Ткани, кофе, два стола

— Нет, ну серьёзно, — настаивает Беверли, усевшись на краю его любимого рабочего стола, — почему Ганнибал вдруг стал твоей заботливой жёнушкой по проекту? Уилл мог бы спросить, что именно она имеет в виду, но раз уж они вместе жуют приготовленный и собственноручно упакованный Ганнибалом бэнто*, то оправдания или отмазки будут звучать неуместно. Посему Уилл просто вздыхает и погружается в длительные раздумья по этому поводу. — Полагаю, я просто стимулирую в нём страсть к подкормке бродячих собак. Должно быть, выгляжу настолько же грустным и взлохмаченным, что меня просто хочется покормить. — Как-то так ты и выглядишь, без лишних приукрашательств. — Ну, а ещё Ганнибал общается в основном с моделями, а те слишком заморачиваются по поводу лишних калорий, поэтому не разрешают себя подкармливать. — Почему же, иногда разрешают, — вмешивается в беседу Ганнибал, и они оба чуть не подпрыгивают. Он улыбается и становится рядом с невинным видом, словно и не вмешивается ни разу в личную беседу. — Ради Миши я выучил много блюд из вегетарианской кухни. — Это твоя младшая сестра, да? — переспрашивает Беверли, набирая на вилку ещё салата из морских водорослей. — Самая младшая. Но вторая — Чио — ест мясо, да и в её карьере вес не настолько уж важен. Бев вздыхает. — Приглашай её к нам, мы принимаем даже с подкожным жиром и меланином. — У Миши нет ни того, ни другого, но я ей всё равно расскажу о вакансии. Беверли смеётся. — Она похожа на тебя? — Более бледная и гораздо более красивая, — отвечает он, и Бев скалит зубы. — Ты обладаешь собственным обаянием и шармом, — говорит она, а затем спрыгивает со стола, когда в дверь входит Джимми. — Прошу прощения, мне срочно нужно обсудить с Джимми новые катушки ниток. Уилл с Ганнибалом кивают и прощаются, а потом вдруг оказываются в гораздо большем одиночестве, чем Уилл вообще считал возможным в разгар рабочего дня. Слегка нервничая, он снова возвращается к еде, но слышит улыбку в голосе Ганнибала, когда тот заговаривает с ним. — Я твоя жена по проекту, потому что считаю тебя настолько же привлекательным, как и талантливым, ну вдобавок к тому, что тебя действительно нужно покормить, — произносит он, а Уилл прикладывает максимум усилий, чтобы не подавиться едой. — Ты… что? — Я пойму, если наша ориентация не совпадает, — добавляет Ганнибал, словно они обсуждают игру в гольф на следующих выходных. — Я… нет. В плане, дело не в этом, — тихо произносит Уилл. Голова идёт кругом. — Ну вот и славно. Он улыбается, а Уилл избегает взгляда. Если бэнто это ухаживание, то он уговорил уже большую половину, и нет смысла не доедать оставшееся. Нужно отдать Ганнибалу должное — он ни разу больше не заговаривает об этом на протяжении дня и работает с Уиллом в привычном режиме, обсуждая модели, правильное расположение пуговиц и ширину оборок. Уилл остаётся безгранично благодарен за эту лояльность. Проще снова погрузиться в бесконечные споры о коллекции, чем в собственные не самые изящные мысли, даже если Уилл и посматривает в его сторону краешком глаза, раздумывая о ранее услышанном и сопоставляя зрительный образ с тем, что он на самом деле знает про Ганнибала. Не то чтобы Уилл был склонен к увиливаниям, но по всем имеющимся слухам Ганнибал являлся асексуалом. Никто не знает, с кем он встречался, никто даже не признаётся, что спал с ним когда-то, поэтому его ухаживания за кем-либо вообще нечто из ряда вон выходящее. Особенно за Уиллом, который не только дизайнер, не способный одеть самого себя, но ещё и постоянно выпадает из реальности. Не столь важно, каких головокружительных результатов добился Уилл, как дизайнер, никому не понравится видеть его зарывающимся лицом в ткань. По всей видимости, никому, кроме Ганнибала. Особенности его восприятия мучают Уилла на протяжении всего бесконечного дня, но какое же расслабление наступает, когда все благополучно уходят вечером домой. Так хорошо иметь пространство для самого себя, работать в темноте и тишине. Уилл может сидеть в маленьком островке света и чувствовать себя в безопасности, колдуя над собственными задумками. Просыпается он, упираясь лицом в эскизник, затем громко стонет. Он выпрямляется в кресле, пару раз приглаживает руками неряшливую щетину и направляется в уборную, чтобы привести себя в слегка похожую на человеческую форму. На работе он держит чистое бельё, поэтому захватывает свежую футболку и шаркает на ощупь обратно в направлении студии. Хлопок никак не хочет слезать с головы, и когда Уилл стягивает футболку, то встречается с уставившимся на него Ганнибалом. Несмотря на то, что время едва докатилось до грёбанных семи утра, Ганнибал, конечно же, выглядит безупречно. Он улыбается Уиллу и говорит нечто, что тот не слышит из-за пения его пиджака. Ткань глубокого фиолетового цвета, с малейшими намёками на вплетение серебристого, и Уилл просто обязан потрогать её. Высокий и сладкий звон люди называют серебряным, но Уилл знает, что серебро издаёт приглушённое урчание. Оно прорывается через слегка скрипучий, громкий рожок фиолетового, и Уилл не удерживается от вздоха, скользя ладонями поверх, прижимаясь ближе и зарываясь лицом в плечо Ганнибала, погружаясь во вкус старого вина и запах изморози. Он втягивает носом исходящий от ткани аромат и сквозь свои фантомные вкусы слышит чистый запах самого Ганнибала, наслаждается его теплом, а затем резко тормозит себя, в то время как руки шарят уже под пиджаком, поглаживая серебристую подкладку. — Ох… блять, — бормочет он, пытаясь отпрянуть назад, но только путается в собственной неловкости. — Чёрт, мне так жаль. Он смотрит вверх на Ганнибала, но тот чуть ли не сияет. — Конечно же, я хотел привлечь твоё внимание, — мягко проговаривает Ганнибал, — но не ожидал, что сработает так хорошо. — А я не хотел просто начать общупывать тебя, — ворчит Уилл. — Не хотел? Надо же, какая досада, — дразнит Ганнибал в ответ. Уилл чувствует, как краснеет, сжимая полы пиджака, и смотрит вниз, на их ноги, слушая мурчание и пение в своих ушах. — Ганнибал… — Скажи мне остановиться, — произносит тот тихо. — Заверяю тебя, это никак не повлияет на мою кулинарию или дизайнерскую работу. — Не хочу, чтобы ты останавливался, — выдыхает Уилл, и Ганнибал мягко отстраняет его пальцы от ткани, переплетает со своими, затем подносит одну ладонь к губам, и не отрывая взгляда от его лица, типично по-европейски целует костяшки. Уилл дрожит, чувствуя, как линия поцелуев переходит к запястью, а затем едва слышно вздыхает, когда следует мягкий укус. Он не в силах удержать практически жалкое хныканье и подаётся вперёд прежде, чем осмысливает свои действия, ведёт носом по щеке Ганнибала, втягивая запах, и тот воспринимает это движение в качестве побуждения к поцелую рот в рот. Даже несмотря на то, что вкус и запах костюма спадает, Уилл продолжает ощущать себя словно в раю, в неспешном, тихом и тёплом месте, едва освещаемом пробуждающимся солнцем.