Потерянного не вернуть

— Почему?! — с громким хлопком опустив дрожащие ладони на стол, выкрикнул Гаара. Одно из мелких свёрл подпрыгнуло и, оставляя за собой алые следы, покатилось к краю. С жалобным металлическим звоном упало на пол и, сделав пару кругов, замерло. — Я же сделал всё правильно, почему?! Схватив листы с результатами анализов, мятые, все в разводах и кровавых отпечатках — такие документы прежний учёный никогда бы не взял в руки, слишком любил чистоту и аккуратность — мужчина в очередной раз принялся вчитываться в текст. Бирюзовые глаза, уже не стеклянные, теперь наполненные лихорадочным светом безумства и одержимости, стремительно метались от одного края к другому, пока не добрались до конца. — Должны быть совместимы, но нет, — прошипел Гаара, сминая и выкидывая бумагу прочь. Передёрнув плечами, он выпрямился и, развернувшись на каблуках, приблизился к центральному операционному столу. — Не беспокойся Шинки, я верну тебя, — с чувством погладив волосы мёртвого сына, учёный ласково улыбнулся. — Просто подожди. Смотреть на труп теперь было гораздо приятнее — ему понадобилось три месяца и дюжина операций, но профессор смог восстановить лицо: теперь левая сторона отличалось от правой лишь более светлой, розоватой, как у младенца кожей, но в точности повторяла то, что было до аварии. — Ты у меня такой красивый, — он опустил руку на плечо юноше, перевёл взгляд ниже. Грудная клетка, ранее проломленная и обгоревшая, теперь тоже была восстановлена, но вскрыта для удобства проведения новых операций. Небьющееся сердце Гаара давно извлёк — теперь, вместо естественного насоса был искусственный и из тела мальчика выходило бесчисленное количество трубок. — И новый мотор для тебя в пути, — снова посмотрев на лицо Шинки, отец трепетно погладил его щёку. — Хотя из-за того, что его задерживают, придётся ещё несколько органов заменить. А то старые уже бесполезны. Вздохнув, он устало потёр глаза под очками и, развернувшись, направился прочь. Выкинул перчатки в стоящее у выхода ведро, выключил свет, оставив мерцать лишь приборы, закрыл дверь. Медленно идя по яркому коридору, стянул с плеч халат — уже давно не белый, а розоватый, с несколькими запёкшимися пятнами крови на рукавах — повесил его в специальный шкаф, как и лабораторию, запер его на ключ. Когда мужчина появился в гостиной, его внешний вид болезненно напоминал профессора Гаару до аварии, унёсшей жизнь любимого сына. Волосы по-прежнему идеально уложены, дорогой костюм опрятен и чист, серебряные, с чёрным кожаным ремешком часы поблёскивали на левом запястье. Привычную бледность красивого лица не портили, скорее дополняли синяки под глазами, которые более всего остального говорили о том, что мужчина далеко не в порядке. — Профессор, — в проёме, ведущем на кухню, появился светловолосый мужчина лет тридцати на вид, с простоватым лицом и в белом фартуке поверх тёмной униформы. — Ваш ужин готов. — Спасибо, Дон, уже иду, — тихо отозвался учёный, ненадолго остановившись возле догорающего камина. Рядом с бронзовыми часами стояла семейная фотография: улыбающийся аловолосый мужчина обнимал за плечи смеющегося ребёнка лет четырнадцати. Как же они были счастливы тогда — вдвоём. Тонкие губы Гаары вздрогнули. Он и только он был виноват в том, что его ребёнок погиб так рано, так глупо, так ужасно. Побори мужчина своё упрямство, признай волю обожаемого и единственного мальчика, сдержи своё обещание поехать на тот столь важный для сына выпускной, ему не пришлось бы сейчас ломать голову над тем, как оживить безвременно ушедшего. Кромсать бесценное тело, окуная руки в давно застывшую плоть, перебирать донорские органы и искусственные части тела... пришивать, переливать, подгонять, снова выкидывать записи и начинать всё с начала. "Я не сдамся, сколько бы времени не прошло", — с трудом отведя взгляд от снимка, Гаара зашагал на кухню. Аппетит у него был хороший — ел профессор всё, что готовил помощник, и Шикамару, получавший еженедельные отчёты, радовался, что шурин не сдался печали. Но муж почившей сестры даже не догадывался, по какой причине Гаара поддерживает внешний лоск и не оставляет даже крошки на тарелке. Чтобы вернуть сына, учёному нужны были силы. Вот он и ел, придерживаясь установленного графика, хотя совершенно не чувствовал вкуса. Чтобы иметь возможность продолжать работу над оживлением, ему необходимы были средства и связи. По этой причине он не оставил своих предыдущих исследований, проводя их в лихорадочном, но, на удивление, продуктивном темпе. Мозг профессора, охваченный яростным желанием любой ценой исправить собственную ошибку, безостановочно работал, выдавая идеи одну за другой. Переходя от научной фантастики к мистике, и, постепенно, ужасам средневековья. "Я должен его спасти. Обязан", — твердил Гаара каждый раз, надевая окровавленный халат. В лабораторию, где лежало тело Шинки, никто, кроме него, не имел доступа. О том, что на кладбище закопан пустой гроб — знал только медленно сходящий с ума отец. В том, как уже сейчас устроенно тело погибшего мальчика, учёный иногда сомневался сам — некоторые вещи с трупом он делал в полузабытье, ночью, в состоянии бесконечного недосыпа и тумана сжимающей сердце боли. Он любил Шинки, как только отец может любить единственного сына — оберегал его, давал всё, что мог. Разве только не время... и внимание после шестнадцати. Гаара корил себя за упрямство. Почему он решил, что мальчик пойдёт по его стопам? Да, юноша был способным, он хорошо разбирался как в естественных, так и в гуманитарных науках, но было глупо пытаться навязать свою волю теми холодными отношениями, что сложились у них за последние пять лет. Шинки имел полное право сам распоряжаться собой, зачем было демонстрировать свою обиду именно так?! Вынырнув из тумана размышлений, профессор обнаружил себя на диване в гостиной, с грязным халатом на коленях и иголкой с чёрной ниткой в руках — он опять наносил подобие швов на порозовевшую от крови ткань. Мужчина осмотрелся. Было за полночь. Дон давно ушёл и в доме Гаара был один. — Как раз время проверить лёгкие, — пробормотав это, учёный зубами оторвал нитку и, накинув халат, зашагал в сторону лаборатории, где он скрывал тело сына. *** Прошёл год. Успехов на горизонте не предвиделось. От того, чтобы рвать на себе волосы из-за постоянных неудач, Гаару останавливало только понимание, что, выдай он себя, мальчика у него заберут. И он больше никогда, никогда не получит к Шинки доступ, потому что его сочтут за сумасшедшего и запрут в психушке. И любящий зять будет первым в списке, кто заломит шурину руки, чтобы одеть смирительную рубашку. — Но это не так, я не сумасшедший, — в очередной раз касаясь волос сына, бормотал профессор. — Может быть я и безумен в своём желании вернуть тебя, но с головой у меня всё в порядке. Синяки под глазами были настолько глубоких фиолетово-бордовых оттенков, что создавалось впечатление, будто Гаара красится специально. Но при свете дня, за аккуратной оправой, на них никто не обращал внимания. Любой мало-мальски знакомый с учёным понимал, что радостно и бодро мужчина, всего двенадцать месяцев назад похоронивший единственного сына, выглядеть не может. К тому же, как и раньше, он появлялся на публике редко. Отчёты об исследованиях отправлял по почте, с Доном виделся по большей части только за едой. Иногда ещё — когда выходил прогуляться в саду за домом. Помощник обо всём докладывал Шикамару, и Нара не докучал визитами, уверенный, что его родственник поправляется. Но, на самом деле, Гааре становилось всё хуже. Приступы отчаянья, вызванные очередным провалом, чередовались с приливами активности, когда сознание генерировало невероятные, раньше казавшиеся абсурдными и недостижимыми, идеи. Иногда, работая над новым органом или зашивая тело сына после очередного вмешательства, мужчина тихо посмеивался, хищно улыбаясь. "В этот раз получится. Да, в этот раз — точно". Только не получалось. Никак. Сердце не запускалось, реакции не текли, мозг не начинал функционировать. "Хорошо, что современная наука позволяет сохранить клетки живыми так долго", — размышлял профессор, в одиночестве сидя в беседке на свежем воздухе. — "А то все мои старания полетели бы насмарку... Хотя слишком часто размораживать мозг я тоже не могу — он начнёт гнить. Да. Сначала я должен убедиться в том, что сердце перенаправляет кровяную жидкость правильно". От мыслей мужчину отвлёк задорный лай, долетевший со стороны ворот. Придав лицу удивлённый вид, Гаара повернулся и стал ждать, кто же стал его гостем. "Кто бы сомневался", — заключил он, увидев человека, вывернувшего из-за дома. По тропинке к беседке шагал Шикамару, держа на длинном поводке золотистого ретривера. Пёс радостно вилял хвостом и, пружинисто подпрыгивая на лапах, бегал от дерева к дереву, обнюхивая новую территорию. — Ну, здравствуй, — грустно улыбнулся Нара, останавливаясь в нескольких шагах от шурина. — День добрый, — профессор кивнул, не вставая. — А ты всё так же. — Жив, — учёный сместил взгляд на животное — собака, продолжая внутренне светиться, нюхала траву, росшую вокруг беседки. — А это зачем? — Это Спарки, терапевтический пёс, — зять опустился на корточки, подозвал четвероногого друга. — Я подумал, что тебе не помешает весёлая компания. — Почему не кошка? — низкий голос скорбящего отца мастерски выдал нотку участия. — Слишком маленькая и своенравная, — Шикамару усмехнулся, теребя шерсть ретривера. — А этот не сбежит. Да и большой, мягкий. Сам попробуй. — С этими словами он подтолкнул пса к хозяину дома. Гаара не шевелился. Просто смотрел. Учитывая то, чем он занимался у себя в лаборатории, произошедшее дальше мужчину нисколько не смутило. Спарки поначалу сокращал расстояние бодро. Но, чем ближе он становился к профессору, тем слабее его тело излучало радость — в первую очередь снизилась скорость движения лап, затем почти остановился хвост. Не дойдя до учёного сантиметров пятнадцать, пёс встал и, высунув язык, отвёл морду в сторону. Лицо психолога вытянулось. — Спарки? Услышав своё имя, собака развернулась и, снова завиляв хвостом, бросилась к Нара. — Что это с тобой? "Не нравится трупный запах, а?" — смерив ретривера холодным бирюзовым взглядом, подумал Гаара. Безразличия и отторжения на лице мужчины Шикамару не увидел — в тот момент он изучал собаку. — Не пойму, что такое. Он обучен общению с людьми и всегда к ним ластиться. Впервые так реагирует. — Быть может, мы не совместимы, — искривив уголки губ в подобии улыбки, учёный поднялся, намереваясь вернуться в дом. — Такое бывает. — Но это очень странно, — Нара хотел предложить оставить собаку на некоторое время, чтобы та привыкла, но, когда мужчина прошёл мимо, Спарки заскулил и спрятался за психолога. — Очень. — Не судьба, — едва скрыв отсутствие сожаления в голосе, пожал плечами шурин. — Я собираюсь обедать. Присоединишься? — Да, — Шикамару поднялся, с недоумевающим видом трепля голову пса. — Не откажусь. *** Очередные шесть месяцев неудач ввели Гаару в состояние депрессии. Профессор знал, что испробовал ещё далеко не всё, но, созерцая теперь закреплённое вертикально, всё в швах, тело сына, он мог думать только о том, что его идеи иссякли. Он больше не разговаривал с мёртвым мальчиком — просто часами сидел недвижимо напротив и смотрел в это красивое, бледное лицо, улыбку и живой блеск зелёных глаз на котором отец так любил. Слёз не было — они кончились ещё в день аварии. Только пустота и колючее одиночество, что медведем ворочалось где-то внутри, да мелко вздрагивающие, ухоженные руки с запёкшейся кровью под ногтями, которую приходилось вычищать каждый раз, прежде чем выйти из лаборатории. И отсутствующий, потерянный, вновь остекленевший бирюзовый взгляд. Как Шинки любил этот цвет! Удивительный, мягкий, светлый, но, в то же время, глубокий, как океан в пятнадцати милях от их дома. Гаара хорошо помнил, как его мальчик в пять лет устроил настоящую истерику, потому что ему по наследству не передался этот же обворожительный взор — ребёнок долго рыдал навзрыд, пока отец не успокоил его словами, что ему очень нравится цвет глаз сына — ведь он в точности повторяет изумрудную радужку, что была у матери. — Ты так похож на маму, Шинки. Я очень рад этому. — П-почему? — продолжал всхлипывать малыш. — Потому что, если бы ты походил на меня, о моей любимой ничего бы уже не напоминало. Внешне Шинки настолько отличался от профессора, что многие сомневались, не приёмный ли он. Все, кроме Гаары и Шикамару. И самого мальчика — пусть его вид не говорил о родстве с учёным, зато характер был словно под копирку. Спокойный, способный, рассудительный не по годам, притягательный и такой же холодный к окружающим, как и сам профессор. Зато друг с другом они вели себя раскованно и доверительно. Лучшие на свете отец и сын. До шестнадцати лет. — Старый упрямый осёл, — горько усмехнулся мужчина, дрожащей ладонью проведя по волосам. — Не смог смириться с выбором и потерял парня навсегда. При последнем слове глаза светила науки вспыхнули лихорадочным блеском, он подскочил с места и быстро приблизился к трупу. — Нет, я верну тебя! Верну, чего бы мне это не стоило! Такие приступы за полгода происходили не раз, но на словах всё и заканчивалось. Никаких изменений учёный не вносил — лишь поддерживал состояние, чтобы то, что ещё осталось живым, не разлагалось. Тело всё больше походило на киборга: искусственные ткани, выращенные органы... кроме оболочки в мальчике от настоящего Шинки остался разве что мозг — да и то с одним, правым глазом. Левый необходимо было заменить, потому что при аварии его раздавило, а нервы оборвало. — Я просто устал. Мне надо немного отдохнуть, — каждый раз, возвращаясь на стул, бормотал Гаара. — Совсем чуть-чуть. *** Отличительной чертой депрессии профессора Гаары было то, что для его вымотанного, сцепленного внутренней необходимостью оживить сына, тела она была лишь периодом затишья. Спасительного анабиоза, позволяющего не сойти с ума окончательно. Дон всё так же готовил ему; Шикамару по-прежнему чаще звонил, чем приезжал; а в теле Шинки всё меньше становилось от настоящего человека, когда из дрейфующего состояния поддержания минимальной жизнеспособности трупа учёного вырвала новость о нескольких революционных открытиях в областях генетики, нанотехнологий и протезирования. — То, что надо! — лихорадочно заблестели бирюзовые глаза мужчины, пока он читал о проектах и устройствах. — Именно то, чего мне до сих пор не хватало! Выписав себе новинки, Гаара снова засучил рукава порозовевшего от крови, теперь уже полностью в кривых чёрных стежках халата. Наступило время решительных действий. В первую очередь, он заменил глаз — из-за особенностей устройства радужка была ярко алой, но подобную проблему всегда можно решить линзами, потому учёный этим не заморачивался. Другой вопрос, что, пока мозг не функционировал, глазу требовалось отдельное питание — в противном случае его мягкие ткани отомрут. Впрочем, небольшой аккумулятор имелся в комплекте, и профессор без труда справился с этой задачей. Стоило ему подать ток, как глаз шевельнулся, запульсировав голубым огоньком возле чёрного зрачка. — Чудесно! Работает! — искренне обрадовался мужчина, пальцами касаясь стекла колбы, в которой последние два года был заключён мозг сына. — Теперь надо разобраться с телом и ты снова будешь жить, Шинки! Глаз снова двинулся, словно отвечая на слова отца. — Подожди ещё немного, хорошо? Следующим шагом стала перестройка организма и замена всех оставшихся органов на искусственные. Уже привычными, уверенными движениями профессор перебрал кишки, мягкие ткани, проверил кости, натянул обратно кожу, заменил в очередной раз сердце. — И кровь, — спустя месяцы тяжёлой работы вытирая пот со лба, заключил Гаара. — Только кровь. Обычная человеческая кровь не могла вернуть сына к жизни — ни донорская, ни специально обработанная. Слишком много было мёртвых тканей, закупорившихся сосудов, разрушенных соединений — такое руками даже величайшего хирурга восстановить невозможно. — Но они — справятся, — вставляя в капельницу кровяную жидкость с нанороботами, улыбался учёный. — Они смогут. Крошечные машины в растворе, близком по составу к обычной человеческой крови, имели своим предназначением именно восстановление организма изнутри. Они всё ещё были экспериментальными и, порой, могли нанести вред организму больший, чем пользы. Но для тела Шинки, и без того перекроенного не один десяток раз и уже мало похожего на организм обычного человека, подобная "кровь" приравнивалась к божественному эликсиру. — Единственное, это займёт много времени, — с нотками сожаления в голосе обратился отец к красному, мигающим голубым огоньком глазу. — Не меньше пару месяцев прежде, чем я смогу поместить мозг обратно. Если это сделать сейчас — центральная нервная система не примет тело за живое и не начнёт функционировать. Но вот потом... — вернувшись к телу, Гаара нежным движением провёл по волосам сына. — Ты снова откроешь глаза, Шинки. Ожидание снова загнало профессора в состояние анабиоза. В этот раз, впрочем, куда более оздоровительного. Болезненный-голубоватый оттенок исчез с лица, глаза перестали поблёскивать безумством и он уже не дёргался от каждого стука, если не ожидал чьего-то приближения. — Кажется, ты, наконец-то, приходишь в норму, — грустно улыбнулся с экрана Шикамару — они с шурином созванивались раз в месяц. — Вид у тебя повеселее стал. — Спасибо. Я, правда, чувствую себя лучше, — против обыкновения, доброжелательность на лице учёного действительно была искренней. — Произошло что-то хорошее? — Да. Я добился успеха в одном давнем... эксперименте. Всё подготовил и теперь просто жду результатов, контролируя процесс. — М-м-м. Вот как. Что ж, рад за тебя. Гаара с долей сожаления окинул зятя взглядом — подобную мелочь видео-трансляция, на его счастье, передать не могла. В последнее время профессор много думал о том, чтобы поделиться с Нара своей тайной. Когда Сын вернётся, конечно же. Но всё ещё сомневался в реакции мужчины. — Скажи, Шикамару... — он помолчал, смотря в экран. — У тебя нет ощущения, что Шинки... жив? — Что всё это — лишь кошмар, а сейчас дверь отворится и он зайдёт, как ни в чём не бывало и спросит, почему у тебя такое испуганное выражение лица? Гаара отшатнулся, поражённый. Психолог вздохнул. — Первые три года после смерти Темари я чувствовал себя так же, — он горько усмехнулся, опустив глаза. — Да и сейчас, признаться, иногда такое бывает — когда слышу странный шорох у дверей. — Следующую минуту он ничего не говорил, продолжая смотреть в стол. — Это привыкание к потере. Следующая стадия за отрицанием. Ты идёшь на поправку. — Вот как, — учёный решил не развивать тему. — "Ещё не время". Нанороботы работали медленно, но верно — через два с половиной месяца кровяная жидкость уже в должной мере циркулировала по телу, снабжая ткани необходимыми элементами. Единственным побочным эффектом оказалось то, что все участки искусственной кожи приобрели мертвенно-фиолетовый оттенок, тогда как вся "живая" — посерела. Это не было эффектом гниения — именно химической реакцией в пигментном составе — что не могло не радовать профессора. Он попытался заменить участки снова, но каждый из испробованных типов давал всё тот же эффект. — Что же, полагаю, с этим нужно просто смириться, — озадаченно заключил Гаара. — Ладно. Теперь — мозг. Операция по возвращению прошла успешно. Зашив последний надрез, Гаара отступил, чтобы осмотреть дело рук своих. Тело Шинки, несмотря на оттенки кожи и бесконечное количество швов, выглядело, как никогда живым и целым. "А ведь почти три года прошло", — мелькнуло в голове профессора когда он, выйдя из ступора, приблизился к рубильнику. Чтобы сделать завершающий штрих — пропустить ток, тем самым выводя мозг из анабиоза — он сделал два металлических отверстия на груди. К ним сейчас крепились соответствующие кабели. Ещё имелось третье, на левом виске, но оно было местом доступа к аккумулятору искусственного глаза. Пальцы мужчины, опустившиеся на гладкую ручку электрической машины, вздрогнули. — Что же, с богом или же с дьяволом, — задержав дыхание, он резко надавил на рубильник. Лаборатория осветилась голубоватым сиянием, верхние лампы мигнули. Тело молодого человека выгнулось и тут же куклой опало обратно на стол. Вернув машину в исходное состояние, Гаара подбежал к своему мальчику. В воздухе пахло озоном. Похолодевшими пальцами дотронувшись до плеча сына, профессор прислушался: сердце билось, но функционировало оно с момента, как были запущены нанороботы... а вот мозг. — Шинки? Долгие несколько секунд ничего не происходило. Затем широкая грудь, с огромным пластом фиолетовой кожи на левой части, поднялась особенно высоко. Длинные ресницы, до сих пор прикрывавшие глаза юноши, вздрогнули. Ещё секунда — и медленно поднялись веки, открывая на обозрение профессора болотно-зелёный и красный глаза мальчика. Серо-розовые губы разомкнулись и из них вырвалось тихое, едва-слышное: — ...па.