы разглядеть его стояк через ткань старых тонких спортивных штанов. Хосок сидит, сложив ноги по-турецки, так что, если он действительно возбуждён, Юнги совершенно точно увидел бы это. Тем временем, парень начинает отлизывать девушке. Она высоко и как-то плаксиво стонет, и в обычной ситуации это сразу же отбило бы у Юнги всякое желание смотреть. Ему даже парень не нравится — он до странного застенчивый и, если честно, слишком мускулистый. Юнги нравятся худощавые мужчины. Да, мускулистые тоже, но тогда уж скорее жилистые — когда можно сказать, что они так выглядят, потому что занимаются плаванием, или бегом, или танцуют (или танцуют), а не потому, что они буквально живут в качалке. Так что в этом порно он не находит ничего привлекательного, кроме того факта, что в нём трахаются, и Юнги чувствует теплоту Хосока рядом с собой. Их колени соприкасаются. Юнги — он для этого слишком накурен. Он чувствует теплоту Хосока рядом с собой, и слушает, как стонет девушка, и смотрит на то, как парень глубоко трахает её пальцами, пока отлизывает ей, и пальцы Хосока дёргаются, и это очень сильно его напрягает. Очень сильно. О боже. Он знает, что у него тоже стоит. Пульсирует везде: в члене, в висках, в животе, в том месте —глубоком и низком местечке, где начинает болеть от возбуждения. Так сильно, что ты беспричинно подаёшься бедрами вверх. На экране что-то происходит. Дыхание Хосока сбивается. Юнги окончательно сходит с ума и поворачивается к Хосоку в тот самый момент, когда Хосок поворачивается, чтобы взглянуть на него. И, внезапно, их лица настолько близко, что их носы почти соприкасаются, и в темноте Юнги видит только половину лица Хосока, освещённую светом от экрана: яркое пятно голубого на его щеке, его челюсть, один глаз. Всё остальное — в тени. Юнги не может не опустить взгляд на разведённые ноги Хосока, на то, что между ними, — боже, да, у него вправду стоит. Его губы влажные и тёмные, как будто он их облизывал и покусывал (чтобы не выдать себя ни единым звуком? чтобы не вобрать резко воздух, когда парень хватает девушку за бёдра и глубоко ей засаживает?), и о боже, о боже, Юнги слишком, блять, укурен, чтобы скрыть тот факт, что он только что посмотрел на член своего лучшего друга. Он просто не может двинуться достаточно быстро, чтобы это скрыть — как будто он под водой, его тянет вниз, и его голова слишком лёгкая и слишком тяжёлая одновременно. Он снова встречается глазами с Хосоком. Его взгляд тёмный и горячий, и он говорит: — Хочешь ещё затяжку? Правильный ответ — нет. Юнги говорит «конечно» и очень сильно надеется, что Хосок не заметит, как у него сбивается дыхание. Блядский боже. Они оба молчат, пока Хосок хватает бонг и зажигалку, и единственное, от чего исходит звук — это порно. Актёры снова трахаются в миссионерской позе, и оба играют на камеру, девушка — со всхлипами и стонами, парень — с гортанными всхрипами. Юнги не может выбрать, что ему делать — смотреть на экран или на ладони Хосока на трубке, на зажигалке, на то, как он щёлкает ей и на то, как его лицо озаряется золотым от крохотного пламени. Он делает затяжку и передаёт бонг ему. Юнги тоже делает затяжку, смотря на то, как всё ещё тлеющая трава слегка вспыхивает. Он задерживает вдохнутый дым глубоко в лёгких; наклоняет голову назад, когда выдыхает его прямо в потолок, и, когда он опускает голову обратно, то Хосок пялится прямо на него. — Что, — бормочет он. Хосок качает головой. — Дай сюда. Они передают бонг туда и обратно до тех пор, пока трава не выдыхается, и прямо сейчас Юнги настолько потерян, что чувствует, как покачивается взад-вперёд. Комната покачивается вместе с ним, но в хорошем смысле. Вот что ему нравится в траве — то, что всё слегка наклоняется и выходит из равновесия, и мир кружится вокруг него, но от этого его не тошнит, как если бы он был пьяным. Больше похоже на то, будто он на очень медленной карусели, и везде движение и разноцветный, размытый свет. Голова Хосока лежит на его плече. Когда это успело произойти? Юнги зажмуривается, открывает глаза и пытается снова сфокусироваться на порно, но время пошло наперекосяк, и он постоянно забывает, что было перед этой частью — частью, где девушка оседлала парня и медленно покачивает своими бёдрами, а потом камера крупным планом снимает, как член парня медленно-медленно входит в неё, и всё снова влажно и блестит. — Я очень, — Хосок выдыхает в шею Юнги. — Я очень… Ты не против, если я?.. — Что, — получается произнести у Юнги. — Что, если ты что. А потом он смотрит вниз и видит то, как Хосок обхватывает ладонью свой член через штаны, и понимает, что именно «что». — Я прекращу, если это странно, — говорит Хосок. — Серьёзно, просто скажи мне, если это странно, и я… Он прижимается к Юнги, и его ноги всё ещё разведены, и он трёт свою промежность основанием ладони, там, где у него стоит. Его голова на плече Юнги, его вторая рука вытянута и лежит на спинке дивана позади Юнги, и, когда он поворачивается, чтобы зашептать в его ухо, его нос проходится по челюсти Юнги, и его губы прикасаются к его уху, и это уже чересчур, чересчур, боже, блять, этого слишком много. — Всё нормально, — шепчет Юнги. — Мне похуй, всё хорошо. — Ты тоже можешь, — говорит Хосок. — Хорошо, — отвечает Юнги. В его голове абсолютно пусто; он позволяет своей ладони спуститься вниз, туда, где она сейчас нужна сильнее всего. На нём старые поношенные джинсы. Его пальцы прикасаются к изгибу его стояка, и ему кажется, что через всё его тело проходит волна. Грязный трепет на всех его нервных окончаниях. Он обхватывает себя, но сквозь джинсы этого слишком мало. — У тебя угол неправильный, — говорит Хосок. — …Что? — Я говорю, — повторяет Хосок, наклоняясь назад, достаточно далеко, чтобы медленно, порочно ему улыбнуться, — у тебя неправильный угол. И на тебе джинсы. Это займёт целую вечность. Юнги задыхается на ровном месте и опускает голову вниз, пытаясь скрыть то, насколько его переебало. Хосок — он посмотрел на него? Разве они не должны просто смотреть порно и ничего больше, следуя всем этим правилам «ноу хомо», братскому кодексу и прочей хуйне? Зачем Хосоку смотреть? — Я просто так говорю, — продолжает Хосок. Он снова смотрит на экран. Может, он увидел Юнги через отражение или вроде того. — Прости, — выдаёт Юнги, — но с каких это пор ты эксперт в моих личных предпочтениях? — Я не эскперт. Но зато я эксперт в… — Хосок прерывается, указывая на себя, туда, где он поглаживает член внутри своих штанов. — Чувствуется по-другому, когда ты накурен. — Нет. — Да. Хочешь, я тебе, блять, покажу? — М-м. — Выходит лучше, когда делаешь это медленно, — говорит Хосок. — Когда ты накурен. Хочешь, покажу? — Какого хуя, — слабо отвечает Юнги. — Я… О чём ты говоришь. Хосок пожимает плечами. На экране ноутбука девушка принимает парня глубоко себе в глотку. — Блять, хён, я не знаю. Забей. — Нет, скажи мне. — Это не, типа, это пустяки, — говорит Хосок. — Просто немного поразвлечься. То есть. Мы оба — типа — и трава классная, и мы оба здесь, и… Не может быть, что он предлагает то, о чём думает Юнги. Хосок (Хосок, Чон Хосок, друг Юнги вот уже на протяжении пяти лет, который является и всегда был невероятно, мучительно гетеросекусальным) не предлагает им немного поразвлечься. Такого просто, блять, не может быть. — То есть?.. — тихо спрашивает Юнги, и то, как Хосок слегка хмурится и розовеет, даёт ему ответ на всё, что ему нужно. Он в шоке смотрит на него. — Ты — ты хочешь сделать это? Со мной? Хосок снова пожимает плечами. — Больше тут никого нет, разве не так? Это больно. Наверное, даже очень больно, в тех местах, которые Юнги игнорировал большую часть своей жизни. Места, которые для Хосока просто не существуют. Но всё же — Хосок предлагает, и он наверняка такого больше не предложит, потому что зачем ему это, он один уже несколько месяцев, но его одиночество никогда не длится долго, и — да, в конце концов, у Юнги всегда была тяга к самоуничтожению. — Правда пустяки? — спрашивает он, смотря на ту часть лица Хосока, которую видит. — Ага, — отвечает Хосок. Его щека слегка дёргается, но это всё. Остальная часть его лица остаётся полностью равнодушной — он слишком сосредоточен на порно. — Пустяки. Почему бы не, верно? — Верно, — с хрипотцой в голосе говорит Юнги. — Верно. Да. Нахуй всё. — Нахуй, — говорит Хосок и наклоняется к нему. После этого всё становится быстрым, текучим, переходящим из одного в другое, и за этим трудно уследить. В один момент Юнги жмурит глаза и обеими руками цепляется за диванные подушки, а Хосок проводит ладонью по его бедру, вверх-вверх-вверх, и вот он — там, он там, и Юнги не совсем уверен, не галлюцинация ли это, может быть, в траву что-то подсыпали, а может, он просто спит — Потом большой палец Хосока проходится по нему, идеально надавливая, трогая именно так, как надо, и Юнги стонет. Не так, как парень из порно, совсем не мужественно и сдержанно — он стонет, как девушка, мягко, полузадушенно, и рука Хосока замирает — И потом он говорит: — Можно мне?.. Можно мне тебя немного переместить, просто для того, чтобы было удобнее, если ты не хочешь, то всё нормально… Юнги его прерывает. — Да, делай, что хочешь, — и… Хосок хватает Юнги за бёдра и поднимает — поднимает его, блять — так, чтобы он сел на его колени. Их члены трутся друг об друга сквозь четыре слоя ткани, и Юнги вздрагивает, хватает ртом воздух, съёживается. Он обвивает шею Хосока руками, а пальцами зарывается в его волосы, влажные от пота. Может, ему должно быть противно, но это вовсе не так. Боже, Хосоку было так легко его поднять. Хосок мог бы — о — Хосок мог бы отнести его на кровать. Хосок мог бы отнести его на кровать, Хосок мог бы подхватить Юнги под бёдра, поднять его и понести; Юнги мог бы обхватить его талию ногами; Хосок мог бы прижать Юнги к матрасу, или к дивану, или, блять, к стене, и вжаться в него, и удерживать его на весу, ладонями обхватив за бёдра и задницу. Боже. Юнги прижимается лицом к его шее и тихо похныкивает, беспомощно покручивая бёдрами. — Блять, — выдыхает Хосок, — Юнги, блять, это так горячо… «Что, что горячо, я даже ничего не делаю», — пытается сказать Юнги, но вместо этого он только крепче вжимается в Хосока и трётся об него. В таком состоянии кажется, что каждая волна возбуждения длится целые часы. Юнги представляет, что его кости превратились в жидкость, что его вены наполняются мёдом и сладкой патокой, и всё это течёт и капает — медленно и непрерывно. Всё его существо сократилось до места между его ног. — Блять, — стонет он в ухо Хосока. — Хосок, я… этого так много. — Я знаю. Я знаю. — Пожалуйста… Ладони Хосока двигаются от рук Юнги к его заднице. Он прижимает его поближе к себе за бёдра, так, что их члены до невероятности приятно давят и трутся друг об друга. Они оба одновременно ловят ртом воздух, и Юнги распахивает глаза, смотря на тёмную комнату, мягкий свет от экрана ноутбука, на который никто больше не обращает внимания, и загорелую кожу задней части шеи Хосока. Он снова потирается об него — больше трения, больше давления, — и Хосок стонет в полный голос. — Ты хочешь, — говорит Хосок прямо в ухо Юнги низким, грубым голосом, — ты хочешь — боже — последнюю затяжку, ты хочешь… Юнги кивает. Он не совсем уверен, почему соглашается, но 1) сейчас ему будет хорошо от всего, что угодно и 2) Хосок покрепче сжимает его задницу, от чего он раздвигает колени ещё шире, и от этого меняется угол, под которым они трутся друг об друга, и стояк Хосока проходится по местечку за яйцами Юнги, по этому до нелепости чувствительному участку между его яйцами и его задницей, и этого слишком мало, потому что его джинсы всё ещё на нём, но он всё равно стонет, высоко и с придыханием, в шею Хосока. — Боже, блять, — говорит Хосок. — Пожалуйста, — говорит Юнги. Хосок с чем-то возится — он на секунду убирает руки с задницы Юнги, отчего он покачивается и трётся об воздух — а потом щёлкает зажигалка, и Хосок затягивается в последний раз, неприлично обхватив губами маленькую трубочку. Потом бонг исчезает, и ладони Хосока оказываются на лице Юнги, пока пальцы обводят линию его челюсти. Хосок по-особенному смотрит на него: «так можно? да или нет? можно мне?..», и Юнги стонет и подаётся вперёд. Позволяет себе широко открыть рот. Хосок выдыхает; Юнги вдыхает. Их губы не соприкасаются, но Хосок выдыхает дым в рот Юнги, и Юнги вбирает его весь, глубоко внутрь, и задерживает его в своих лёгких. Хосок смотрит на него большими, тёмными глазами. Его рот слегка приоткрыт. Юнги чувствует дым на своём языке. Он невольно запрокидывает голову назад, открывая на обозрение свою шею. Выдохнув, он видит голубоватую дымку и то, как через неё пробивается свет от экрана, и его это захватывает. Потом он видит потолочный вентилятор, который крутится не текуче и не размыто, а маленькими частичками, как будто в замедленном видео или мультике — и он в восторге за ним наблюдает. У основания его шеи горячо и мокро. Он дрожит, резко двигает бёдрами и тут же вспоминает, что у него стоит, и у Хосока стоит, и он сидит у Хосока на коленях. Он хочет что-нибудь сделать, хочет снова потереться, или прикоснуться к себе, или взять у Хосока в рот, но его тело превратилось в жидкость. Он покачивается. До него медленно доходит, что Хосок целует и посасывает его шею. Жёстко, влажно и медленно, самую малость используя зубы. Откуда он так точно знает, что нравится Юнги? Теперь он переходит на его челюсть, на чувствительное местечко за его ухом, потом снова вниз, на изгиб шеи. Юнги не замечает, что стонет, до тех пор, пока Хосок не отрывается — его губы красные, как вино, и распухшие, блять — и не пялится на Юнги, тяжело дыша. — Боже, блять, хён. — Что, — говорит Юнги. Он закрывает глаза и снова наклоняет голову назад. Он хочет, чтобы рот Хосока снова оказался на его шее. Везде, на самом деле. — Посмотри на себя, — говорит Хосок с чем-то, что кажется почти благоговением. — Посмотри на себя. Боже, блять, Юнги-хён. Ты всегда был таким? Блять, ты такой… Боже… — Хосок, пожалуйста, пожалуйста, дотронься до меня, я хочу кончить… — О боже. Хорошо, сладкий, я понял. И он вправду понимает. Он снова наклоняется к нему, кусает и вылизывает горячим языком нежную кожу шеи Юнги, а в следующий момент его пальцы пытаются зацепиться за его ширинку. Юнги запрокидывает голову назад и стонет в потолок, когда Хосок обхватывает его через боксеры. Он чувствуется просто охуенно. Юнги отдалённо понимает, что ведёт себя совершенно бесстыже, и ему должно быть за это стыдно, но, боже. Его голову переполняет дым и возбуждение, и всё вокруг легко, воздушно, томно и так, блять, хорошо. На поверхность всплывает мысль: было бы ещё лучше, если бы они целовались. Он отбрасывает её в сторону. Даже сейчас, когда Хосок поглаживает влажное пятно на боксерах Юнги и оставляет до нелепости большой засос на его шее, даже когда у них отказали все тормоза, Юнги не позволит себе думать о поцелуе со своим лучшим другом. Это будет чересчур. Хосоку нравятся девушки. Хосок накурен, возбуждён, ему хочется поразвлечься с тёплым телом, и он знает, что Юнги, его лучшему другу, нравятся мужчины. Всё просто. Поцелуи тут ни при чём. Вместо этого Юнги хватает Хосока за ладонь и запускает её под свою футболку, тихо вздыхая, когда Хосок понимает, к чему он ведёт, и проводит большим пальцем по его соску. Затем он задирает его футболку до ключиц и прижимается к другому соску языком. Юнги почти плачет. — Да чёрт возьми, блять, — бормочет Хосок, — ты такой бесстыжий, какого хуя, — и он накрывает ладонью член Юнги, доставая его из боксеров. Юнги кидает взгляд вниз — его член розоватый, чересчур чувствительный и истекает смазкой — и чуть извивается, пытаясь получить хоть немного трения. Хосок даёт ему то, чего он хочет. Он обхватывает его член своими красивыми пальцами. Пытается плюнуть в свою ладонь, но у него не получается, — «блять, это так тупо, у меня в горле пересохло, прости», — и в итоге использует предэякулят Юнги как смазку, размазывая его по всей длине. Юнги подаётся вперёд, закидывает свои руки на плечи Хосока, стонет в его шею и просто — позволяет себе. После этого всё как будто в дыму. Закрыв глаза, Юнги теряется на вершине, в медленном, жидком наслаждении, которое всё наращивалось внизу его живота, заставляя всё его тело пульсировать. Он едва осознаёт, что издаёт совсем тихие, крохотные стоны; едва осознаёт, что Хосок шепчет что-то грязное в его ухо. Но Юнги потерян. Когда он кончает, всё его тело крошится на мелкие кусочки. Он целых три минуты пытается восстановить дыхание и выпутать свои дрожащие пальцы из растрёпанных тёмных волос Хосока. На боксерах Хосока, впереди, красуется влажное пятно. Должно быть, в какой-то момент он стянул свои спортивные штаны вниз. Может, он себя трогал? Может, он кончил прямо себе в штаны? Юнги слегка отодвигается назад — достаточно далеко, чтобы заглянуть Хосоку в лицо. И, боже — он никогда не видел Хосока таким. Его бездонные глаза широко открыты, его губы красные и распухшие, на его щеках румянец, а загорелая кожа блестит от пота. Его волосы в полнейшем беспорядке от того, что Юнги постоянно зарывался в них пальцами. Несколько секунд они молчат. Хосок первым нарушает тишину. Как и всегда. — То, что сейчас произошло, — говорит Хосок, — было самым возбуждающим, блять, опытом в моей грёбаной жизни. — М-м, — отвечает Юнги. Так это и начинается.

-

[сейчас] Это то, чем они занимаются. Не так уж и часто, — не каждые выходные, — но достаточно часто для того, чтобы Юнги замечал, когда этого не происходит; замечал, что прошло уже несколько недель. Иногда он думает, что, наверное, всё закончилось, и это к лучшему. Что, возможно, Хосок нашёл себе кого-нибудь ещё, или он встречается с какой-нибудь девушкой, или (скорее всего), он просто не хочет больше видеться с Юнги, и всё это закончится не сексом, а одним нытьём (очевидно, нытьём Юнги, после того, как он напьётся дешёвым вином). Иногда он думает, что, наверное, всё закончилось, и это к лучшему. Это не заканчивается. Это продолжает происходить. Это то, чем они занимаются. Когда дело доходит до секса с лучшим другом, Юнги следует двум правилам: 1. Они должны быть в нетрезвом состоянии. 2. Они не должны целоваться. Первое правило нужно для того, чтобы у них было оправдание. Второе правило нужно потому, что Юнги очень хорошо знает, что, если он поцелует Хосока один раз, то он, скорее всего, больше никогда не захочет целоваться с кем-либо ещё до самого конца своей идиотской, жалкой жизни, и он умрёт в одиночестве, а ещё у него аллергия на кошек, так что у него даже не будет кошек, которые вылижут ему лицо. Он просто сгниёт заживо. Так что первое правило — это оправдание. Второе — это самосохранение. Всё просто прекрасно.