Потерянного не вернуть

— Шинки! — Гаара был уверен, что выкрикнул имя сына. На самом деле же он едва слышно произнёс его. Тем не менее, взор возрождённого сместился туда, откуда донёсся звук. Не меньше минуты парень смотрел на мужчину то ли не видя его, то ли не в состоянии сфокусировать взгляд. — Шинки, это я... — голос учёного предательски дрогнул. Застенчивая радость успеха, едва успевшая пригреть его сердце, отступила, сменившись ужасом понимания, что у мальчика может быть амнезия. Не говоря о том, что, чисто теоретически, он мог умереть снова: то есть его мозг мог функционировать совсем не так, как надо. — Ты помнишь меня?.. Я твой... — видя, как пошевелились бледные губы, профессор замолчал, широко распахнутыми глазами всматриваясь в лицо юноши. "Отец", — в надежде на лучшее, Гаара убедил сам себя, что именно в это слово сложились движения уст сына. Затаив дыхание, он продолжал смотреть на Шинки. — "Пожалуйста, вспомни меня..." — умолял бирюзовый взгляд. — "Прошу тебя, сынок". — Отец?.. — оживлённый произнёс это так чётко, столь громко и хлёстко слово прозвучало в шершавой тишине лаборатории, что учёного передёрнуло. — Шинки... — горько-сладкие слёзы, не показывающиеся последние три года, пролились на бледные щёки, вслед за собой поднимая всё то, что до сих пор удерживалось глубоко внутри души. — Шинки! — протянув дрожащие руки, он обнял голову юноши. — Я так рад... С возвращением... Я так скучал по тебе! Столь многое произошло... Я так... так виноват перед тобой, Шинки... Так виноват, — мужчина зажмурился, чувствуя, как дрожь охватывает уже всё тело. Слёзы продолжали течь, капая на воротник чёрной рубашки, красный приспущенный галстук, рукава окровавленного халата, простынь, покрывающую лабораторный стол. — Мне нет прощения. Я не заслуживаю его... Но... — Гаара открыл глаза, с надеждой посмотрел на сына. — Может быть ты дашь мне ещё один шанс? Я сделаю всё. Всё, что ты захочешь. Только не оставляй меня больше одного, сынок... я не вынесу... просто не вынесу, если потеряю тебя ещё раз... Парень пошевелился. Едва заметно нахмурился, сместил взгляд. — Да, шнуры тебе мешают, конечно, — сознание не без радости отметило эту слабую мимическую реакцию. — Подожди, я сейчас уберу их. Рукавом стерев слёзы, учёный потянулся к высоковольтным кабелям. Чуть крутанул их, освобождая из зажимов. С влажно-металлическим хлюпом те отлетели от отверстий в теле и повисли в стороне. Возрождённый тем временем уставился на свою обнажённую грудь. По спине Гаары в очередной раз пробежал холодок. Впервые за всё время он подумал, каким шоком для очнувшегося сына сейчас станет состояние его тела. Всё в шрамах, трупно-фиолетовых заплатках, с искусственным глазом и набором неживых, пусть и абсолютно жизнеспособных, органов. — Шинки, это... — прежде, чем снова начать извиняться, учёный осознал, что есть более важная вещь, о которой следует узнать. — Как ты себя чувствуешь, сынок? Болит что-нибудь?.. — в который раз запнувшись, тихо, но чётко добавил: — Ты... чувствуешь хоть что-нибудь? Парень не ответил. Вдоволь насмотревшись на грудь, он теперь изучал левую руку. Мышцы на лице снова дрогнули, так и не сложившись в какую-то определённую эмоцию, когда возрождённый попытался приподнять кисть и сжать её в кулак. Пальцы с задержкой отозвались, как в замедленной съёмке перекрывая собой ладонь. "Это результат недавнего присоединения мозга или же атрофии мышц?" — лихорадочно рассуждал профессор, следя за действиями сына. — "Хотя всё это время я поддерживал определённое напряжение, да и за активацию всех тканей отвечали нанороботы. Должны были отвечать". Крепкий кулак не получился, но это, судя по дальнейшим действиям, не расстроило Шинки — развернув обе ладони плашмя и упершись ими о стол, он попытался встать. — Пока для тебя это будет сложновато, — Гаара наклонился и, обняв мальчика за плечи, помог ему подняться. Тот, почувствовав прикосновение, замер, словно решая, принимать помощь или нет. Но отец был настойчив, да и оказывать сопротивление, юноша, очевидно, не собирался. — Вот так, не торопись, времени у тебя всё, что захочешь. Спускай ноги на пол. — Когда пальцы коснулись кафеля, мужчина увидел слабую реакцию правого глаза. — Тебе больно? — он помолчал, смотря на то, как возрождённый устанавливает обе ступни. — Или холодно? Шинки ничего не сказал, но разноцветный взгляд, направленный на отца, позволил учёному сделать вывод, что второе. — Конечно, здесь не жарко, — профессор слабо улыбнулся. Когда сын сел более-менее прямо, он рискнул отпустить руки, чтобы стянуть с плеч халат. — Он, конечно весь в... — "крови" мужчина инстинктивно проглотил, — но чистый, на самом деле. Розоватая, вся в кривых швах, ткань упорно не желала сползать по атласной рубашке — сказывалась дрожь. Пока Гаара разбирался с халатом, сын подался вперёд и сполз на пол по опорам стола. — Шинки... — наконец раздевшись, профессор накинул ткань на плечи своего мальчика, принялся растирать. — Я могу принести что-нибудь потеплее. "Но боюсь тебя здесь оставлять одного", — так и застряло в горле. Слёзы снова подобрались, заполняя уголки глаз. Мужчина обнял возрождённого, бормоча, как он скучал, пытаясь согреть собственным слабым телом. Шинки молчал. Его некогда изумрудный, теперь мутный, болотно-зелёный глаз на пару с красным искусственным взглядом упёрся в блёклое отражение в стеклянных дверцах шкафа напротив. Швы, отделяющие пепельно-серую кожу от блёкло-фиолетовой были аккуратными, манерными, местами в красных пятнах из-за просачивающейся кровяной жидкости. Парень моргнул. Снова создав опору из рук, он чуть наклонился, пытаясь встать. Отец, увидев это, нехотя отстранился, подхватил под мышки и потянул вверх. Выпрямившись, возрождённый медленно повернул голову, смотря на учёного — губы по-прежнему были сомкнуты в тонкую фиолетово-розовую полоску. Но профессор понял. — Хорошо, я буду рядом, — произнёс он и отпустил руки, до сих пор придерживающие сына. Юноша пошатнулся. Чуть сильнее расставил ноги. Его движения, до сих пор слишком размеренные, недостаточно быстрые, чтобы соблюдать равновесие, постепенно обретали чёткость, хотя оставались плавными, слишком плывущими для живого человека. Он сделал шаг. Второй. Третий. Гаара шёл чуть поодаль, каждый раз вздёргивая ладони, когда Шинки слишком заваливался на бок. Будь он слегка более безумен, сравнивал бы сейчас этот поход с первыми шагами младенца. Но профессор сосредоточился совсем на другом — следя за тем, чтобы мальчик не упал, он лихорадочно оценивал состояние мышц и двигательных функций в целом. Дойдя до шкафа, парень остановился. Разноцветный взгляд, лишённый эмоций, но, даже так, напрашивающийся на звание "критического", окинул старо-новое тело с головы до ног. — Прости, — нервно сглотнув, пробормотал вставший рядом Гаара. — Это всё, что я смог сделать. Авария... знаешь, она была ужасной... хотя, о чём это я, ты явно знаешь это лучше меня... Сын не стал дослушивать — да и слушал ли он вообще? — перестав всматриваться в отражение, возрождённый отдал своё внимание одному из лабораторных столов. Со стулом и дополнительной лампой, несколькими стопками бумаг, да предметными стёклами рядом с микроскопом. Пошатнувшись повернулся и направился в его сторону. — Шинки? Что такое? Ты что-то хочешь? Вскоре профессор выяснил, что его догадка оказалась верной — добравшись до своей цели, парень потянулся к белой кружке (с яркими цветными звёздочками и забавным медведем у ручки — её отцу в подарок сын выбрал, когда ему было семь). — Пить? Слегка скрюченные, наполовину перекроенные из-за поломанных в аварии костей, пальцы правой руки неловко подцепили предмет. Бокал накренился и, упав на бок, едва не соскользнул со стола — подоспевший учёный схватил его на самом краю. — Тут закончилось, — мужчина кинул быстрый взгляд на графин, стоявший чуть дальше — тот тоже был пуст. — Подожди минутку, — отпустив кружку на центр стола, Гаара осторожно коснулся сына. — Присядь. Сейчас принесу. К болезненной радости светила науки, в этот раз его творение послушалось — окинув ничего не выражающим взглядом стол, юноша шагнул вперёд и грузно опустился на стул, зашуршав халатом. — Молодец. Отлично. Я быстро, — мужчина сначала схватил маленькую ёмкость, затем опомнился и взял ту, что побольше. — Пару минут. Спотыкающимся, частым шагом добрался до двери, повернул замок. Распахнул дверь, удержал себя от привычки закрыть её на ключ сразу же, и, снова бросив "я быстро", исчез в ярком свете коридора. Шинки не провожал его взглядом — он продолжал смотреть на кружку. Голубой огонёк в красном глазе мерно подмигивал, словно отмеряя движение секундной стрелки. Вращающейся назад. Возвращаясь в лабораторию с полным графином воды, Гаара больше всего боялся того, что не найдёт на стуле сына. Нет, не того, что мальчик решил прогуляться по дому, плутая в тёмных мудрёно-перекликающихся коридорах, а того, что его тело всё так же недвижимо лежит на операционном столе, подключенное кабелями к высоковольтной аппаратуре, с помещённым туда, теперь медленно погибающим, мозгом. Дверь была приоткрыта и, до сих пор шедший максимально быстро, профессор затормозил, с ужасом смотря на ключ, торчащий в замочной скважине. "Мне не приснилось", — подбодрил он себя. — "Шинки, действительно ожил". Движением плеча сбросив накатившее оцепенение, мужчина шагнул к проёму, заглянул внутрь. Облегчённо выдохнул. Сын сидел там же, где был в момент, когда учёный уходил. Единственным изменением, произошедшим за пятиминутное отсутствие, стало то, что юноша пододвинул к себе отставленный отцовский бокал. Он стоял теперь достаточно далеко от края, но возрождённый держался за него обеими руками. — Вот вода, — самым ласковым тоном, на который только был способен в той ситуации, произнёс Гаара, приблизившись. — Твой любимый чай я заварю попозже — сейчас не хотел оставлять тебя одного надолго. Вместо ответа разноцветный взгляд сместился на ёмкость в руках мужчины. Пальцы юноши пошевелились, плотнее оплетая небольшой фарфоровый предмет. Заполнив кружку чуть больше, чем наполовину, профессор опустил графин на прежнее место. — Только не торопись. Сын пил жадно — треть пролилась, заливая заплатанную грудь и шею, стекая мокрыми каплями по подбородку, брызнув на топорщащийся воротник халата. Учёный, смотря на это, глупо-грустно улыбался. Его мальчик пил. Пил! Опустив бокал на стол, Шинки содрогнулся всем телом, согнулся. Мужчина тут же растерял призрачную радость — неужели организм отвергает воду? Спустя пару секунд из горла юноши долетел хриплый кашель. — Поперхнулся? — осторожно похлопав сына по спине, профессор потянулся за бумажными полотенцами, помог ему утереться. Затем опустился на корточки. Когда оживлённый стал дышать ровнее, прикоснулся к подкаченному, пересечённому швом прессу. — Тут не болит? Взгляд возрождённого, переведённый на отца, в едва различимой степени выражал удивление, которое Гаара, обеспокоенный состоянием своего мальчика, не заметил. Парень моргнул. — Это хорошо. А есть не хочешь? Молчание. Тихо вздрогнув, Шинки потянулся руками к верху халата, сильнее натягивая его себе на плечи. — Холодно, верно, — мужчина осмотрелся. Лаборатория, ярко освещённая, заставленная аппаратурой, инструментами для работы с костьми и внутренностями, была совсем неподходящим местом для воссоединения семьи. — Так, — он поднялся протянул вперёд ладони, призывая то же сделать юношу. — Пойдём. Оденем тебя, умоем. За выносливость не беспокойся, торопиться некуда — я помогу тебе дойти. Тёмноволосый остался сидеть на месте. — Ну же, сын, поднимайся. Однако выходить из лаборатории Шинки наотрез отказался — Гаара уговаривал его, тянул за руку, подталкивал со спины — всё было бесполезно. Единственное, чего мужчина смог добиться, так это того, чтобы парень оставил стул. Когда же дело коснулось движения в направлении двери, оживлённый упёрся, в конце концов вернувшись к операционному столу со свисающими рядом кабелями. — Но сын, здесь невозможно находиться. Пойдём к тебе в комнату, — продолжал настаивать учёный. — Или, хотя бы, в гостиную. Парень лишь моргнул. После того единственного "отец" он больше не произнёс ни слова — это молчание так вымораживало, что профессор периодически задумывался, а не галлюцинация ли тогда была у него. Впрочем, он ещё не настолько поехал, чтобы верить в такие предположения. — Не пойдёшь? — Шинки снова моргнул. Отец окинул его грустным взглядом. — Хорошо. Я принесу одежду сюда. Повторный уход дался мужчине гораздо легче — на него он потратил не меньше получаса, поскольку решил прихватить и матрас с одеялом на случай, если не удастся справиться с упрямством оживлённого на сегодня. Вернувшись он обнаружил, что сын не стоит — сидит на полу, ещё плотнее завернувшись в расшитый кривыми стежками халат. — Встань, пожалуйста. Я не хочу, чтобы ты простыл, — устало-тепло произнёс Гаара. — "Конечно, с нанороботами это вряд ли возможно... но лучше перестраховаться". Секунд двадцать парень не реагировал — затем его левая рука ухватилась за край стола. Спустя минуту он поднялся. "Надеюсь эта заторможенность со временем пройдёт", — кивнув своему мальчику, отец принялся расправлять принесённое на столе. — "К этому можно привыкнуть, но смотрится немного зловеще". Сам внешний вид юноши внушал бы постороннему больший ужас, чем медлительность, однако учёный так долго наблюдал эти швы и контраст серого с фиолетовым, что для него это тело стало привычным. А вот движения — такие гибкие и холодные, в контрасте с прежней резкостью, размашистостью и угловатостью, что всегда были присущи молодому человеку — вызывали скребущее чувство несоответствия, неправильности. — Оденемся? — всё так же растягивая губы в ласковой улыбке, предложил мужчина. Помог снять халат и потянулся было к тёплой пижаме, когда заметил, что парень ухватился за край рубашки. — Но в ней ты не согреешься... — только когда Шинки упрямо потянул на себя элемент одежды, Гаара допустил мысль, что его мальчику было не столько холодно сколько... — "Стыдно?" С верхом, в отличие от низа, парень справился сам: минут десять он пытался застегнуть пуговицы, часто промахивался, но отец был терпелив и просто стоял в стороне, наблюдая, да выдавая иногда поддерживающие комментарии. Надеть брюки возрождённый сам не смог — после нескольких почти-падений он позволил отцу натянуть их на себя. — Лучше? Кивнув, парень забрался на стол и, накрывшись покрывалом, закрыл глаза. — Шинки? — через паузу, далеко не сразу осознав то, что сделал юноша, несмотря на свою медлительность, обронил отец. — А как же... — "я" он так выдавить и не смог — слишком это было эгоистично после всего того, что произошло между ними в день аварии. Да, поговорить с сыном, по крайней мере сегодня — не выйдет. — Но я так хотел побыть с тобой рядом... Рассеянным движением растрепав идеальную причёску, Гаара опустился на стул. Осмотрел своего мальчика: снова лежащего на всё том же операционном столе, что и предыдущие три года, но теперь иного. Живого. "Живого ли?" — помотав головой, профессор прогнал мрачные мысли, встал. Обвёл бирюзовым, уставшим, впервые за долгое время не лихорадочно светящимся, взглядом лабораторию. — "Уберусь, пожалуй". Мужчина периодически наводил здесь порядок — сказывалась въевшаяся подкорку любовь к чистоте и опрятности, но сейчас он планировал убрать с глаз долой те предметы, которые были ему больше не нужны: искусственные органы, свёрла, нитки, ёмкости для иных запасных частей тела. И начал он с проводов. Шинки спал. Или мастерски делал вид, что спит — сколько бы раз Гаара не ронял предметы, какой бы лёгкий шум или невообразимый грохот они не воспроизводили, сын в лучшем случае переворачивался с одного бока на другой, всё так же держа глаза закрытыми. "Наверное, он всё ещё на меня обижен", — размышлял учёный, раскладывая листы на том самом столе, за которым не так давно сидел возрождённый. — "Что немудрено. Ведь для него, если верить расчётам, прошла лишь пара десятков минут, в лучшем случае — часов, с нашей ссоры. Возможно, он даже не помнит того, что разбился", — плечи мужчины вздрогнули. — "И хорошо бы... даже имея такое тело, мой мальчик сейчас жив. Жив". Часы показывали пять утра, когда он закончил приводить помещение в порядок. Возвращения Дона Гаара не ожидал — накануне помощник взял трёхдневный отпуск, чтобы отдохнуть с семьёй на побережье. Это было главной из причин, почему отец занялся финальными пробами именно вчера. И единственным, кто мог неожиданно появиться на пороге пустующего поместья, оставался Шикамару. "Впрочем, будет хорошо, если он приедет", — со вздохом Гаара задвинул стул и направился к выходу — что-то подсказывало ему, что мальчик не желал, чтобы мужчина оставался с ним с ночевкой. — "Расскажу всё и познакомлю с Шинки... снова". Он не знал, почему при мысли о зяте и его встрече с оживлённым сыном сознание выдало именно это слово. Но разум, и без того измученный переживаниями и провалами за последние года не стал воспринимать это как критическую ошибку". — Шинки жив — вот единственное, что действительно важно. Дойдя до своей комнаты, учёный стянул с шеи галстук, расстегнул манжеты и рухнул на кровать — сил переодеваться не было. — Шинки, — прошептал он, соскальзывая в сон. — Мой сынок. Мой любимый, единственный сын. Проснулся Гаара значительно позже полудня. Возможно, профессор проспал бы дольше, да желудок, привыкший получать питательные элементы из внешней среды в определённое время, возмущённо сводило — из-за ночных событий светило науки пропустил целых три приёма пищи. — Шинки! — подскочил он с кровати, придя в себя. Едва не споткнулся о валяющийся в ногах галстук и, отшвырнув его, выбежал в коридор. Почти бросился в сторону лаборатории, как обратил внимание на приоткрытую дверь в спальню сына. "Не может!.." — с бешено колотящимся сердцем учёный приблизился к проёму и толкнул полотно. — Сын? — с опаской заглянул внутрь и обнаружил лишь пустую кровать, да раскрытый вещевой шкаф. — Ах, да, конечно... Просыпающееся сознание с заторможенностью возрождённого напомнило мужчине, что он сам пару часов назад заходил в неё, чтобы забрать матрас и одежду. Грустно хмыкнув под нос, Гаара гораздо спокойнее побрёл в гостиную. Остановился, дойдя до камина. — Он ведь голодный, как и я... — расценив, что появление в лаборатории с подносом еды будет более привлекательно, чем вбегание в растрёпанном виде, учёный заставил себя повернуть на кухню. — К тому же, я обещал ему чай. Да. "Эрл грэй*" — Шинки всегда любил его. Ещё с детства. Заварив напиток по всем правилам, профессор так же приготовил полдюжины бутербродов, положил миску свежих фруктов (Дон всегда следил за тем, чтобы холодильник не пустовал) и, расставив всё на подносе, отправился к сыну. Возрождённый не спал. — Доброе утро, сынок, — тепло поздоровался мужчина, входя. — Надеюсь, ты не слишком проголодался. Я тут приготовил нам кое-что... Гаара замолчал, непонимающе смотря вперёд. Нет, его Шинки не валялся бездушной куклой где-нибудь на полу, не бушевал в помещении, разнося предметы — он спокойно, повернувшись к выходу спиной, сидел на своей импровизированной постели и чем-то занимался. Смутил профессора его вид: на юноше была всё та же рубашка, что они надели ночью, но теперь разодранная в клочья. Точнее — вся в хаотичных разрезах, больших и маленьких дырках, лишённая части рукавов и низа. — Шинки? — снова позвал мужчина, делая несколько неуверенных шагов внутрь. Сын не отозвался — возможно не услышал. Поставив поднос на ближайший стол, учёный приблизился к мальчику. Пока он обходил возрождённого, то заметил, что с брюками та же история — они превратились в лохмотья. Вслед за удивлением профессора посетила мысль, что, чем бы оживлённый не сделал эти надрезы, он занимался этим не снимая одежды а, значит, мог пораниться. Это подстегнуло Гаару приблизиться быстрее и внимательно всмотреться в образ. Кровь на рубашке была — но мелкими пятнышками, в нескольких местах, где, по неведомой учёному причине, ещё до помещения мозга в тело, кровоточили швы. Облегчённо вздохнув, профессор обошёл стол и замер напротив сына. Шинки методично уничтожал целостность пижамы. — Сын? Операционные ножницы, в очередной раз сомкнувшись, замерли. Парень медленно поднял голову. Едва заметно прищурился, среагировав на яркий свет верхних ламп. — Отец? Лицо Гаары осветила такая улыбка, что на пару мгновений он стал собой прежним — гордым отцом любимого и любящего сына, живым, бодрым, абсолютно здоровым. Даже несмотря на выбор, сделанный юношей. — Да, я — твой отец, — учёный приблизился. Медленно, внимательно следя за реакцией, положил свои ладони поверх рук мальчика. — Скажи, зачем ты это делаешь? Возрождённый не ответил. Чуть приоткрыв ножницы, он потащил их на себя, поднял, приблизил к лицу профессора. Страха не было. Совсем. В тот момент в сознании Гаары промелькнула лишь мысль, что, если Шинки сейчас воткнёт эти ножницы, которыми мужчина сам не раз вскрывал тело парня, в его горло, он не станет сопротивляться — тихо умрёт от потери крови, потратив последние силы на то, чтобы не зажимать рану рукой, да найдёт мужество прошептать, прокричать сыну, что он его очень-очень любит. Однако юноша ничего подобного не планировал. Через паузу профессор понял — он всего лишь протягивает предмет ему. Разноцветный взгляд, направленный на учёного, имел странно-знакомый оттенок, но отец, сколько ни старался, не мог вспомнить, что он означает. — Ох, нет, я не ругаю тебя, что ты! — мужчина отстранился, судя по морганию сына — слишком резко. — Это твоя пижама, ты можешь делать с ней всё, что хочешь. Шикни отпустил руку. Медленно накрыл ножницы второй. Сместил взгляд в сторону. "Он меня, определённо, понимает. Но почему не говорит?" — раздосадованный, Гаара посмотрел туда же, куда теперь смотрел сын. — Это же... — и снова на его лице проступила тень удивления. Рядом с оживлённым, в отличие от его собственной одежды совсем не тронутый, лежал порозовевший от крови халат. "Я ведь выкинул его в мусорное ведро перед тем, как уйти", — учёный знал, что память его может подводить, но не в данном случае. Всё, произошедшее этой ночью, он помнил предельно чётко. — "Он достал его? Но зачем?" — Шинки? Сын не пошевелился. — Знаешь, эту вещь не стоит оставлять. Слишком много дурных воспоминаний, — произнося это, Гаара намеренно медленно тянулся к халату, в то время как его бирюзовый взгляд не отрывался от лица сына. — Я думаю сжечь её. Вскоре после того, как ладонь отца появилась в поле зрения возрождённого, левый глаз слегка дёрнулся. "Он попытался нахмуриться?" — стоило профессору ухватиться за рукав и потащить вещь на себя — всё так же не спеша, чтобы сын успевал отследить движения, как подрагивание повторилось. То, что произошло дальше, поразило мужчину куда сильнее, чем изодранная в лоскуты одежда и произнесённое дважды "отец". Стоило халату полностью оказаться в руках учёного, а мужчине — сделать шаг в сторону двери — Шинки взвыл. Да, звук, вырвавшийся из горла оживлённого, был именно недовольным, жалобно-горестным воем. Остолбенев, Гаара едва не выронил вещицу — он так и стоял недвижимо, пока, постепенно стихая, сын не отобрал у него халат и не прижал к себе. Когда юноша замолчал, профессор ещё не скоро отошёл от шока. Переведя взгляд с парня на обронённые ножницы и пижаму, затем на свои подрагивающие руки, и снова на мальчика, Гаара нервно дёрнул губой. — Хорошо. Оставим. Немного покомкав халат, Шинки вернул его на прежнее место. Бережно, насколько это было допустимо в его состоянии, расправил. "Он так относится к нему, потому что я им накрывал? Или...", — какие ещё были варианты, мужчина, откровенно говоря, не представлял. — "Ладно. Он ему понравился. Трогать не буду". Мотнув головой, отец снова улыбнулся: — Есть хочешь? Юноша повернулся к нему. Никакого участия в этом серо-фиолетовом лице профессор не заметил. Парень даже веки в этот раз не сомкнул. Но учёный решил, что это — утверждение. — Вот и отлично, — весьма бодро обогнув стол, Гаара взял поднос и вернулся. — Не возражаешь? — он взглядом указал на свободное место на матрасе. Шинки сел чуть прямее, смотря на еду. — Спасибо. Облегчённо вздохнув, отец аккуратно поставил поднос сыну на колени, сел рядом, переставил посуду к себе. — Вот держи, — взяв кружку (под чёрный мрамор, любимый бокал сына) с ароматным напитком, мужчина протянул его юноше. Тот принял. И, как и накануне ночью, часть пролив на себя, принялся пить. Поздний завтрак, по мнению Гаары, удался на славу: его сын не только осушил три бокала чая, но и съел три из четырёх приготовленных для него бутербродов. Жевал юноша медленно, как больной, перенёсший множество операций и впервые за долгое время нашедший в себе силы съесть что-нибудь относительно твёрдое, но глотал уверенно. На 80% искусственный организм, несмотря на все опасения учёного, принял пищу — даже через два часа парня не тошнило, да и не выказывал он никакого беспокойства своим внутренним состоянием. Недовольство вызывало другое — Шинки не собирался покидать лабораторию. Очередная попытка уговорить его выйти провалилась. Новая одежда, принесённая из комнаты, подверглась тем же изменениям, что и рубашка с брюками: стоило Гааре отлучиться, как парень добрался до ножниц и стал снова превращать целостную ткань в рваное решето. Отец признал поражение и виновато улыбнулся когда сын, которого во второй раз застали за тем же занятием, снова протянул ему ножницы. — Да всё в порядке, правда, — бормотал он, осторожно касаясь волос мальчика. К тактильному контакту оживлённый относился спокойно: позволял себя трогать, протирать швы, проверять реакцию глаз и колена, сгибать пальцы. Профессора он прекрасно слышал и понимал, однако далеко не всегда слушался. И не говорил. Губы парня иногда размыкались, но из них не выходило даже громкого вдоха. Провоцировать сына на ещё один душераздирающий вой Гаара не хотел, так что полагал, что ему стоит смириться с единственным "отец". "По крайней мере — пока", — мысленно утешал себя мужчина, укладываясь спать. В том, что возрождённый отказывался покидать помещение, в котором и без того "провёл" последние три года, был определённый плюс: так не придётся отказываться от услуг Дона резко, без объяснения причины. "Но, всё же, почему так?" Назойливое, раздражающее объяснение, крутилось в снова воспалившемся мозге. И учёный продолжал его отметать. Каким-то образом парень знал, чувствовал, что чужой в этом мире и лаборатория, в которой он был создан — единственное возможное место обитания. "Хотя, есть ещё один вариант", — этот был чуть помягче в своей характеристике, но не менее печальным. — "Он стыдится своего тела и не хочет показываться не перед кем". Насколько каждое из предположений было верным, профессор мог только гадать. На третий день отсутствия Дона, в поместье приехал Шикамару. Гаара, к своей чести, нисколько не удивился внезапному визиту мужчины: беспокойство зятя легко было понять. — Отлично выглядишь, — не без удивления констатировал Нара, выплёвывая сигарету. — Что же за чудодейственный там у тебя такой эксперимент? Шурин осмотрел его подозрительно-оценивающе, решая, раскрывать тайну сейчас, позже, или же так и оставить в шкафу. Вздохнул: — Всё же, мы — семья. Пойдём. Только приготовься к большому шоку. — Да что меня может удивить? — они зашли в дом, пересекли гостиную. — Слушай, если это такой большой секрет для научного сообщества, — посмеивался он, пока профессор вёл его по коридору, — может не стоит показывать его мне? А то я, знаешь ли, не то, чтобы сведущ во всём э-этом... Лицо Шикамару не побледнело. Оно стало совершенно белым. Даже из тёмно-карих глаз пропала тень, на пару мгновений превратив их в жёлтые. — Однако... — коротко сорвалось со ставших резко-голубыми губ. Шинки, до сих пор занятый разрезанием очередной рубашки — отец принёс ему новую порцию одежды, чтобы хоть чем-то занять возрождённого — поднял голову. Появление нового человека, несмотря на отсутствие эмоций на лице, ему явно не пришлось по душе: выронив ножницы с тканью, он медленно поднялся. Неловко ступил на пол и, обогнув стол, спрятался за ним. — Шинки, не надо бояться, — Гаара скользнул мимо окаменевшего родственника, уверенным шагом приблизился к сыну. — Это же твой дядя. Шикамару. — Ш-шинки? — цвет постепенно возвращался к лицу Нара. Ухватившись за косяк, мужчина спасся от падения, продолжая во все глаза смотреть туда, где только что увидел призрака... нет, зомби? Франкенштейна? — Не упрямься, сын. Ему можно доверять. Ты сам это знаешь. Вместо ответа парень стащил со своего лежбища отцовский халат и прижал его к себе. — Не выйдешь? Тишина в ответ напугала психолога едва ли не больше, чем сам вид племянника, которого он уже три года как считал мёртвым. — Хорошо, мы уйдём, — профессор наклонился и погладил волосы оживлённого. — Продолжай заниматься своими делами. Горько вздохнув, светило науки вернулся к гостю, подцепил его под локоть и потащил обратно в гостиную. Нара, которого почти довели до выхода из коридора, отошёл от шока. Вырвался. Прижал шурина к стенке. — Гаара! Что... Что это... — "такое" волной разбилось о руку, приложенную к губам зятя. — Не кричи, Шикамару, — со спокойной, хладнокровной укоризной в привычно-бархатном тоне произнёс учёный. — Он же напугается ещё больше. Нара вдохнул поглубже, чтобы продолжить кричать. Передумал. Отпустил мужчину. Мотнул головой на виднеющийся диван. И бросил коротко, властно: — Объясняй. — Именно это я и хотел сделать, — отец оживлённого первым перешагнул порог. — Это надолго. Может, чаю? Беседа, больше похожая, впрочем, на монолог Гаары, длилась около трёх часов. Мужчина рассказал Нара всё: от того, как впервые решил не хоронить мальчика до того, как начал снова собирать его, почти с нуля, по крупице. Как терпел неудачи, изнывал от одиночества, сходил с ума от боли и чувства вины. Его рассказ тёк достаточно плавно, лишь иногда срываясь в лихорадочные объяснения, сбивчивые перечисления терминов, да махания руками, так несвойственными профессору Гааре которого Шикамару, как ему казалось, неплохо знал. — Нанороботы — настоящее чудо, — доверительно сообщил родственнику учёный, приближаясь к моменту оживления. — Хотя жаль, очень жаль, что они превратили внешний вид Шинки в такое. Ненужные подробности Нара слушал, откладывал в памяти, но сейчас бы воспроизвести не мог — он анализировал состояние шурина. "Сумасшедший? Скорее всего. Опасен? Нет, если не трогать его сына", — холодок пробежал по согнутой, вдавленной в подушки дивана спине Нара. — "Оживлённого. Я совсем не уверен, что это Шинки... точнее, выглядит-то он как Шинки... но эта реакция, движенья..." — психолог отмахнулся от вводящих в оцепенение воспоминаний, стараясь снова сосредоточиться на сидящем рядом мужчине. — "Какое ему нужно лечение? Да и нужно ли теперь, если он уже, что хотел, сделал?" — Ты считаешь меня безумцем? — закончив рассказ, через паузу поинтересовался профессор. — Нормальный человек другого вернуть к жизни через три года после смерти не способен, — парировал Шикамару. — Я не мог по-другому. Нара встретился с ним взглядом. Мужчина понимал, что он пошёл против природы, морали, этики, научного сообщества и законов вселенной. Но... "Да. Он не мог иначе. Я должен был догадаться", — достав пачку, психолог сунул сигарету в зубы. Сжал её зубами так, что почувствовал фильтр. Скривился. — Спасибо, что рассказал. Я ценю это, — он поднялся. — Но над тем, что мне с этим знанием делать дальше, мне надо подумать. — Я не отдам его, Шика. Голос, обычно спокойный, мягкий, взволнованный, если Гаара говорил о науке, наполнился холодом и сталью. — Он всё, что у меня есть. — Я знаю, — Нара не стал добавлять, что рассказывать никому о племяннике он не собирается. Но ему, действительно, нужно было время. Коротко попрощавшись, зять ушёл. Дон больше в поместье не вернулся.