Потерянного не вернуть

Первое, что обнаружил Гаара, проснувшись, была пустая постель — Шинки ушёл в лабораторию, оставив только бордовые пятна на простынях, да воспоминания о бурной ночи. "Что мы наделали..." — хотел было укорить себя профессор. Но появившаяся следом мысль о том, насколько активной была реакция сына на происходившее, позволила анализу профессора, местами ещё оставшемуся холодным и рассудительным, заключить, что жертва инцестной связи не так уж и велика по сравнению с тем, что мальчик сразу на несколько ступеней ближе поднялся к обычному, живому человеку. — Он смог произнести моё имя, — грустно улыбнувшись, мужчина коснулся своих губ. Вчерашние подозрения, что это не его... точнее — не совсем его Шинки, снова полыхнули алым, как и волосы профессора, цветом. И Гаара опять отмёл их в сторону. — Я должен увидеть его. Резкий подъём вызвал головокружение — за последние несколько недель у мужчины и в глазах темнело не один раз. "Не хорошо это, надо бы провериться", — мельком подумал учёный, одеваясь. — "Но сначала — Шинки". Забота о себе тут же отошла у него на второй план, как только мальчик открыл глаза: ведь теперь, когда он дышал, ел, мог ходить и выполнять даже сложные действия (разве что не говорить толком), уже не нужно было беспокоиться о том, что некому воскрешать Шинки. Сын уже был воскрешён. А потому какое ему дело до состояния собственного тела? Никакое. Без всяких задержек пройдя к месту обитания своего мальчика, Гаара остановился только на пороге лаборатории. Шинки сидел на кровати спиной к выходу, сгорбившись, сильно опустив голову. Никаких посторонних звуков мужчина не расслышал, так что вариант истерики отпал. — Доброе утро, — произнёс он, пытаясь привлечь к себе внимание. Плечи юноши вздрогнули. "Как быстро отреагировал", — машинально отметил профессор. — "Животные инстинкты так благотворно влияют на его состояние?" Поскольку оживлённый решил не поворачиваться, учёный подошёл сам. Обогнул стол, остановившись прямо напротив своего мальчика. Протянул руки, чтобы поднять его голову и заглянуть в глаза. На пару мгновений замер, ошарашенный видом — лицо Шинки выглядело печальным. Эмоция была настолько явно заметна, что профессор едва не разрыдался от счастья. — Ты переживаешь о том, что между нами произошло? — не ходя вокруг да около, в лоб спросил Гаара. — Смотри на меня, сын, — тон едва заметно похолодел, когда возрождённый попытался отвести глаза. — Но ведь ты хотел этого. Не пытайся отвертеться. Ответом послужил не столько кивок, сколько плотно сжавшиеся серо-розовые губы. Профессор медленно, тяжело выдохнул. Шумно вдохнул. А, наклонившись, быстро поцеловал мальчика. Почти так же, как ночью — возможно, без той же страсти, но с чувством. Печаль на лице Шинки сменилась удивлением. — Да, — коротко пояснил учёный, выпрямляясь. — Да, если тебе от этого станет легче. — Гаара... — Да, — и снова слёзы принялись душить мужчину. Чтобы скрыть их, он снова коснулся губ парня, позволяя обнять себя. — Я ведь обещал, что сделаю всё для тебя, сынок. Всё, что угодно. *** "В конце концов, а что в этом такого?" — размышлял мужчина, засыпая в обнимку с сыном после очередного секса. — "Обоим приятно, а для Шинки — так ещё и полезно". Говорить больше юноша так и не стал. Расширение словарного запаса на одно имя стало для него единственным достижением в этой области. Но, зато, лаборатория наконец-то перестала быть клеткой диковинного зверя, призванного в мир жгучим желанием отца вернуть к жизни сына. В этом, впрочем, была немалая заслуга Гаары — он наотрез отказался "стирать спину, которая итак болит, о жесткий металлический стол", так что, для того, чтобы получить свою порцию ласки, юноше приходилось идти в спальню учёного. — Да, я пользуюсь положением, — развёл руками профессор на упрямый разноцветный взгляд. — А что ты хотел от старого больного человека? Не всё же мне идти тебе на уступки, — видя обиду, мужчина смягчился: погладил парня по щеке, потрепал за волосы. — Но там же гораздо приятнее, разве я не прав? Шинки не стал спорить. Не только потому, что не разговаривал, но и оттого, что охотно пошёл спать к отцу в этот же вечер. Через месяц остановки в доме расширились до совместного чтения в гостиной. Ещё через полтора — до обеда на кухне. Профессор внутренне ликовал — корёжащая плавность движений из тела его мальчика наконец-то исчезла! Что же до половых отношений — они стали для профессора чем-то иным. Словно отдельной вселенной, куда учёного забрасывало каждый раз, стоило только парню начать ласки или коснуться его губ своими. До тех пор, пока они работали, читали, вместе готовили, даже просто спали рядом, Шинки оставался для Гаары любимым сыном. Юношей в швах, с неестественным цветом кожи, набором искусственных органов и странно-мутным двухцветным взглядом, но его единственным, дорогим мальчиком. Прежним Шинки. Но этот образ никак не складывался с тем оживлённым, чей язык скользил по обнажённой белой коже мужчины, заставляя выгибаться навстречу. Возрождённым, чьи пальцы так сильно, крепко и приятно впивались в ягодицы, заставляя стонать от ощущений, не помня себя от страсти. С памятью у Гаары, надо сказать, становилось всё хуже — возможно, это была лишь защитная реакция организма, но он почти не запоминал, что они делали во время секса. Только мутные образы будоражили его под утро, да ощущения в теле давали понять, что ночь была жаркой. Шикамару не знал точно — он лишь догадывался, потому что профессор не стал уточнять про это. Психолог тенью улыбался, когда шурин рассказывал об успехах племянника и смотрел на мужчину тяжело. При одном из приездов он не выдержал: — Тебе надо пройти обследование, Гаара. Мне не нравится, как ты выглядишь. — Я в порядке. — В каком? В хаотичном? Я же не про психолога. Дам тебе я справку, если захочешь. Я про твоё здоровье. — Со мной всё хорошо. И питаемся мы нормально. — Не только в еде здоровье! — Нара взорвался. Шурин с долей удивления в усталом бирюзовом взгляде окинул мужчину. Под этим хрустальным оком психолог быстро взял себя в руки. — Ты гаснешь. — С чего бы? — Откуда мне знать, — Шикамару потянулся за очередной сигаретой, пытаясь успокоить расшатавшиеся нервы. — Я не могу вскрыть твою черепушку, вытащить оттуда проблему и засунуть мозг обратно, как ни в чём не бывало! — Это укор? — учёный скрестил на груди руки. — Что? — Нара, прищурившись, осмотрел родственника. Взмахнул рукой. — А, нет, я имел в виду совсем не это. — Он закурил. — Я про то, что проблема, скорее всего, буквально в твоей голове. Ты перенёс столько стрессов, что я не удивлюсь инсульту или инфаркту, — затянувшись, выдохнул большое облако дыма. — Да и, признаться, вообще поражён, как ты на ногах до сих пор держишься. Гаара не ответил. Зять покачал головой. — Профилактика. Просто профилактика. Я не могу прописать тебе что-нибудь от сердца, потому что я грёбанный психолог. — О, неужели мне не нужны мозгоправные таблетки? — Когда только язвить научился? Они с минуту молчали, зло смотря друг на друга. — Я думаю сын — твоё лучшее лекарство, — первым сдался Нара. — Но, если у тебя лопнет какой-нибудь сосуд, это тебе уже не поможет. — Лопнет, так так тому и быть, — тихо произнёс мужчина. — Гаара! — сцепив зубы, зять метнулся к родственнику, схватил его за грудки, встряхнул. — Живи пока живётся! Хотя бы ради сына. Профессор не ответил — отвёл глаза. Шикамару отступил. — Как хочешь, — нервно дёрнув плечом, он быстро зашагал прочь по подъездной дорожке. Вечером шурин прислал Нара сообщение с извинениями. О том, что учёный согласен на обследование, там не говорилось ни слова. *** С возрождения Шинки прошло чуть больше шести месяцев. Швы перестали кровоточить. Произносил возрождённый всё так же два слова, и посещал лишь три комнаты в доме, не считая лаборатории и коридоров. Последние дни Гаара просыпался, разбуженный запахом поджаренного хлеба или свежезаваренного чая — сын приносил завтрак в спальню. — А тебе нравится ухаживать за мной, — рассмеялся мужчина, принимая поднос. Губы юноши дрогнули — улыбаться как следует у него по-прежнему не получалось — мешал шов с левой стороны, хотя, вроде бы, и не затрагивал нужных мышц. Он сел рядом, поцеловал отца в лоб. — И тебе доброе утро. Сердце кольнуло. На периферии зрения показались тёмные мухи, но тут же исчезли. Профессор недоумённо моргнул, едва заметно пожал плечами и приступил к завтраку вместе с сыном. На день было запланировано не так много: обычный осмотр для Шинки, повторная проверка отчёта к последнему эксперименту, обед, за которым следовало свободное время. — Сегодня обещал заехать Шикамару, — мужчина с интересом посмотрел на юношу. — Не хочешь приготовить что-нибудь особенное для дяди? Парень качнул головой туда-сюда. — "Может быть", да? — снова в ответ недоулыбка, которая, несмотря на свою несуразность, так согревала сердце учёного. Поддавшись порыву, Гаара потянулся и легко поцеловал возрождённого в уголок губ. Тот прикрыл глаза, демонстрируя удовольствие, и осторожно обнял профессора, чтобы тот не пролил чай. — Я тоже тебя люблю, Шинки. Они закончили есть. Забрав посуду, сын первым покинул спальню. Спустив ноги на пол, мужчина с неожиданной чёткостью побоялся подняться — долгие скверные пятнадцать секунд он был уверен, что, если сейчас встанет, рухнет на колени. — Что это за воображение такое? — укорил себя учёный, опираясь на руки. — Ничего не бу... В глаза потемнело. Ноги не подкосились, но тёплый ковёр по ощущениям куда-то поехал. — Ух. Резко выдохнув, Гаара вонзил ногти в ладони. Не до крови, но достаточно ощутимо, чтобы прийти в себя. — Наверное, погода отвратительная — давление скачет. Одевшись, он направился в лабораторию. Мальчик встретил его на пороге удивлённым взглядом. — Не так сильно я и задержался, — невозмутимо ответил на незаданный вопрос отец. — Приступим? Шинки кивнул. Тревожные симптомы пропали до полудня. Или профессор думал, что они исчезли — по крайней мере больше ничего странного учёный за собой не замечал, пока они вдвоём сравнивали надписи и уточняли результаты. Приступ накрыл его в гостиной, когда они шли на кухню, пообедать. В какой-то момент ноги полностью отказали, руки превратились в две ледышки и Гаара начал оседать, с диким, неотвратимым ужасом понимая, что не чувствует ни-че-го. — Шинки... Сын обернулся быстро. После первой же ночи его координация только улучшалась, теперь достигнув почти что своего пика, став равной обычному человеку. Метнулся к отцу, подхватил его на руки у самого пола. — Папа! Но Гаара этого уже не услышал — его светлый бирюзовый взгляд, направленный на оживлённого сына, уже потускнел, стекленея.