Потерянного не вернуть

— Па... Вслед за солнечным бликом и каким-то пятном, с умопомрачительной скоростью несущимся навстречу и заполняющим собой всё — темнота. Ни страха, ни боли, ни одиночества. Пустота, в которой не рождаются звуки, тонут ощущения, отсутствует время, чувства, эмоций. Вдруг — голубое пламя. Вернувшийся мир — отчего-то в красном фильтре. Но всё так же молчаливый, лишённый иной, кроме алой, окраски. Человек в... светлом?.. халате, склонившийся над телом. Его телом. Истерзанным, искромсанным, заново сшитым. А человек — знакомый... любимый?... странное слово... чувство?.. Отец. Да, точно. Картинка предельно чёткая, но периодически исчезает. Подсвечивается синим, но не становится от этого менее красной. Зрительная память обычно обманчива и подводит. Но не сейчас. Отчего-то всё укладывается в... голове?... максимально чётко и без эмоций, в мельчайших деталях. Темнота. Снова. Свет. В этот раз белый. Чувства! Ощущения! — ...па. "Шинки!" Да. Это — его имя. Смотрит в сторону — видит того человека в халате. — Отец. Верно. Память, постепенно, обретает границы, всплывает на волю. Возраст... время?.. тело, лица... смерть?.. Жажда. Он ведь помнит эту... кружку?.. подарок Отцу. Сам выбрал. Руки тянутся, осторожно... фарфор?.. обнимают. Отец. Важный. Очень. Прикасается. Удивление?.. Нежно?.. Отец. Сильное чувство. Самое сильное из возможных. "Люблю" — это первое, что действительно осознал Шинки после возрождения. В тот момент в его голове роилось множество мыслей, часто противоречащих друг другу, но эта была яркой и чёткой. Основной. Вымещающей и гасящей страх, ненависть и обиду. Поначалу, впрочем, любовь была полностью эфемерной, без какой-либо окраски. Заключалась в вещах, связанных с мужчиной. Например — в халате. "Что значит выбросить? Как это — сжечь?! Нет, не отдам!" — говорить не получалось. Слова были только в голове. Язык не поворачивался произнести их. Пришлось выть, на инстинктах. Гаара понял. Сын мысленно вздохнул спокойно. Старо-новое тело отвращения не вызывало. Оно было странным, неуклюжим, непослушным, но довольно уютным. И Отец смотрел на него прямо. С теплотой. С любовью. Из-за этого принимать себя было можно. Отец не боялся его касаться. Помогать, ухаживать, одевать. Ах, одежда. Шинки сам не знал, почему ему нравилось её резать — руки просто сами брали ножницы и кромсали — в этом не было потаённого смысла. Может быть он хотел, чтобы она соответствовала телу. Но это не точно. Шикамару... Отец сказал — дядя. Да, парень вспомнил мужчину. Но он долгое время казался ему страшным. Почему — кто знает? Поначалу, а потом... Гаара был с сыном очень ласков. Внимательный, заботливый — с ним рядом хотелось находиться постоянно. И он позволял — не отталкивал, не ругал. Тепло становилось на сердце. Авария? Нет, Шинки её не помнил. Ссору — да, отрывками, но не больше. После неё — только смутное ощущение угрозы. Мира вне лаборатории оживлённый боялся ещё больше, чем Нара — сказывалась механическая, лишённая малейшей эмоциональной подоплёки память красного глаза. После белого света, кстати, парень видел всё нормально — больше не было цветной кровавой плёнки. Однако ступать за порог помещения, где его возродили, он цепенел и не решался. Отец уходил туда — от этого становилось грустно — но он каждый день возвращался, поэтому всё было нормально. Да и Гаара был сильным. Очень. Любовь росла. Шинки вспомнил, какой была его привязанность, как сына. Но сейчас этого не хватало. Хотелось большего с каждым разом. Кровная связь? Но у него теперь совсем другое тело. И душа... немного иная. Совсем чуть-чуть, но уже не та. Юноша хотел быть ближе. Ведь и Отец его любил — парень знал это. Иначе зачем бы он стал оживлять его? Не от скуки же. — Отец. Сколько бы раз Гаара не слышал это единственное слово, он всегда начинал внутренне светиться. Мужчина был по-настоящему счастлив. "Но я могу сделать его ещё более счастливым", — думал парень, обнимая мужчину. — "Если он позволит". В тот день Шинки слишком много думал о том, как красив Гаара. Какой он замечательный, и насколько для него важен и дорог. Как им хорошо вместе. Особенно когда рядом нет дяди, который Отца от сына отвлекает. О, нет, Шинки не возражал, хотя ему было ужасно стыдно. Просто потому что. Это как с одеждой или тем фактом, что говорить не получалось — видимо, мозг получил слишком большие повреждения в том, чего юноша не помнил. Но к себе прикоснуться Отец не позволил. "Почему?" — думал сын, ворочаясь на своей импровизированный кровати. — "Почему??" Любовь пылала. Она высушила ему горло, исчесала ступни, да ладони. Толкнула его на безумство — за порог, в этот кромешный ужас. Но, стоило ступить за дверь, как Шинки тот час вспомнил дорогу. Он же всегда жил в этом доме. Страх исчез. До спальни Отца добрался быстро. Потянулся к нему, коснулся, хотя где-то глубоко внутри всё леденело от возможности, что Гаара оттолкнёт и прогонит. Но он принял. С натягом. Первый раз получился странным. А потом было утро, снова стыд, пусть обоснованный, да непонятный... и поцелуй. В этот раз — настоящий. Шинки был невероятно счастлив. И он чувствовал, знал, что Отец тоже позволяет себе быть любимым. Несмотря ни на что. Вопреки всему. Он даже перестал ревновать к дяде. Почти. Юноша продолжал помогать Отцу и учиться. Вспоминать то, что умел раньше. Окружать Гаару заботой, которую мужчина сам дарил ему раньше. Шинки был до кончиков волос одурманен и окружён любовью. И смертельной опасности он просто не заметил. — Шинки... Но этот могильный холод он признал сразу — к Отцу метнулся и, ломая психологический барьер, крикнул то, что не удалось перед собственной смертью: — Папа! Только Гаара не услышал. Сына затрясло, из глаз полились слёзы. Пытаясь справиться с собой, он уложил холодеющего Отца на пол, сделал искусственное дыхание, массаж сердца. Ничего. Ни отклика, ни вздоха. Его собственный мотор, не будь он искусственным, не выдержал бы нагрузки — парень бы свалился замертво тут же, да не мог, ибо был возрождённым. — Я люблю тебя, папа! — слова лились сами по себе, против сознания Шинки. — Вернись ко мне! Пожалуйста! Папа! Мольбы тонули в пустом доме. Слёзы стекали с пепельно-серых щёк и капали на фарфорово-голубую кожу, чёрную рубашку, розоватый халат, исшитый чёрными кривыми стежками. Снова прижав к себе Гаару, сын взвыл от боли, раздирающей не его тело, а душу. Он ничего не мог сделать. Теперь, когда его любимого не стало. Ничего. "Ничего?" — внезапное осознание заставило парня замереть. Всё так же крепко сжимая Отца в объятьях, юноша расширяющимся от удивления разноцветными глазами смотрел на свои заплатанные руки. Шинки не знал, как спасти живого человека. Но его знаний хватало, чтобы оживить мёртвого. *** — Что у вас тут случилось? — ворвавшийся без стука, Шикамару стремительно приближался к племяннику, сидящему к нему спиной прямо на полу. — Я слышал какой-то вой прямо от воро... Покрыв достаточное расстояние, чтобы сменился угол обзора, Нара замер, как вкопанный. — Не говори мне... Даже в таком состоянии психолог помнил, что парень ничего и не мог ему сказать, но фраза вырвалась раньше. Не думая о том, какую реакцию у оживлённого это может вызвать, мужчина приблизился. Проверил пульс шурина, заглянул в остекленевшие глаза и только потом отшатнулся. — Инсульт, да? — Шикамару без сил сполз по стене. Истерически хохотнул. — И почему я не удивлён. — Дрожащими руками обняв колени, он спрятал лицо, согнувшись. — Теперь совсем никого не осталось. Он так бы и просидел целую вечность, если бы не шум, поднятый Шинки. — Что ты делаешь? — посмотрев на племянника, что встал с мёртвым отцом на руках, прошептал Нара. — Нужно отвести его в морг... сделать вскрытие... получить заключение. Устроить похороны... Парень его не слушал — он уверенно зашагал в сторону лаборатории. — Шинки, — затаившийся внутри страх заставил психолога подскочить. — Стой! Ты же не собираешься... — когда Шикамару приблизился, протягивая в сторону Гаары руку, возрождённый совершенно очевидно зарычал, сильнее прижимая труп к себе. — Шинки... — мужчина поднял открытые ладони, демонстрируя, что не собирается делать чего-то опасного. — Пожалуйста, послушай меня. Я знаю, что ты понимаешь. — Поскольку парень остановился, Нара подошёл чуть-чуть ближе. — Я не собираюсь забирать его у тебя. По крайней мере надолго. Но это необходимая процедура. — На очередную попытку приблизиться, оживлённый снова ответил предупреждающим рыком. Голубой огонёк в красном глазе угрожающе мерцал. — Да что же это такое, — психолог в бессилии опустил руки. — Почему всё должно было закончиться именно так? Почему нам не отведена хотя бы крупица счастья? — Шинки сделал ещё шаг в сторону двери. — Хорошо-хорошо, я понял. Ты не отступишься. Как и он... Хорошо. — Набрав полную грудь воздуха, Шикамару прямо посмотрел на племянника. — Я привезу патологоанатома сюда, ладно? Он установит причину смерти. Выпишет заключение. Проведёт вскрытие. Тебе... тебе ведь это не помеша... — его губы задрожали, глаза застлали слёзы. — Не помешает, да?.. — не сдержав всхлип, Нара прикрылся рукавом. — Ты же сам собрался это сделать с ним. Справившись с эмоциями, дядя поднял голову — парень так и стоял, прижимая к себе профессора, теперь бездыханного. В разноцветном взгляде читалась скорбь. Но была там и решимость. — Я закрою поместье. Теб... вам никто не будет мешать. Но для этого сначала нужно оповестить мир о том, что его... что его больше нет, понимаешь? Шинки кивнул. Почувствовав незначительное облегчение, психолог с трудом натянул дежурную улыбку — с покрасневшими от слёз глазами она выглядела особенно жалко. — Хорошо. Отлично. Мы договорились, да? Тогда, — он осмотрелся просто для того, чтобы собраться с мыслями. — Можешь отнести его в лабораторию? Только ничего не делай, хорошо? Совсем ничего. Просто оставь его на столе. Я вернусь через пару часов. Может быть быстрее. Парень не ответил — легко кивнув на то, что Шикамару открыл ему дверь, возрождённый исчез в темноте обычно яркого коридора. — Надеюсь, он меня послушает, — сжав в кулаки всё ещё подрагивающие руки, Нара коротко выдохнул и зашагал к выходу. — Надо поторопиться. *** Шинки его послушал. Когда Нара с патологоанатомом зашли в ярко освещённую лабораторию, там, до шеи накрытое белой простынёй, лежало тело профессора Гаары. Нетронутое, но с аккуратно уложенными волосами и умытым лицом. — Не думаю, что вы захотите при этом присутствовать, — обратился к Шикамару врач, опуская рабочий кейс на один из соседних столов. — Да, конечно, — быстро осмотрев помещение в поисках племянника, мужчина удалился. Его беспокоило то, что оживлённый мог откуда-нибудь наблюдать. В таком случае он не выдержит зрелища, а, если парень появится перед кем-нибудь в его виде... — Да нет, вряд ли, — осматривая комнату за комнатой, пробормотал психолог. — Он ко мне-то с натягом вышел. Даже после стольких недель. Шинки не оказалось ни в одной из лабораторий, ни в кладовой, ни на кухне, ни, тем более, в гостиной. Вероятность того, что возрождённый "вышел прогуляться" в сад, мужчина отмёл сразу. — Остались только спальни и подвал. Честно говоря, второй вариант казался Шикамару более правдоподобным, но, первым делом, зять отправился в комнату Гаары. Приоткрыв дверь, первым, что он увидел, были пустые тарелки на прикроватной тумбе, затем Нара разглядел свернувшийся клубком силуэт на кровати. "Бедняга", — открыв дверь наполовину, мужчина уже собрался перешагнуть порог, как парень пошевелился. — Гаара, — тихо произнёс он, сильнее прижимая к себе подушку, что до сих пор обнимал. Из-под закрытых ресниц вытекла слезинка, скатилась по фиолетовой щеке. Шикамару замер в проёме, с грустью смотря на юношу. В полумраке заплатки на его теле смотрелись, как грим. Сейчас, как никогда, он был похож исключительно на сына, скованного болью от потери отца — сердце мужчины горько сжалось, вызывая новый прилив слёз. Сцепив зубы, чтобы снова не разрыдаться, Нара зашёл. Поправив розоватый отцовский халат, которым оживлённый накрылся вместо простыни, психолог забрал посуду и направился на кухню, плотно закрыв за собой дверь. Отмывая тарелки он размышлял над тем, что предстоит сделать. Объявить о смерти, устроить похороны. С минимальным количеством человек. "И пустым гробом", — горько усмехнулся про себя Шикамару. — "Дубль два". Проверить, нет ли каких долгов (что вряд ли), перевести счета и всю собственность на себя. "Хорошо, что, вскоре после смерти сына, Гаара подготовил завещание и всё имущество, за исключением одного благотворительного счёта, итак переходят мне. Но всё равно возни и нервотрёпки не на один месяц", — закончив с посудой, он вытер руки и подошёл к холодильнику, открыл. Шурин рассказывал ему, что для Шинки сейчас нет необходимости в пище — энергию для ежедневных нужд вырабатывают нанороботы, которых нужно лишь подзаряжать раз в неделю. "Но вот для операций", — при этой мысли Нара непроизвольно передёрнул плечами, — "ему понадобится дополнительная энергия. Ест он всё, да и готовить не разучился, так что нужно будет лишь позаботиться о поставках". — Что я делаю... — пробормотал Шикамару, отпуская дверцу холодильника. — Господин Нара. От голоса патологоанатома мужчина подпрыгнул. Обернувшись, он увидел, что врач стоит в проёме, держа в одной руке рабочий кейс, а во второй какую-то бумагу. — Я закончил, — произнёс он, протягивая документ психологу. Им оказалось свидетельство о смерти. — Вы были правы, это инсульт. Мозг почти не повреждён, но вот сердце не выдержало. Он умер быстро и безболезненно. — Спасибо, — Шикамару принял бумагу и невидяще уставился в неё. — Соболезную, — мужчина замялся. — Если не ошибаюсь, профессор Гаара года четыре назад похоронил сына... — и тут же, опасаясь недопонимания, добавил: — Он выглядел таким измождённым. Знаете, я замечаю такие вещи. Господина Гаару мучила смерть мальчика. — Да, — продолжая смотреть в одну точку, согласился Нара. — Он винил себя в его смерти. — Вот как... — патологоанатом вздохнул. — Спасибо, что согласились приехать, — Шикамару, наконец-то, вышел из транса. — Да не на чем. Тогда... я пойду. — Конечно, я провожу вас. Оставив свидетельство на столе, психолог повёл гостя к его машине. Вернувшись, мужчина обнаружил на кухне Шинки — тот изучал бумагу не прикасаясь к ней, словно боясь, что она заразная. Одет он был в привычные изодранные в лоскуты брюки и белую, местами в кровавую крапинку, рубашку. Отцовский халат возрождённый держал в руках. — Да, это заключение, — ему хотелось подойти, обнять парня, потрепать его волосы, почувствовать хоть слабое, изменённое, но всё ещё родное тепло. Но, помня все предыдущие отшатывания и рычание, мужчина не решился. — Теперь можешь делать всё, что угодно. Я позабочусь об остальном. — Спасибо, дядя. Словесный ответ так поразил Нара, что на несколько секунд он забыл, как дышать. Не шевельнулся и тогда, когда мальчик прошёл рядом, направляясь в лабораторию. Лишь услышав далёкий шорох, Шикамару дёрнулся. Поднял дрожащую руку и накрыл ладонью плотно сжатые, побелевшие губы. Из карих глаз текли слёзы — он больше не мог сдерживаться. — Это то немногое, что я могу сделать для тебя, Шинки, — прошептал Нара. — Для вас.