Без мертвых богов и героев
13 ноября 2018 г., 13:47
«Знаешь мой друг я не пойду на войну, Нет, я не устал, и трусом меня не назвать. Мне вновь захотелось вернуться В забытую ныне страну, Откуда сто лет назад я ушёл воевать"© Тэм Гринхилл — Знаешь, мой друг
Бессилие… Мысли Сириуса липким комком ворочались в голове. Он привык. Привык идти вперед и только вперед, падать, стирать небрежным движением сочащуюся кровь, подниматься, и, не глядя, рваться сквозь ветер и пыль. Привык идти наощупь, но никогда не останавливаться — истина, втолкованная Юфимией Поттер и застывшая на подкорке. Это случилось в день его фактической свободы от семьи — день, когда семья Поттеров приняла его, как собственного сына. Собака бежала, утопая в свежевыпавшем снеге, и за быстрыми когтистыми лапами стлались кровавые следы. Конечно, оборот сдержит ущерб от ран, но лишь на время, а это значит, что надо успеть. Бродяга прокладывал себе путь, низко наклонив голову и фыркая от разбушевавшейся метели, а Сириус пытался хоть как-то соображать. Изгнание. Презрение. Ненависть. Бессилие. Надежда?Не было больше дяди, и некому было дать совет. Не было рядом младшего брата — лучика света в кромешной тьме. Даже подруга детства, верный соратник всех его былых проделок — Белла — медленно и неотвратно сходила с ума. Как и он сам. Сириус впервые понял, что его бунтарство ни к чему, кроме потерь, не привело, однако жизнь швырнула перед ним криво сыгранную партию с нулевыми шансами на победу и упрямо заставила доиграть до конца. Тогда-то он и решил, что единственным, кто все еще в него верит, и, возможно, поможет, был Джеймс. И ноги сами понесли по снегу. Вперед. Дом Поттеров с огромными окнами, пропускающими солнце, всегда казался ему маяком в вязком тумане тайн и недомолвок его еще такой недолгой жизни. Родовое гнездо с фруктовым садом, выстреженные лужайки, арки и колонны, озеро и домовой эльф Тинки, что вечно копошилась на заднем дворе. Чарлус разжигал костер и жарил сосиски, Юфимия гоняла его и Джеймса полотенцем, не давая таскать со стола овощи — времена, лишенные протокола и правил, — счастливые времена. Сириус всегда втайне завидовал другу, потому что и для себя самого, и для окружающих он оставался лишь бродячим псом, которого шпыняли от одного дома к другому. Но в ту ночь всё было иначе. Он не знал, как ему хватило сил добрести до порога Поттеров, и не знал, почему охранные щиты впустили его внутрь, запомнил лишь, как Чарлус отворил дверь, и огромный черный пес рухнул к его ногам, не имея сил сменить форму. Он все-таки дошел! А потом была мутная пелена заклинаний, встревоженные голоса родителей Джеймса, пробивавшиеся, будто, сквозь толщу воды, испуганные вопросы друга и тепло… Тепло, обволакивающее каждую клетку, каждый участок, каждую мысль. Ему было тепло. Очевидно, целители насильно заставили его принять образ человека и напичкали зельями под завязку. Голоса то повышались, то понижались, как бывает, когда не хотят разбудить спящего, но часто об этом забывают. Потом, кажется, Чарлус обещал собственноручно «Заавадить» всех Блэков, что подвернутся под руку, но Юфимия рассудительно отвечала, что ее мать — тоже Блэк, Чарлус повозмущался еще некоторое время, а после отправился прямо в Дом на Гримо — предъявлять права на Сириуса. Юфимия же долго сидела рядом и гладила его по голове: «Неужели ты думал, что я позволю, чтобы моя родная кровь скиталась по свету и умирала в снегу? Сириус-Сириус, как же ты еще глуп…» — приговаривала она, а после совершенно серьезно добавила, заметив, что он пытается посмотреть на нее затуманенным лекарствами взглядом: «Тебе несладко пришлось, сынок, но ты теперь Поттер, а мы, Поттеры, никогда не сдаемся. Мы принимаем удар, встаем и идем вперед, не оставляя времени на переживания. Об этом мы подумаем после, когда одержим победу. И часто это победа, в первую очередь, над самим собой».***
Теперь же Сириус бесцельно шлялся по улочкам Сиэттла, и пренебрегая советом женщины, которую считал матерью, думал, думал и думал, а бессилие голодной бродячей собакой выло где-то на подкорке. Слишком легко: сварить зелье, вернуть Реджине память, швырнуть перед нею погибающий Сторибрук, а самому убраться в Лондон восвояси, ведь разве он нужен ей, одержимый демонами, бывший узник? Он решил тянуть время так долго, как только мог. Ему некуда было возвращаться, а тут, в этом городе на окраине здравого смысла, оба они обрели относительную иллюзию спокойствия и тепла. Сириус поправил воротник, поморщился от летящего в лицо снега, и завернул в подъезд. Съемная квартирка на отшибе его устраивала. Здесь не было вопящих по ночам портретов его предков, не было солнечного света, как в доме Поттеров, где тьма насмехалась над этим светом из всех углов, и не было сырости Азкабана. Здесь было тихо, чисто и спокойно. Он часто путал стремление к свободе с желанием спокойствия, здесь жизнь ненавязчиво лишила его выбора, чтобы преподать урок, и он его усвоил. Днем была работа по дому и бесцельные прогулки по городу, а вечером Сириус натягивал кожаные штаны и черную рубашку, брал в руки гитару и шел в бар — петь, пить и вести долгие разговоры до рассвета. Страсть к музыке жила в нем с самого детства. Детей аристократических семей учили играть на музыкальных инструментах, независимо от их на то желания. Девочек — на пианино, мальчиков на скрипке, но у его дяди были свои соображение на этот счет, и он преподнес Сириусу на семилетие гитару, и сам же обучил нескольким аккордам. Блэк часто думал, что проживи Альфард чуточку дольше, многое, если не всё повернулось бы иначе, хотя бы тот факт, что он пошел бы искать защиты у него, а не у Поттеров. Но прошлое осталось в прошлом, а гитара стояла в углу и ждала своего часа. В юности они с Джеймсом устраивали дома концерты, переигрывая на двоих популярные в те времена маггловские рок-хиты. Юфимия качала головой на их проделки, а Чарлус даже подыгрывал на рояле и просил рассказать ему о группах еще. Они были больше, чем просто приемной семьей, а Джеймс — просто другом. Он был его братом по духу и отчасти — братом по крови, ведь все аристократические Роды в той или иной степени грешили кровосмешением. Джеймс был его светлой стороной, уравновешивающим началом, которое, как думал Сириус, давно и безнадежно для него потеряно. Он был тем, кто не предаст…***
И поезда покидают свою станцию, растворяясь где-то в заоблачных далях. В это подернутое туманом утро, с запахом сырости и инеем, скрипящим на зубах, почему-то в голову Сириусу лезла всякая ерунда о смысле жизни, который был так же давно забыт, как и эта станция. Сверху капало, снизу скользил мерзкий и чужеродный этой местности гололед, а он брел по продуваемой всеми ветрами колее, предпочитая не задумываться о том, какого черта здесь делает в четыре утра. По-хорошему, сидеть бы сейчас дома, пить кофе, читать график на следующие пару недель, но он…. Было смешно признаться себе самому, он, привычно уже, так задумался о жизни, что проехал свою остановку, и теперь приходилось чесать в рассвет добрых пять километров. Что ж, времени у Сириуса валом и есть о чем подумать, а раз так, то в добрый путь! Поезда и электрички проносились мимо, грохоча колесами и размазывая по рельсам чужие жизни, так же и его собственная лежала, распятая на шпалах, а поезд летел, ослепляя фарами и не слышал криков о помощи. Да и кричал ли хоть кто-то? Раньше Сириус бы пожал плечами и закрыл глаза, кажется, за прошедшие лет двадцать он вообще разучился говорить, оставляя себе право голоса в тех сумасшедших криках, что еще вырывались из кошмаров по ночам. Он достал из кармана промокшую пачку сигарет, поискал зажигалку и в который раз пообещал себе, что обязательно бросит курить, ну, как только Рони еще раз ему об этом напомнит. В глубине души Сириус знал, что за одним напоминанием будет другое, потом третье, потом он уедет в свою квартирку на отшибе и появится через неделю, и еще сотня-другая подобных отговорок. Но, если его не убил собственный Род, а следом за ним и Азкабан, то сигарет можно было не бояться. Мимо проехала электричка на Сиэттл, а он пожал плечами и побрел себе дальше, смысл махать ушедшему поезду, если всегда можно дождаться другого? Странно, что эта простая истина открылась ему лишь после векового танца на граблях. Сириусу было до того противно, что аж смешно, он всю жизнь гнался за поездом, а когда догнал, оказалось, что тот давным-давно проржавел и списан со счетов. Сириусу хотелось спать и кофе, ни того, ни другого морозным утром жизнь ему предложить не могла, в четыре утра Рони вряд ли обрадуются телефонным звонкам, ну просто потому, что ему стало скучно на какой-то станции, куда он невесть зачем забрел…. Этот период его чудачеств уже давно гнил в прошлом, где-то там, вместе с поездом. В окнах, никогда не видавших воды, занавесок и солнца Сириус видел всех женщин, которые обещали ждать, но сошли на ближайшей станции, видел друзей, растаявших в тумане с паровозным гудком, и видел самого себя, забывшего билет в кармане старых джинсов…. Лед скрипел под ногами, но не сдавался, и это вселяло надежду. Еще немного, совсем чуть-чуть…. В кармане, все-таки, отыскалась зажигалка, провалившаяся в дыру в подкладке, и чистоту предрассветного воздуха нарушил серый сигаретный дым, совсем как его мысли сегодня. По-хорошему, можно было бы догнать ближайшую электричку и уцепиться за поручни, но он уже давно не гнался за миражами. Поезда не уезжают навечно, их всегда ждет родная станция, и пусть есть другие, те, которые лучше, новее, теплее, но эта самая всегда примет без прикрас и поймет все без слов. Дым колечком полетел к облакам, за спиной прогудел гудок, он дождался зеленого света и уверенно шагнул через рельсы — его станция ждала свой заплутавший поезд. Частенько за прошедшее время Сириус думал над тем, что и ему, и Реджине некуда больше идти и незачем возвращаться, но и оставить всё на полпути он тоже не мог. Они найдут выход и, возможно, постороят новый мир, оставив руины прежнего за собой.
