Ткани, кофе, два стола

Уиллу только на пользу идёт быть в компании, когда грядущий показ всё приближается и приближается. Относительно функции «напоминания о потребности питания» Ганнибал просто незаменим. Он утягивает Уилла от ручного шитья, чтобы покормить его, иногда прямо-таки буквально скармливая кусочек за кусочком. С текущим плотным графиком у Ганнибала не остаётся времени готовить так часто и старательно, как ему хотелось бы, но зато он постоянно приносит с собой или заказывает что-нибудь по-настоящему вкусное. После третьего или четвёртого пиршества кряду Уилл всё же спрашивает, не кинк ли это случайно. Ганнибал замирает, умело балансируя квадратным кусочком тофу, зажатым палочками для еды, а затем смеётся. — Значит, нет? — переспрашивает Уилл, подхватывая тофу вслед за ним. — Нет, — отвечает Ганнибал, — пожалуй, слово «кинк» абсолютно не описывает всю суть дела. Мне просто нравится видеть тебя хорошо накормленным, и я получаю от этого удовольствие, но это вовсе не означает, что я желаю раскормить тебя, запихивая еду против воли или нечто подобное. — Да что ты говоришь, Ганнибал, — продолжает Уилл, наблюдая за тем, как он ест, и раздумывая, можно ли подхватить кинк, как подхватывают простуду, — никаких запихиваний? Какое разочарование. Ганнибал фыркает. — Какой же ты грязный мальчик, и как же мне это нравится. Уилл чувствует, как краснеет, несмотря на собственный смех. Грустная часть истории состоит в том, что времени не остаётся ни на одно из предпочитаемых ими извращений. Несколько раз Уилл надевает на работу трусики, и однажды это оканчивается запоминающимся эпизодом в подсобке, но сейчас до показа остаётся неделя, и нет времени на отвлекающие манёвры. Мир Уилла состоит исключительно из красок и форм, в то время как Ганнибал кажется более чем удовлетворённым их сном в совместной постели, потому что обычно они слишком устают для чего-то ещё. Тем не менее до чего же прекрасно засыпать и просыпаться в окружении запаха и тепла Ганнибала, а ещё Ганнибал постоянно спасает Уилла от сенсорной перегрузки в рабочее время, забирая его в прохладную, тихую и чистую белую уборную. Он усаживает его на закрытое сидение унитаза, опускается рядом и просто смотрит до тех пор, пока Уилл не восстанавливается настолько, чтобы открыть глаза. Только тогда Ганнибал обвивает его ладони своими. — Лучше? — спрашивает он мягко, и Уилл улыбается, сжимая ладони в ответ. — Да. Спасибо. Уилл с любовью целует каждую ладонь, а красно-коричневые глаза Ганнибала в этот момент приобретают необычайную сладость. Тогда Уилл склоняется и целует лоб, затем и губы, на что Ганнибал отвечает кратким жаждущим звуком. — Нам следует вернуться к работе, — шепчет Уилл ему в рот и отстраняется. Ганнибал отвечает разочарованным вздохом и тоже встаёт вслед за ним. — Да, — говорит он мягко и целует щёку, прежде чем Уилл направляется к умывальнику сполоснуть лицо прохладной водой, что всегда помогает ему в такие моменты. Несколько глубоких вдохов — и он в состоянии вернуться в студию, будучи всё ещё наполненным звуками. Наступает последний день в студии, и на этот раз Уилл планирует быть гораздо более вовлечённым во всеобщую подготовку, чем бывает обычно. Например, модель по имени Реба слепа, и Уилл в качестве моральной поддержки (да и физической, пожалуй, чтобы не произошло травм) собирается помочь ей разобраться с количеством шагов и познакомить с текстурой подиума. К тому же Ганнибал всегда рядом, и все его советы и рекомендации Уилл выносит на повестку дня в первую очередь. Он осматривает пространство в поисках Ганнибала — тот вовлечён в серьёзную дискуссию с Джеком (должно быть, речь о музыке во время шоу, вопрос, к которому Ганнибал относится с нежнейшей любовью и заботой) — и одного его присутствия оказывается достаточно, чтобы Уилл улыбнулся. Ганнибал словно кожей чувствует его взгляд, потому что оборачивается и улыбается в ответ. — Вы, ребята, такие влюблённые, — констатирует Беверли, и Уилл закатывает глаза. Но всё же ночью, когда они покидают студию и Ганнибал берёт ладонь Уилла, тот сжимает её в ответ, переплетая пальцы и даже не задумываясь о том, кто может увидеть их близость. Завтра к шести утра уже нужно быть в арендованном зале, поэтому на ночь следуют обнимашки с котами, как у давно женатой супружеской пары, которой нужно по-настоящему выспаться. — Знаешь ли, — говорит Ганнибал, наполняя утром два термоса смузи, который будет служить им сегодня едой, — полагаю, твоё присутствие позитивно на меня влияет. Даже если делать решительно нечего, от волнения я обычно не сплю целую ночь, пока в конечном итоге не принимаю модафинил*. — А ещё говоришь, что мой образ жизни требует улучшения, — подначивает Уилл, натягивая рубашку через голову. Утро пролетает среди инвентаря с непонятным назначением, неожиданно вкусного смузи и споров с командой осветителей в последнюю минуту перед шоу. Стилисты и визажисты на месте с восьми, модели — с полдевятого, хотя не поздно прибыть и к десяти. Реба приходит одной из первых и при близком общении оказывается просто милашкой. Первый раз она проходит в кроссовках, и Уилл бесшумно следует рядом, чтобы не сбивать её счёт шагов. Во второй раз они уже болтают, Уилл описывает ей наряды, которые Реба будет демонстрировать публике. Она же рассказывает Уиллу о своих необычных сенсорных ощущениях, а затем просит тишины, чтобы сделать пробное дефиле в комбинезоне и на каблуках. Уилл всё равно волнуется, как волнуется всегда, наблюдая за рискованными поворотами на высоких каблуках, но Реба справляется с заданием безукоризненно, потом делает ещё одну проходку и возвращается к команде стилистов и визажистов.