Ткани, кофе, два стола

Почти сразу же после обеда Уилл понимает причины своего беспокойного желания вернуться в город. Вся студия наполнена светом, но это вовсе не тот утренний джем из одуванчиков, и даже не водянистый сок из земляники и киви, скорее сопровождаемая громом расплавленная латунь, заливающая и так пересыщенный шумом воздух неуместной жарой, слишком много разговоров ни о чём, слишком громко грохочут швейные машинки, их бесконечное гудение обволакивает Уилла подобно туче, а тут ещё и Джек желает его участия в кастинге моделей. Уилл ненавидит это. Как всегда, данный процесс откладывают до самого конца, когда откладывать дальше просто некуда. Работа в модном доме Джека для каждой молодой девушки может стать её звёздным часом, и Уилл просто не переносит пылающую надежду в их глазах, идеально сдержанные на камеру лица, когда каждая индивидуальность пытается исказить себя, чтобы вместить в наиболее продаваемую форму. По крайней мере Джек ненавидит клонов, и что уж греха таить, даже симпатизирует чёрным моделям. Всё пройдёт хорошо, если Уилл сможет полностью отрешиться от происходящего, смотреть только на общую эстетику, сведёт сидящих перед ним людей к нужным углам и формам. Но с таким подходом он чувствует себя мясником, поэтому трёт глаза и пытается сглотнуть стоящий в горле ком, в то время как головная боль напряжением давит на глазные яблоки. — Чёрт побери, Джек, я ненавижу кастинги, я не умею их проводить и я сто раз просил тебя не обращаться ко мне! — огрызается он, и солнечный свет становится гораздо более навязчивым, чем обычно, он гудит в ушах невразумительным шумом работающих печатных станков. Уилл знает, что говорит грубо и резко, но грохот достигает невыносимого предела, а при закрытых глазах приходится смаковать отвратительный красный сироп против кашля и тошнотворную липкость во рту, остающуюся после настолько гадостного вкуса. Джек бомбит его чередой вопросов, и те подобны уколам игл, прорывающимся сквозь солнечную эмульсию, в какой-то момент Уилл просто закрывает ладонями глаза, это выглядит в крайней степени невежливо, но помогает справиться с головной болью. Тем не менее гадкий вкус не пропадает, и Уилл уже инстинктивно ищет вещь, которую не жалко будет швырнуть в окно, но тут появляется Ганнибал и, словно завесу, набрасывает свой пиджак ему на голову. Пиджак пахнет Ганнибалом, и теперь за закрытыми глазами привычный мягко-молочный привкус, слегка разбавленный разноцветной сладостью, так что фантомный вязкий сироп благополучно пропадает. Тошнота не исчезает в ту же минуту, но Уиллу постепенно легчает. — …И как вы видите, — вещает Ганнибал, когда Уилл снова способен различать звуки, — он нуждается в перерыве. — Похоже на то, — соглашается Джек, в тоне его голоса даже проскакивают нотки вины. — Это всё погода, — отмахивается Уилл, сам удивляясь собственному ужасно скрипучему голосу и пересохшему горлу. — И никаких признаков улучшения, — продолжает Ганнибал, вручая ему в руки бумажный стаканчик. Уилл берёт в рот соломинку и делает долгий глоток, даже не выныривая из-под укрытия, в него льётся сладкий фруктовый чай, который он обычно заказывает в баре на первом этаже. В эту минуту он кажется безумно утешительным, поэтому в скором времени получается даже снять с головы оборонительную ткань пиджака. Свет на вкус всё ещё подобен латуни, но теперь его навязчивость отступает. — Ты в порядке? — спрашивает Джек, и Уилл кивает, растирая глаза и возвращая пиджак Ганнибалу. В пиджаке должно быть жарко, поэтому Ганнибал просто перебрасывает его через руку. У него даже расстёгнута верхняя пуговица рубашки, да и галстук немного приспущен. — Да, я в порядке, но в целом Ганнибал прав. Сложно заставить себя уйти, сгрузив остатки работы на Беверли и двух её верных миньонов, не то чтобы Беверли могла позволить себе сделать что-либо плохо, но Уилл всё равно волнуется. На мгновение он закрывает глаза, и возвращается гадостный привкус сиропа, поэтому приходится снова их открыть и чисто по привычке потрясти головой. — Да, да, определённо, — повторяет он. Конечно же, Джек продолжает жаждать живого участия Уилла в отборе, тем не менее они просто берут папку с фотографиями моделей, разворачиваются и уходят. Жара и солнечный свет угнетают ещё более тягостно, чем всегда, но их проще переносить, когда они льются не из громадного окна студии. Естественный свет важен для правильной цветопередачи, к тому же уменьшает счета за электричество, но в такие дни, как сегодня, студия превращается в грёбанную духовку. — …Я знаю, что у меня так себе атмосферка, — говорит Уилл, пока они ожидают такси, наблюдая за бастионом надвигающихся на солнце серых туч, из-за которых свет становится только более жёлтым, — но я хочу видеть своих котов и пить алкоголь, который купил на углу. Он прерывает речь, соображая, что звучит как-то совсем негостеприимно. — Ну и угостить тебя тоже, если поедешь со мной, я имею в виду. Клянусь, я могу быть нормальным. Прошу, давай поедем к котам и виски. Ганнибал улыбается. — Я испытываю особенную любовь и к виски, и к котам, так что буду польщён таким предложением. Уилл смотрит на него с ответной улыбкой. — Вот и хорошо. — Как ты смотришь на то, чтобы уделить некоторое время другому нашему проекту чуть позже? — Другому, о… — Уилл чувствует, как краснеет. — Да, хорошо. Обязательно. Он делает глубокий вдох и старается утонуть в утешительных мыслях, пока они погружаются в такси, и Ганнибал называет свой собственный адрес, потому что у него, наверняка, есть какие-то заготовки, а Уилл не уверен, как он будет справляться со всем этим. Сидеть в тишине с таксистом оказывается неловко, но тот хотя бы соображает заткнуться и заняться поисками нужной радиостанции. Ганнибал возвращается достаточно быстро и с компактным чемоданом в руках, Уиллу любопытно, сколько всего тот смог уместить внутри.