Моё наслаждение

      – А-а при чём тут я? – сердце стучало где-то в висках, я едва различал слова родителей.       Мама с папой переглянулись настороженно, непонимающе. Отец что-то без слов маме попенял, мама на него в ответ зыркнула. После чего этот мини-консилиум снова уставился на меня. Мама завела знакомым движением шёлковые пряди за уши и, сглотнув шумно, сказала:       – Алёш, мы бы хотели, чтобы ты выступил на очередном слушании по этому закону, которое состоится через три дня. Оно неофициальное, необязательное для посещения парламентариями, но это как раз таки нам и на руку. Там, помимо думских, будет много разных активистов, молодых инфлюэнсеров, пресса. Приглашение в участии либеральная партия, как организатор, прислала и нам. Малыш, я всё понимаю, ты у нас мальчик стеснительный, – мама попыталась сбросить неловкость, передёрнув плечами, однако менее неловким её тон не стал, – но если на это слушание пойду я или папа, сам понимаешь, это будет выглядеть... Крайне некорректно. В идеале, каждый должен бороться за свои права самостоятельно. Тем более, если эта борьба за такие личные во всех смыслах вещи. Все экзитполы показывают, что люди готовы к таким переменам, им просто надо, чтобы кто-то настоящий ещё разок сказал о том, как это необходимо, окончательно убедил их. А потом тебя точно поддержат, Лёш.       – Мы верим, что авторитет семьи Романовых способен повлиять на мнение общества, – продолжил отец, – но если о правах геев или лесбиянок буду говорить я, мне посоветуют заниматься своим делом, и будут правы. Поэтому мы с мамой очень просим выступить с речью именно тебя, это ведь непосредственно касается твоей жизни. А то, что это для укрепления Европейских связей хороший шаг, – так это просто бонус, не более.       – Но мы подумали, что тебе нужно об этом сказать, ты ведь так на последнем международном приёме хорошо с зарубежной прессой общался, – попыталась подлизаться мама.       – Ага, обсуждал пуговицы на камзоле, – выдавил я в полном ступоре.       – Ты так блистал, – гнула свою линию она, – мы подумали, что ты готов сделать что-то по-настоящему... Важное. И ведь не только на благо страны, но и, в первую очередь, для себя. Ты только не переживай из-за выступления, Лёня тебе спичрайтера, если что, подберёт...       – Я сам, – замершим голосом поправил её я, – я сам всё себе напишу. Не надо никакого спичрайтера.       – Значит, выступишь? – уточнил отец.       Я заметил, как в его глазах плещется пьянящее облегчение. Я не понимал, к чему этот издевательский вопрос – как будто у меня был выбор.       – Да. Простите, если больше нет вопросов на повестке дня, мы можем закончить сегодняшнюю встречу? – я опустил взгляд, чтобы не показать лишних, проблемных эмоций.       Внутри всё скручивалось и ломалось, и дышать было тяжело. А родители всё не отвечали и не отвечали.       – Пожалуйста, – сквозь зубы процедил я.       – Да, да, конечно, – первой опомнилась мама, – сынок, мы будем тобой очень гордиться. То есть, мы и так тобой гордимся, но...       – Я понял. Я же сказал, что выступлю, – оборвал я её, сдерживаясь из последних сил. Потом не стерпел, встал со своего места и откланялся: – Провожать не нужно.       Мама попыталась встать, но отец остановил её: "Сказал же, не нужно". И та послушно села обратно за стол. Влад придержал мне дверь, после чего безошибочно повёл на выход.       Все те полчаса, что мы ехали домой, я пребывал в моём личном аду. В голове не укладывалось миллион вещей. И первая из которых была о том, что мои родители очевидным образом знают о моей ориентации. Как? Когда? Кто им сказал? Я всегда был осторожен в этом вопросе, меня никто никогда не заставал за просмотром порно или чем-то типа того. На все сайты и форумы лазал только через прокси и стирал потом историю. Я даже не переписывался ни с кем!       И вдруг вот так, в лицо. Так буднично, словно обсуждали какую-то мелочь. Родителям, видно, очень важен этот закон, раз они даже не спросили, просто поставили перед фактом, что знают. И даже видят в этом выгоду для своих околополитических планов! А я? А моё мнение? С каких пор я в их глазах сузился до ценного ресурса? Или я давно таковым стал, просто не заметил?.. И то, что мама настояла на том ярком наряде во время приёма, было какой-то тайной проверкой моей готовности к выходам в свет от лица семьи, получается? И я её по незнанию... прошёл?       Второе, что я медленно осознал, что эта встреча, эти "невинные" развлечения с лошадками – это была не попытка просто провести время с сыном. Это была ловушка, настоящий грумминг, при помощи которого меня пытались расположить к себе, чтобы я без возражений согласился стать пешкой в международной игре собственных родителей.       Господи, как же это, блядь, смешно! Я всегда опасался ровно двух вещей: публичности и спалить собственную ориентацию – и вот ведь ирония. Мне, оказывается, не была уготована какая-нибудь Африка с её неспокойными районами или нелегальными сафари, на меня были другие планы. Всего лишь выступить перед политиками и прессой, которая разнесёт весть обо мне по всем журналам и блогам, чтобы люди проголосовали правильно на предстоящем референдуме. Чтобы отец потом вывел отношения с Европой на новый уровень, кичась ориентацией собственного сына, и люди бы причислили его к лику святых за это. А я... Я буду "тем педиком" из Романовых, который сам признался в этом на всю страну.       Казалось бы, ну и что? Никто же не отберёт у меня моё положение, средства к существованию или близких. Да, не отберёт. Отец, может, даже похвалит за хорошо отработанное задание, вот только моей жизни, какой я знаю её сейчас, придёт конец. И не факт, что новая будет лучше. А уж список "близких" явно поредеет. Кто-то сам отвернётся – побрезгует, ну а кое-кого я уже сам теперь хочу держать на расстоянии.       Я опустил голову и зарылся пальцами в волосы. Рядом сидел мудро молчавший всю дорогу Влад, но я знал, что как только мы окажемся в стенах Монплезира, он задаст вопросы. И я надеялся, что смогу удержать лицо, отвечая ему. Меньше всего на свете мне хотелось ронять слёзы перед ним, жалуясь на подлость собственных родителей. В конце концов, они моя семья. Я знал, что когда-нибудь мне укажут моё место, мою роль. И я сам виноват, что не потрудился занять другую нишу раньше, выбрав самостоятельно. С другой стороны, не факт, что даже в этом случае мне бы позволили сохранить мою личную жизнь в тайне.       В молчании мы дошли до Монплезира, и только когда оказались в прохладе тёмной прихожей, Влад подал голос:       – Я, признаться честно, уловил не весь диалог.       Я молча снял лоферы и понял, что просто не готов сейчас вслух проговаривать случившееся. Но оставлять Влада в неведении было бы нечестно, тем более что он был сейчас единственным, кто мог понять, что я чувствую. Потому что он знал мой секрет и он знал мои желания. Мы пошли по галерее, меня как всегда окутало тёплым морским бризом со стороны залива, словно сила природы жалела меня, успокаивала.       – Давай, ты скажешь, что уловил, а я попытаюсь скорректировать. Я... не очень уверен, что смогу сейчас цензурно выражаться, – честно признался я, когда мы пришли в Центральные сени и уселись на диван.       Я подтянул к себе колени, обхватив себя руками, но Влад осторожно прикоснулся к моим рукам, распутал их, вытянул мои ноги и положил к себе на колени. Задумался на долгое время, собираясь с мыслями, и наконец нарушил тишину.       – Родители знают, что ты гей?       – Да.       – Родители знают, что ты скрываешь?       – Их это не интересует.       – Они хотят, чтобы ты где-то выступил?       – Да.       – Хотят, чтобы ты выступил в защиту ЛГБТ?       – Да.       – А ты?       Я вдруг поднял на Влада блуждающий до этого по потолку взгляд. Ну почему?.. Почему он так хорошо меня понимает?       – А у меня нет выбора, – ответил после паузы я, и даже несмотря на разорванное в клочья нутро, я не мог позволить себе отозваться о родителях плохо: – Я их сын, я должен поддержать их начинания. Это на благо, – как робот повторил я слова родителей, в надежде, что сам в них поверю, проникнусь.       Влад долго молчал и лишь оглаживал мои икры с каким-то налётом утешения.       – А теперь отбрось, пожалуйста, чужие мысли, и выскажи свои, – в конце концов попросил он, – ты же знаешь, мне это важно.       Я покусал внутреннюю сторону щеки, пытаясь собраться с мыслями.       – Я... Я в полной растерянности, – потёр лицо я, – я видел, как это моё предстоящее выступление важно для них. Под такими взглядами просто невозможно было сказать "нет". Там уже не важны мои хотелки. Как я понял, если бы я отказался, кто-то из родителей всё равно пошёл бы на общественное слушание.       – А... А почему это общественное слушание так важно для них? – нахмурился Влад.       – Приём, который состоялся здесь, был, как я понял, для обсуждения торгового сотрудничества с ЕС. Оно не за горами, есть только одно "но" – Европа любит прогибать всех под свои европейские ценности. Отец с матерью верят, что если в России разрешат однополые браки, сотрудничество будет у нас в кармане. В то же время Парламент лоббирует ресурсные доходы, прикрываясь традиционализмом – они тоже всё прекрасно понимают и будут агитировать голосовать против. С помощью меня отец хочет укрепить позиции тех, кто "за", и убедить остальных. Типа, поддержка царской семьи, потому что один из них живой представитель ЛГБТ. И предки почему-то уверены, что из-за того, что я пообщался на том приёме с двумя журналистами из зарубежных газет, я почему-то "готов сделать что-то по-настоящему важное" и что я тем более готов заявить на всю страну о своей ориентации.       – Звучит... – Влад неловко почесал затылок, но всё-таки высказался: – Как-то манипулятивно.       – Прикинь?! – всплеснул руками я и признался: – Влад, я в шоке! Я не знаю, что мне делать, что думать о своих собственных родителях! Со стороны-то все в выигрыше: страна – процветает, геи – женятся, Парламент – сел в лужу, Император – либеральный благодетель, а я? А как же я?!       Влад открыл было рот, чтобы что-то ответить, но звук сообщения отвлёк его. Он достал телефон из кармана, прошёлся внимательным взглядом по экрану и сжал губы в тонкую линию, зажав телефон в кулаке.       – Что там? – спросил я.       – Мне пришло расширение полномочий, – отозвался Влад, – могу брать дополнительную охрану.       – Да, это как раз для публичных мероприятий вне Императорских территорий, – кивнул я и подвёл итог: – Теперь всё официально. Я стал публичной фигурой.       В оставшийся вечер мы больше не заводили разговор обо всём этом. Я откровенно не хотел, Влад тактично молчал, хотя я примерно догадывался, что он мог думать обо всём этом. Что ж, я предупреждал его, что Романовы – не небожители.       А ещё я видел, что он переживает за меня. Когда мы смотрели с ним в гостиной оставшиеся серии "Сорвиголовы", он то и дело целовал меня в макушку, взяв под "крыло". Но нет, я его не подведу, не подставлю какой-нибудь глупой выходкой, пусть не сомневается. Каминг аут – это не конец света. Да и я не нежный подросток, чтобы устраивать концерты, сбегать или резать вены.       – Слушай, я пойду, наверное, к себе, – хрипло из-за долгого молчания подал голос я, – ты, если хочешь, ложись у себя, потому что я, скорее всего, не смогу заснуть. Не хочу тебя дёргать.       – Нет, я останусь с тобой, – возразил Влад.       Я принял буквально минутный душ, полив себя только в необходимых местах, желания мыться или вообще что-то делать совершенно не было. Влад тоже быстро вернулся. Начиналась, как я думал, беспокойная ночь.       – Нет, серьёзно, – вздохнул я и повернулся к Владу, – ты не обязан...       Влад не дал мне договорить, перелёг ближе, развернул на живот, в очередной – миллионный, не меньше – раз поцеловал меня в волосы и склонился губами к уху:       – Давай ты просто полежишь с закрытыми глазками, а я тебя поглажу?       Я съёжился, подтянув коленки к животу, но послушно закрыл глаза.       – Да, хорошо.       И Влад действительно только гладил меня. Проходился кончиками пальцев по дуге позвоночника через одеяло, без намёка на эротику, за что я ему тайно был благодарен, потому что либидо у меня упало ниже плинтуса. Я лишь надеялся, что смогу подавить волнующуюся, словно северное море за стенами Монплезира, панику внутри. Не знаю, что за волшебный приёмчик был у Влада, но через несколько минут я глубоко вздохнул и вытянулся в полный рост на постели. А ещё через несколько ласковых движений я перелёг к Владу на грудь, прижался всем телом и заснул с благодарностью на губах.       Утром в голове немного прояснилось. Новые перспективы пусть и со скрипом, но свергали старые, в личном топе самых важных мне людей тоже были пертурбации. К моему большому счастью, кукухой я не двинулся: ценности остались прежними, взгляды не радикализировались. Я не чувствовал, что обижен на весь мир. Злился – да, безусловно, но где-то очень глубоко. А так, как будто замер. Мозг всё ещё анализировал новые данные и не был способен пока выдать какой-то конечный результат, чёткий вывод.       Отец оказался прав в том, что не бывает чёрного и белого. Да, предстоящее мне выступление сильно подпортит мою жизнь, но, возможно, улучшит чью-нибудь другую. Это же должно быть достаточной для меня мотивацией сделать то, что от меня требуется? А твёрдое намерение держать себя в руках и принять своё новое положение с честью уже было ради одного единственного, очень важного для меня человека. Влад не заслужил той нервотрёпки, которую я ему внезапно обеспечил.       Я со всем возможным наслаждением, на которое был сейчас способен, сделал глубокий вдох, как будто потягивался диафрагмой, чувствуя, как пришли в движение руки на моём поясе, повернулся на другой бок и полюбовался на сонного ещё Влада. В окно не заглядывало солнце, поэтому комната была залита мягким рассеянным светом из-под питерских облаков.       – Надо вставать, – вздохнул я, – а то не успеем по улице побегать – чую, дождик будет, а в качалку я не хочу, – поморщился я.       – Да, физкультура превыше всего, – согласился Влад и потянулся ко мне за утренним поцелуем.       Он успел поймать на моих губах улыбку, а я закинул ему руку на шею и провёл ногой по бедру, оглаживая, ластясь. Влад тут же углубил поцелуй, подмял под себя. Теперь можно было шарить по рельефным бокам и гладить спину, спускаясь шаловливыми руками к твёрдым ягодицам.       – Так, ты бегать хочешь или трахаться? – оторвался от меня на секунду Влад для честного вопроса.       – И то, и другое, – закусил я губу, улыбаясь.       – Мы можем в качестве эксперимента попробовать совместить, конечно, – предложил он.       Я заржал, представив эту нелепость, и всё же выбрался из-под него. Если уж мне и предстоит быть "тем педиком", я всё-таки не хотел становиться "тем толстым педиком". Утренняя прохлада – за ночь температура воздуха значительно упала – помогла сбросить сексуальное напряжение, пробудила и в каком-то смысле дала подсрачник бегать резвей, чтоб не окоченеть. А за завтраком я пил горячий чай и ел сытную рисовую кашу на молоке с большой кляксой джема в тарелке. Сегодня сладкого хотелось сильнее обычного.       Обманываться и делать вид, что со мной всё в полном порядке, не было никакого смысла. Поэтому я позволил себе джем за завтраком и завернуться в кокон из пледа перед проектором сразу после него. Мысли-то никуда не денешь, не отключишь. Просто хотелось их немного приглушить, поставить на паузу при помощи индустрии развлечений, вредной еды и разговоров ни о чём с Владом.       Дождь всё-таки зарядил часов в двенадцать, и моё желание сидеть дома стало полностью оправданным. Я попытался было посмотреть видео с каминг аутами на Ютубе, но как-то не пошло. Мама, как чувствовала, написала кучу смс с уточняющими организационными вопросами, главным из которых был: "можно ли будет взглянуть на твою речь перед выступлением?" – я с искренним наслаждением написал: "нет", вдавливая пальцем на экране каждую из трёх букв. А что она мне, собственно, сделает?       Я дал себе обещание, что отыграю уготованную мне роль добросовестно, но сейчас не то что не хотел, не мог об этом думать. К счастью, после обеда в главном здании намечалась "Мафия". Я показал чат на телефоне Владу и просительно посмотрел на него. Тот только плечами пожал, сделав лицо, мол, почему вообще спрашиваешь. Весёлые игры с племянниками оказались лучшей анестезией. На время тех трёх часов, пока мы безостановочно разыгрывали всё новые и новые партии, я чувствовал себя почти в порядке. По-настоящему жил моментом: смеялся над глупыми шутками, млел от близости Влада, который сидел рядом, почёсывал сонную от погоды Карамельку.       Вопрос, правда, назревал сам собой: будут ли ещё у меня такие вечера? И если будут, то поменяется ли что-нибудь? Как меня начнут воспринимать домочадцы? Кто-нибудь из них уже знает? Догадывается? Мелкие вряд ли что-то поймут, а вот старшие могли взбрыкнуть, отвернуться. Дурацкие мысли опять начали душить, поэтому от коллективного просмотра какого-то махрового ужастика, который намечался после игры, я отказался.       Мы с Владом добежали до Монплезира из-за снова начавшегося на улице дождя, а толку – всё равно полфутболки вымокло.       – Чем займёмся? – спросил я Влада, когда мы оказались в темноте прихожей.       Он склонился ко мне и невесомо чмокнул в губы:       – Под одеялом будем тискаться.       Я насладился отсутствием вопросительной интонации в услышанной фразе и расплылся в дурацкой улыбке:       – Идеальный план.       Мы бросили в ванной мокрую одежду и действительно забрались к Владу в постель. Его ноут нашёлся где-то под кроватью, и я, зная пароль, включил на нём расслабляющий плейлист чисто для фона, после чего так и оставил на полу. Прижался к горячему боку Влада, поцеловал куда получилось и насладился ласкающими пряди пальцами у себя в волосах. Другой рукой он гладил меня от лопатки до бедра, потом нашёл мою ладонь и поднёс к лицу. Это был не поцелуй, Влад просто прижал мои пальцы к губам, потом развернул и чмокнул линию жизни. Я был уверен, что если вдруг начну рассматривать эту складку, то обязательно найду поперёк неё очень красивую бороздку и буду уверен, что, а точнее кого, она олицетворяет.       – Влад, – тихо позвал я.       – Да, – шепнул он, обдав мою ладонь тёплым дыханием.       – Я боюсь.       – Чего именно?       Я помедлил с ответом, но потом с удивлением нашёл его где-то на задворках сознания:       – Что всё будет напрасно.       – Понимаю, – вздохнул Влад, – проблема только в том, что ты не узнаешь наверняка, пока не сделаешь шаг.       – И ещё не хочу, чтобы у меня появились хейтеры, – добавил я стыдливо.       – А вот за это я бы на твоём месте не переживал, – хмыкнул Влад.       Я поднял на него глаза, глянув непонимающе, а он знакомым движением положил мне ладонь на щёку, погладил большим пальцем и улыбнулся так тепло, что в сердце защемило:       – Ты не способен вызывать ненависть, – сказал он, потом поджал губы и с неловкостью признал: – Да, равнодушие, как ты сказал, возможно: люди слишком ленивы и эгоцентричны. Но для настоящей ненависти ты, как объект, не подходишь вот ни разу. Ну, только если в рамках стандартной погрешности, но этого бояться точно не стоит. К примеру, у тебя в школе не было каких-нибудь стандартных злопыхателей, завистников или задир?       – Мне кажется, такие у всех были, – задумчиво ответил я.       – Ну, вот это тот максимум, на который ты можешь рассчитывать, – кивнул Влад, – и будь уж уверен, никакого вреда они тебе не причинят, потому что у тебя есть я.       Я позорно раскраснелся от услышанного "у тебя есть я", Влад увидел и ухмыльнулся довольно, но прежде чем окончательно свернуть разговор уточнил:       – Ещё чего-нибудь боишься? – и напомнил: – Мы договаривались, от меня никаких секретов не держать.       Я замялся, потому что мне казалось, что Влад на что-то намекает, но я искренне не мог понять на что.       – Если ты о том, что моей личной жизнью начнут спекулировать, то этого я не боюсь. Я этого ждал, понимал, что когда-нибудь именно так и будет, просто не думал, что так скоро, – попытался я угадать с ответом и заверил Влада: – Но я умею держать лицо, так что пусть спекулируют сколько им заблагорассудится. А вот смогу ли я родителей простить за такую подставу, это уже вопрос другой, – честно признался я.       – Ты не хочешь, – Влад сделал паузу, но потом всё же озвучил вопрос: – Ты не хочешь всё-таки с ними поговорить? Мне почему-то кажется, что они поймут, если ты скажешь, что не готов.       – А потом всю жизнь чувствовать себя виноватым и одновременно обязанным за снисходительное "помилование"? – вздёрнул губу я.       Я прямо чувствовал, как та червоточинка гнева, что клубилась во мне всё это время, вдруг начала расти, увеличивалась, словно опухоль.       – Чёрта с два, – прошипел я, – они хотят шоу? Будет им шоу. Сделаю всё, чтобы оправдать их ожидания. Но потом... – я помотал головой, – потом всё станет по-другому.       – Я на твоей стороне, – заверил Влад, – просто... Не знаю, меня почему-то не отпускает чувство какой-то неправильности, тотального непонимания, что ли. В голове не укладывается... Когда, – он замялся на секунду, а я от услышанной паузы даже сбросил морок захватившего внезапно гнева, чувствуя, что сейчас ухо надо держать востро, и посмотрел на Влада. Тот прочистил горло и выдавил против воли: – Когда вы с твоей мамой ушли, твой отец на меня... немного быковал.       – Что?! – я аж на руках приподнялся.       – Ну, не за что-то определённое, и вёл он себя вообще не как Император, а как типичный такой папаня.       – Что конкретно он сказал?!       – Да ничего такого, спрашивал, там, всякое: как работается, чем ты занимаешься и что в это время делаю я. Просто было видно, что он мне не доверяет и переживает за тебя. Как родитель, – сделал ещё раз акцент Влад, – а потом вдруг случается ваш разговор. И у меня теперь какой-то, – потёр он с чувством глаза, – жуткий диссонанс в голове.       – А по-моему, никакого диссонанса тут нет, – пожал я плечами и вернулся к Владу на плечо, – то, что мои родители за меня беспокоятся, не означает, что они готовы отступиться от своих планов по созданию "светлой России будущего". Просто они уверены, что я не могу быть против – это ведь на благо.       – Мда, – вздохнул Влад.       И я был с ним полностью согласен. Мда.