А на том берегу незабудки цветут...

       В лачуге колдуньи Эдгит чувствовал себя более чем некомфортно, в дверном проеме он вписался в подвески, птичьи черепушки тут же дружно забрякали. Капитан прошел внутрь и осмотрелся, обстановка вокруг была далеко не гостеприимной: прогнивший пол, лавка и многочисленные полки с колдовскими ингредиентами — все было покрыто толстым слоем пыли, в центре на столе лежала распотрошенная туша, вокруг которой кружили падальные мухи. Болотный воздух был весь пропитан гнилью, тяжело приходилось дышать, а у старухи в жилище вдобавок горел небольшой очаг, над которым бурлил котел с непонятной жижей; мужчина почувствовал, как начал обливаться градом пота, низкая камышовая крыша давила, словно могильная плита, но он был готов потерпеть еще и не такие неудобства ради того, зачем приехал.       Старуха схватила длинную лучину, подожгла ее и направилась в самый дальний и темный угол своего дома; отыскав всё, что требовалось, она вернулась к столу, смахнула рукой кровавую тушу в корзину, стоящую на полу, освобождая место для работы. — Что, понравился тебе мой особняк? — обратилась она к озирающемуся по сторонам мужчине, оголив в хитром прищуре плачевное состояние своих зубов. — Сядь и не мельтеши, — затем приказала она.       Эдгит, смахнув застилающий глаза пот, молча уселся на скамью и стал наблюдать за дальнейшими суетливыми действиями ворожеи. Она отошла от стола, приблизилась к нему почти вплотную, стала кружить вокруг и бормотать что-то невнятное: — Сейчас, сейчас, будет тебе готовый любчик! Ой, любчик так любчик! — веселясь, произнесла та. Зайдя со спины, она приобняла мужчину за плечи и прошептала вопрос прямо на ухо: — Для себя берешь? Ты и сам как любчик, зачем он тебе? Кто же эта строптивица, что запала в сердце нашего капитана, как посмела она не влюбиться в такого видного мужчину? — Средство нужно не для меня, — хмуро ответил капитан. — А, вот, значит, как? — заулыбалась колдунья. — Давай вещь того, кому это понадобилось, — тут же сурово скомандовала она. Эдгита несколько пугали и отвращали нестабильные эмоции и экстравагантные действия женщины. Из наплечной сумки он достал кулон с зеленым камнем. Старуха выхватила его и начала вертеть в руках, пристально разглядывая диковинную вещицу. — У-у-у, сильная любовь, безответная, жизнь высасывает она, — заявила колдунья. Эдгит съежился: жизнь и правда словно покидала Эду, она отказывалась есть, почти не выходила из дому и все время молчала, внутри неё точно поселилась серая моль, которая медленно пожирала жизнелюбие. И вот, когда его сестренка довела себя до такого плачевного состояния, он оставил её одну. Эдгит укорил себя, но тут же успокоил, полагаясь на то, что ответственная нянька не даст слечь и захворать ей, пока он отлучился по важному делу, а если же случится иначе, тогда служанке будет не сносить головы. — Сделай снадобье для неё, я не поскуплюсь, — попросил он помощи колдуньи. — Сделаю, сделаю, только воин, которого она любит, силен и телом, и духом, воля его крепка и непоколебима, много сил мне понадобится, — ответила старуха, отходя от мужчины в сторону. Эдгит недовольно вскочил с места и громко приказал: — Делай, что хочешь, но сотвори мне это чертово снадобье! — Тише, тише, парень горячавый, цену я возьму сначала, — лукаво произнесла колдунья, затем резко бросила в огонь небольшой травяной букетик, и хижину тут же заволокло дымом.       Эдгит потерял из виду женщину, она словно испарилась и на зов не отвечала. Капитан выскочил из лачуги. Когда он сумел откашляться от удушливого дыма, он был снова поражен тем, что на улице уже вовсю царила ночь. — Проклятая ведьма! — злобно выкрикнул он. — Делай, что обещала! — он швырнул в дверь небольшой булыжник, чем напугал выходящую из-за лачуги молодую, прекрасную девушку. Эдгит замолчал, ослепленный неземной красотой: в серебряном свете луны её длинные черные волосы блестели, словно звезды, и играли синими переливами. Стройное тело облегала короткая сорочка, подчеркивающая наливную грудь. Девушка не говорила, лишь улыбалась и дала рукой знак подойти ближе. Её темные глаза манили и затягивали в глубокую и непроглядную бездну, и он был больше не в силах совладать с собой. Молодой мужчина словно увидел свою мечту, драгоценный приз, который подали к его ногам, и теперь он не мог налюбоваться им, приз был так близко, и Эдгит страстно вожделел его. Девушка не отличалась робостью и схватила того за подбородок, притянув к своим пылким алым губам. Томящимся диким зверем мужчина набросился на свою добычу, яростно покрывая поцелуями, он стремился скорее насладиться ею. Девушка легко поддавалась такому напору, но в мгновение, когда их обнаженные тела уже сплетались, жертва стала хищником. Дева положила мужчину на спину, прижав его к мшистой, болотистой земле, она взобралась на него сверху и переняла инициативу. Эдгит забыл обо всем, он не слышал своих мыслей, им завладело только одно чувство — наслаждение, и хотелось, чтобы оно продолжалось вечно. Но ничто не бывает вечно, и пик их соития настал чуть ранее, чем тому хотелось, в виски ударил нахлынувший поток крови, и с громким стоном он излился в её лоно. А после он словно лишился скелета, расплывшись по земле бесхребетной массой. Мужчине показалось, что от бессилия он теряет сознание: взор его застелило желтое марево, он был не в силах даже пошевелиться, однако слух его улавливал громкие слова, раздававшиеся где-то со стороны лачуги: — Луна убывает — сердце блуждает, память витязя слабеет — сердце леденеет, новая любовь становится слаще, воспоминания старой любви увядают подобно листве по осени, ничто не в силах совладать с заклятьем моим, ни железо, ни серебро, ни золото, ни драгоценности… — на этих словах сознание капитана покинуло его, и он погрузился в сладкий сон.       Утром Эдгит подскочил как ошпаренный: он трясся от холода. За ночь болотные насекомые насытились свежей кровью голого тела, любезно им предоставленного. Капитан поспешил к своим вещам, попутно исчесав свою искусанную спину до царапин.       Его ночной наездницы и след простыл, зато в дверях лачуги появилась старуха-колдунья. В руках она держала небольшой глиняный горшок. — Что это? Мед? — удивился капитан, приоткрыв крынку. — Ты что меня, за дурака держишь? — возмутился он негожим товаром. — А что ты надеялся увидеть, голубчик? — вопросом на вопрос парировала колдунья. Мужчина молчал, раздумывая. — А, не знаешь? Любовь — это и есть мёд, а мой мёд в два раза слаще будет! Сестра твоя пусть помажет этим медом губы, грудь свою и лоно, да не просто так помажет, а говорит слова при этом такие: «Пусть будут губы мои сладки для него, пусть будут сладки ему мои груди, пусть ему будет сладко мое лоно!». Эдгит замялся: подобное ему будет неловко произнести, обращаясь к родной сестре, но выбора у него не было. — Все понял? — переспросила ведьма у задумавшегося капитана. — Понял, — коротко ответил он и бросил мешочек монет на землю. Старуха брезгливо взглянула на них и произнесла с ухмылкой: — Ты мне ничего более не должен.       Капитан не стал поднимать мешок и задумываться над тем, каким образом он с ней расплатился, он просто молча поспешил обратно к своей лошади, мечтая поскорей покинуть общество отвратительной старухи и злополучное место, в котором она обитала. И только он хотел было дернуть поводья, ведьма закричала ему вслед: — Совсем забыла, пусть мажется на растущую луну, потом соберет мед с тела да каплю его добавит в питье тому, кого любит!

***

      Прошло больше месяца с момента отъезда Эомера в Истфолд, и Сеня с каждым днём впадала в легкое уныние все сильнее, ей казалось, что с момента их разлуки прошла уже целая вечность. Для томящейся девушки дни тянулись невыносимо медленно. Есения в полной мере прониклась сочувствием к тем женщинам, которым порой приходиться разлучаться с мужьями-воинами вовсе не на один долгий месяц. Чувство тоски еще подпитывала некая неопределенность, которая возникла между ней и Эомером, ведь пока они не открылись друг другу в полной мере, от мужчины не прозвучало ни одного точного обещания. Выделенные собственные покои и помощь слуг еще не были для неё чем-то конкретным, хотя это давало почву для веры в искренность чувств третьего маршала. Сене приходилось пребывать пока лишь в надеждах на счастливое совместное будущее, сомнение, некогда спрятанное оптимизмом на задворки её души, стало навещать её всё чаще, хандру подпитывала ещё и отвратительная погода. Яркие золотые и багряные краски смыли нескончаемые проливные дожди, теперь кругом царила серая усталость, природа готовилась погрузиться в долгий зимний сон.

***

      Конец осени был худшим месяцем для долгих путешествий, ехать можно было лишь утром либо поздним вечером, когда дорога подмерзала, днем же полевой тракт был сплошным жидким месивом, по которому кони ползли не быстрее дождевых червей. Ноябрь хотя бы давал Сене предположение о причине задержки Эомера, слуги и отец же, к которым девушка приставала с ежедневными расспросами о новостях, лишь отмахивались или молча пожимали плечами. Никто точно не мог ответить, когда именно вернется третий маршал. Сене осталось только гадать.       Незадолго до того, как принц Теодред отправил гонца к брату в Альтбург с просьбой явиться к нему, девушка невольно подслушала разговор двух мужчин в обувной лавке — они судачили о молве, которая будто бы уже облетела весь Рохан. Простой люд поговаривал вполголоса, что некогда великий король теперь стал лишь безвольной, дряхлой марионеткой в руках советника Гримы Гнилоуста. Теоден во всем потакал этому слизняку, шел у того на поводу, как дворняга. Словно злые чары лишили Владыку коневодов последнего благоразумия. — Теперь нашей страной никак Гнилоуст заправляет, — поделился своим соображением один из беседующих. — Наверняка он и сам марионетка кого-то посерьезнее. Всем известна его страстная приверженность белому колдуну, — высказался другой. — Это точно! А еще известно, что он до трясучки недолюбливает племянника короля, будто тот все время ставит под сомнение принятые советником решения, — поддержал разговор обувщик. — Вот как? Должно быть, наши бравые маршалы словно застрявшая кость в горле этой подлой псины, чтоб он подавился ей! — Да, внутренний разлад при королевском дворе не приведет ни к чему доброму, помяни мое слово, чует мое сердце, что грядет страшная буря!       Сеня поспешно расплатилась за пару новых сапог и вышла из лавки, глубоко погрузившись в собственные мысли. Насколько ненависть Гримы могла причинить вред Эомеру, девушка могла лишь догадываться, но она успокоила себя мыслью, что худшего ей не стоит опасаться, ибо у советника кишка тонка, чтобы совладать с любым из маршалов. Но если он действительно имел такое влияние на короля, как говорили эти зеваки, тогда он мог вполне воспрепятствовать объединению братьев: дабы они не пошли против него, сговорившись, советник, должно быть, приложит все свои силы, только бы держать их на расстоянии друг от друга. В поисках ответов девушка окунулась в своё прошлое, и то, что ей довелось вспомнить, вовсе её не обрадовало. Некогда её подруга Лиза много чего рассказывала ей о Средиземье, многое Сеня пропускала мимо ушей, но все же главные события ей запомнились, ведь приходилось поддерживать увлечение друга этим миром, хоть и не охотно. Теперь же она сама все еще неведомо как стала частью этого мира. То, что всплыло в её памяти, заставило девушку сжаться от страха: беседующие люди из лавки действительно были правы, Рохан ждут худшие времена, ведь грядет жестокая война. Сеня знала, что вряд ли кто-то поверит словам обычной девчонки. Знания о будущем легли на сердце и душу тяжелым бременем, что с ними делать далее, девушка пока не имела и малейшего представления. Однако она понимала, что не хочет прослыть безумцем, открыто заявляя о предстоящих бедах. Нужно было найти другой путь.       Есении удалось немного отстраниться от этого тяжелого вопроса, но память была к ней безжалостна. Воспоминания о прошлой жизни заставили сердце снова сжаться от горечи, она вовсе не забыла о существовании настоящих родителей и младшего братишки, они останутся в её сердце навсегда, до последнего вздоха, пусть их лица и сотрутся в памяти со временем. Как оказалось, время вовсе не лечит от потерь, оно лишь просто заставляет привыкнуть к этой боли, жить с ней дальше.       Ноша день ото дня становилась все тяжелее. Сеня решила поговорить с отцом. Ничего открыто она заявлять не хотела, зато планировала выведать у него хотя бы каплю секретной информации, которой тот обладал благодаря тому, что входил в совет принца. Но Осмунд был твердолобым упрямцем, считающим, что девам не следует совать нос в военные и государственные дела. Потому начатый Есенией разговор на тему безопасности страны и политики принца не вышел благополучным. — К чему тогда ты днями напролет торчишь в кузне, наверняка для мобилизации войска нужно много оружия, которое ты и подготавливаешь, скажи правду, отец, грядет полномасштабная кровопролитная Война? — перешла в прямое наступление Есения. — О Боги, пошлите мне терпения! Должно быть, безделье пошатнуло твой рассудок. Слова-то какие, полномасштабная, — заворчал он недовольно. — С каких пор отряды шныряющих орочьих отродий и дикарей — это полномасштабная война? Вооружать регулярную армию — это еще не объявление войны. — Дело твое и ваши тайные собрания, поиски шпионов среди своих же людей вполне могут сойти за её предвестников. — Что ты хочешь от меня? Чтобы я нарушил воинскую клятву, данную моему принцу, и все услышанное и задуманное им передал тебе — или, быть может, мне стоит предложить твою кандидатуру в совет? — уже не скрывая своего раздражения, обратился к дочери кузнец. Сеня поняла, что где-то перегнула палку, а возможно, выбрала неподходящий момент, ведь Осмунд уже с утра был напряженным и задумчивым, а тут она еще налетела на него, словно коршун. Потому пока она решила отступить:  — Я просто волнуюсь, вот и все! Прости, если досадила своим допросом, — извинилась она перед отцом. Тот лишь тяжело вздохнул и в ответ произнес: — Обещаю, если мне станет известно что-нибудь касаемо передвижения нашего третьего маршала, я тебе сообщу непременно. А теперь мне пора, — с этими словами хромоногий кузнец отправился вновь к своему молоту и наковальне.       Минуло еще несколько однообразных дней. Осмунд почти не выходил из своей мастерской, их встречи с Сеней стали крайне редкими, отец ссылался на большую занятость, чем подпитывал тревоги дочери еще больше, про Эомера же он так ни разу и не упомянул. И девушка не находила себе места.       Было около полуночи. Сидя в своей комнате, Сеня пристально глядела в окно: на улице поднялся снег с дождем и от порывистого ветра ставни стучали и противно скрипели, девушка не могла сомкнуть глаз, её мучила бессонница. Снова приходилось справляться с нахлынувшей непреодолимой тоской и одиночеством; в комнате стало прохладно, и, набросив шерстяную шаль, Сеня подошла к дровянице, но обнаружила ее пустой: последнее полено в камине давно превратилось в тлеющие угли. Тогда она поняла, как сглупила, не попросив у слуг принести больше дров на ночь, теперь же ей придется спускаться в дровник самой. Весь особняк давно уже погрузился в сон. Сарайчик с дровами был пристроен к новой амбарной так, что в него можно было без труда попасть, не выходя на улицу, пройдя прямо через крыло для прислуги. Сеня прихватила с собой бронзовую чашу-подсвечник, дабы осветить себе дорогу. На первом этаже её обдало ледяным сквозняком, что заставило укутаться в шаль плотнее. Пустой огромный холл жутко аккомпанировал завывающему ветру, повсюду царила темнота, ночной дворец пугал, потому девушка ускорила шаг, направляясь в левое крыло. Набрав столько дров, сколько уместилось на левой руке, она отправилась обратно в свои покои; от сквозившего ветра свеча чуть было не погасла, пришлось замедлить шаг, дабы не остаться без единого источника света в служебном коридоре. Раздавшиеся в холле басистые голоса заставили ее вовсе замереть на месте. Сеня отчетливо слышала голос принца, который, должно быть, только что вернулся из Хорнбурга, а с принцем беседовали еще несколько незнакомых мужских голосов. Разговор был эмоциональным. — Да что он возомнил о себе, этот подлый червивый советник! Что за лихо овладело моим отцом? Теперь вместо того, чтобы прислушаться к родному сыну, он поддерживает это гнилого шакала, подписывает такие безголовые приказы, — бурно недовольствовал Теодред. — Эта якобы воля короля не будет во благо нашей стране: если сейчас мы отправим все свои силы на Восток и оставим Запад открытым, это ни к чему хорошему не приведет. Цель Гнилоуста мне предельно ясна — он хочет отвести наш взор от Западных границ, такой расклад будет, разумеется, на руку дикарям, однако за советником стоят вовсе не горцы, нет, Грима служит вовсе не дунладцам, кому тогда, как не колдуну Изенгарда? — представил свою точку зрения мужчина, голос которого Сеня могла узнать из тысячи. Эомер так же прибыл в бург вместе с принцем.