The Art Of Maintaining Moral Ambiguity

18 октября, 2015 Я ушёл из военной подготовки, потому что Джак сказал, что армия — зло и гниль и что на самом деле я не хочу быть частью этого. Я верю ему, поэтому и поступил так, а не иначе, но это не значит, что я не скучаю по этому. Но оно того стоило, ведь Джак улыбнулся и кивнул мне в знак одобрения, так что теперь я чувствую, что сделал хоть что-то правильное. Футбольный сезон становится всё более лютым, и военная подготовка наряду с ним, уроками, подработкой и времяпрепровождением с моими друзьями отбирала бы чуресчур много времени. Джак в лоб сказал, что я так и так не поступил бы в Вест Поинт, и он отчасти прав. Он вообще прав почти всегда. Я начал находить общий язык с рок-н-роллом. В какой-то момент я правда-правда пытался слушать хеви-метал, но он, как оказалось, делает меня нервным. Я не могу уловить смысл подобной музыки. Кажется, будто слушаешь сплошное выражение злости и больше ничего, и несмотря на то, что компании моих друзей она нравится, это не моё. Да, моя жизнь — не самая лучшая из всех. Родители отстой, семья практически не замечает меня, но я привык, ведь так было всегда. Не вижу смысла кричать об этом в песнях. Я нахожу такую музыку, которая заставляет прочувствовать меня близкие мне эмоции. Эмоции, которые пропускаешь через все внутренности, всё тело, начиная с макушки и заканчивая кончиками пальцев. Подобное вселяет надежду на то, что, может быть, всё не так уж плохо, даже если прямо сейчас ты не можешь справиться с навалившимся. Мне нравится что-нибудь помягче. Что-нибудь, что звучит, как калейдоскоп, или брызги одеколона, или отчётливый всхлип в два часа ночи. То, от чего исходит тепло, будто на дворе летняя ночь. Это немного не совсем рок-н-ролл, но какая разница? Музыка должна заставлять тебя что-то чувствовать вне зависимости от жанра. Иной раз мне кажется, что мои друзья неплохо умеют притворяться, когда разговор заходит о музыке и их предпочтениях, но потом я просто понимаю, что пока ещё не имею права голоса в этой компании, и держу свои выводы при себе. Я невероятно сильно жду снега, чтобы сделать себе горячий шоколад, выключить свет, сесть у окна и просто следить за движением супер-беззвучного мира под свой любимый плейлист. Даже моя улица более-менее сносная, когда её хорошенько засыплет снегом. Думаю, Роз собирается предложить мне пойти на выпускной бал вместе с ней, и я ещё точно не знаю, как именно её продинамить. Она постоянно болтает о том, что собирается перекрасить волосы в нежно-синий, чтобы сочеталось с её платьем, и что ей нужна бутоньерка такого же цвета. Я хочу пойти на танцы, но только… не с ней. Не уверен, что вообще хоть с кем-то. Если бы мы пошли просто нашей компанией, было бы намного веселей, чем разбиваться на пары. Я втайне надеюсь, что Марси и Джак не придут туда вместе как парочка, чтобы моя идея всё-таки воплотилась в жизнь. Всё развивается в бешеном темпе. Мне следует решить, что я собираюсь делать после школы. Колледж? Вышка? Армия? Розничная торговля? Без понятия. Часть меня надеется, что какой-нибудь спортивный агент заприметит меня на одной из наших игр, так что я смогу поступить в спортивное училище и получать стипендию, но я далеко не тот, на кого следует засматриваться. Я не квотербек, даже стою не в первом ряду. На самом деле, я неплохо играю, но в баскетболе у меня куда больше шансов, даже если меня считают белой вороной, долговязым светлокожим малым. Так что, возможно, мне просто стоит дождаться баскетбольного сезона, чтобы тогда уж и попытаться найти способ попасть в колледж. Потому что, как сказал Джак, я недостаточно умён, чтобы самостоятельно закончить школу с нормальными баллами. Моя учительница по английскому пытается заставить меня присоединиться к школьной газете, и, наверное, пометка об этом была бы не лишней в моём резюме для колледжа, но у меня элементарно не хватает на это времени. И, кроме того, у меня не очень-то выходит писать всякие серьёзные тексты. Дневник — это другое. Тут я просто честно выкладываю события, происходящие в моей жизни. А-ля терапия. Это всё пустяк — не то, что эссе или короткий рассказ или стишок. Я бы не доверял себе подобное.

———————

За свою жизнь Микки сделал достаточно сомнительных решений. Окей, их было овердохуя. А вообще, в пору девятнадцатилетия его повседневная жизнь состояла из исключительно нелепых деяний. Например, когда брюнет был ребёнком восьми-девяти лет и ненавидел взгляд отвращения, которым соседка миссис Ковальски одаривала его старших братьев, он откопал красных муравьёв, засунул их в свежеиспечённый пирог и коварно угостил им свою соседку. О, или тот раз, когда он всерьёз полагал, что доверху напичкать машину своего учителя по биологии презервативами и журналами «Плейбой» и вызвать ему шлюх будет забавным. К сожалению, после этого его оставили после уроков, где читали сраные лекции для дебилов, но это того стоило. Пора угона тачек у Милковича началась в четырнадцать, когда он докумекал, что можно сделать неплохой навар с лохов-туристов, оставляющих свои дорогие тачки в неблагополучных районах, если продавать их на запчасти автодилеру. В пятнадцать он думал, что набить тату "FUCK U-UP" на фалангах пальцев будет найкрутейшей идеей. (Поправочка: это было далеко не найкрутейшей идеей.) В шестнадцать парень скурил траву Колина, который перед этим строго запретил её трогать, потому что кто он за уебан, чтобы говорить ему что делать. В итоге всё закончилось тем, что Микки до чёртиков обдолбался ангельской пылью, которая, как оказалось, тоже была завёрнута в косячок, и отправился прямиком в больничку. Он до сих пор не в курсе, о кого так сильно приложил свои костяшки, что те болели ещё неделю после этого. Радовало то, что никаких повесток в полицию ему не приходило. Ладно-ладно. Жизнь Микки Милковича была одной сплошной и иногда болючей серией, состоящей из "Я же говорил/а тебе, Микки". Но всё поменялось прямо тогда, когда Игги попал в тюрьму за баловство с наркотиками и статью за насилие, и семнадцатилетнему Микки вместе с Мэнди и Колином пришлось самим начать зарабатывать на хлеб. Никто бы не сказал, глядя на него (Микки болезненно осознавать это), но, на самом деле, Милкович окончил школу. Вообще-то, он не просто выпустился, а выпустился годом раньше. Вкратце: он был настолько умным ребёнком, что его приняли в садик в четыре года вместо пяти, поэтому он всегда был на год младше, чем остальные в классе. Его ждала такая же участь, как и Игги, но, каким-то чудом, он ни разу не привлекался к уголовщине, чем, конечно, немного гордился. Естественно, он чувствовал себя на высоте, первым из семьи окончив школу. У Колина был сертификат о сдачи экзаменов по упрощённым требованиям, но каждый понимал, что Микки в этом деле круче. По крайней мере, Колина всё устраивало. Все ставили на то, что у Микки получится окончить школу. И у него получилось. Но какой смысл? Крутиться в пиццерии весь день, тратить на сигареты восьмую часть своей зарплаты, устало тащиться вперёд и только вперёд, соблюдая правила? Как ни ненавистно это признавать, но Милкович превратился в среднестатистического американца. Череда сомнительных решений. Всю эту ситуацию с Йеном можно с лёгкостью записать в этот список с пометкой «самая большая оплошность», но где-то в глубине души Микки чувствует, что это другое. Один взгляд на рыжего даёт в этом убедиться. От него исходит какая-то тайна наряду с ощущением дерзости, тихой уверенности и спокойного отношения к вещам. Кажется, что это что-то опасное, с чем Микки раньше и не сталкивался. Не в смысле криминала, с которым его семья немного знакома, это не та опасность, что исходит от заросших крепких детёнышей из его старой школы, не та, которую можно увидеть в глазах заключённых, лица которых Милкович обозревает каждый раз, как навещает Игги. Это другой тип опасности, и Микки не может определить, что это за хуйня или почему он уже восхищается её проявлениями после приблизительно часа общения с Йеном. Собирается он что-нибудь с этим делать? Блять, видимо, нет. Милкович тупо не может взять в толк, какую именно палитру из ебануться он испытывает, когда смотрит на Йена. Это вообще чёртова бессмыслица. Рисуя в памяти его лицо, Милкович чувствует что-то, чего никогда не испытывал ни к одному человеку. Будто комок неистовой энергии глубоко в животе. Будто… будто… Ох. О, чёрт. В этот самый момент безмолвного озарения Микки слышит, как хлопает входная дверь, встряхивая парня от рассуждений в темноте. Он лежал на кровати лицом в потолок, мирно дожидаясь Йена. Если это рыжий, то, войдя в дом, он ещё не проронил ни слова, и поэтому остаётся только Колин, но тогда получается, что Йен всё ещё отсутствует… Дверь комнаты открывается, и тусклый свет из коридора вмиг озаряет рыжего со спины, делая его похожим на дьяволёнка. Йен бросает свой портфель на пол с едва различимой улыбкой и переступает порог комнаты. — Быстро ты вернулся, — мямлит Микки, принимая сидячее положение и опираясь об изголовье кровати. — Не зря же у меня длинные ноги, — отвечает Йен на одном дыхании, пожимая плечами, будто недоумевая, что в этом такого, а затем подпирает плечом дверной косяк. Микки замирает под его тяжёлым взглядом, абсолютно парализованный тем, как выделяются глаза Йена в темноте. Нет… — Итак, сделаем это сейчас? — спрашивает Йен сиплым голосом, отталкиваясь от дверной доски и делая шаг вперёд, неотрывно глядя на Микки. — Что сделаем? — тупо переспрашивает Микки. Его глаза постепенно расширяются, когда вошедший парень пересекает комнату и упирается коленом в угол кровати. — То, зачем ты меня нанял, — объясняет Йен с дьявольской улыбочкой, и Микки начинает потрясывать, но он всё ещё остаётся на месте, когда рыжий подкрадывается к нему, ловко покрывая оставшееся расстояние до брюнета. Чё? Микки не уверен, промелькнул ли этот вопрос у него в голове или соскользнул с языка, но, раз его губы словно окаменелые, он сильно сомневается, что у него получилось вымолвить хоть что-нибудь. Когда Йен находится уже меньше чем в метре от его лица, закидывает свою ногу через Микки, усаживаясь у него на коленях и обвивая руками чужую шею, его останавливают. — Воу, воу, Рыжий, я не долбаный гомосек, — резко обрывает его Микки, несильно отталкивая Йена назад, простирая свою руку между ним и парнем. Йен садится обратно на пятки и несколько раз моргает, не слезая с колен Микки. Желудок Милковича уже вовсю кувыркается. — Но я думал, что ты… нанял меня. Не так ли? — спрашивает Йен с намёком на соблазн в голосе, и Микки почти чувствует разочарование, смешанное с облегчением. — Рыжий… — он устало подносит руку к глазам, сопротивляясь почти животной силе положить её вместо этого на бедро парня. — Я предложил тебе место для пожить, чтобы тебя не оттрахал педофил, — Йен снова непонимающе моргает. Милкович вздыхает. — Я. Не буду. С тобой. Ебаться, — медленно произносит он. Йен пожёвывает свою губу, немного выпрямляясь. — Тебе не нужно ничего делать взамен. Это не работа. Я просто… делаю тебе одолжение, ясно? Паренёк пялится на Милковича пару секунд, и брюнет не знает, что ещё сказать, чтобы объяснить свои намерения, и, когда Микки уже почти начинает ёрзать, пытаясь стряхнуть рыжего с колен (потому что, видит Бог, он взорвётся, если Йен посидит там ещё немного), тот улыбается этой мягкой невинной улыбкой, и Микки понимает, что его рука до сих пор прижата к груди парня, когда тот накрывает её своей, широкой и сильной. — Всё-таки ты… самый добрый человек в моей жизни, — нежно говорит Йен, и от самой груди до горла Микки поднимается волна тепла. Внезапно Йен соскальзывает на пол, улыбаясь Микки ещё шире и расслабленней. — Ну, я на диван, — говорит он, не теряя времени и направляясь к двери. — Эм, вообще-то, — останавливает его Микки, по привычке облизывая нижнюю губу. — Ты можешь поспать в комнате моего брата. Игги. Он не дома в настоящее время, — Милкович решает, что упоминать про тюрьму — не лучшая идея, если он хочет, чтобы Йен чувствовал себя в безопасности. Рыжик подбирает свой портфель с пола, куда он бросил его ранее, перебрасывая его через плечо и одаряя Микки ещё одной нежной улыбкой. — Договорились. — Первая дверь от меня, — объясняет Микки. — Чувствуй себя как дома, ага. — Ага, — эхом откликается Йен, медля ещё секунду, мутозя ковёр одной ногой и упираясь глазами в пол, прежде чем кажется, будто он что-то решил для себя. — Да, — повторяет он, глазами находя Микки. — Хэй, спасибо. Опять. В миллионный раз, спасибо. — Да забей, — говорит Микки, очень сильно стараясь звучать как можно более безразлично. — И э-э-э… — Йен издаёт робкий смешок. — Прости за то, что пытался приставать. Я серьёзно думал, что ты хотел этого. Микки тоже смеётся. — Да забей, — снова говорит он.Честно, забей, я не могу думать об этом, пока ты стоишь напротив. — Ладно, — говорит рыжий, делая неловкую паузу, во время которой водит ногой по полу туда-сюда. — Спокойной ночи, — говорит ему Микки, поднимая брови в нетерпении. — Точно! Ночи, — махнув рукой, Йен поворачивается и закрывает дверь комнаты, оставляя старшего парня на кровати. Микки тяжело выдыхает и надеется, что жар в животе скоро рассеется. Какого… хуя.

———————

Нельзя сказать, что этой ночью Микки смог заснуть. Если и удавалось закрыть на секунду глаза, то это была обычная полудрёма в промежутках между бессонницей. Он убеждал себя: это из-за присутствия незнакомца в доме, что произошло первый раз за много-много лет, и свойственной ему подозрительности, проявившейся на этой почве. Однако на задворках ума он понимал, что больше думает не о самой ситуации, а о том, кто её вызвал. В ту минуту, когда он осознал, чтó он чувствует, он стал слишком беспомощен, чтобы остановить поток навязчивых мыслей вкупе с прозрением. Глаза Йена. Его губы. Его руки. Его улыбка. Йен, придавливающий своим весом, его запястья, обвивающие его шею, его запах, медленно распространяющийся по комнате… — Блять, — шепчет Микки в темноту, и, хотя в комнате нет никого, кто бы подслушивал, щёки всё равно пылают румянцем. Значит, вот что называется подростковой влюблённостью. Великолепно. Всего лишь единственная, мельчайшая деталь не даёт Микки покоя: Йен — парень. Пацан, мужик, представитель ёбаного мужского пола. И пока Милкович был уверен, что он хуже всех разбирается в людях, он никогда бы не подумал, что будет настолько бестолковым, чтобы не разобрать тягу к парням в самом себе. Хотя секс с девушками никогда не казался ему феерверк-шоу, обсуждение этого предмета с другими парнями заставляло выглядеть это именно так. Просто брюнет считал себя потенциальным романтиком. В его голове это выглядело вроде этого: он встречает ту самую — и эта вся схема работает как часы. Нет. Нет. Если бы он взаправду был геем, он бы ещё раньше понял это. Геи всегда знают, что они геи ещё будучи детьми. Неужели он бы не почувствовал? Неужели с ним никогда не случались истории типа "отдрочить другу в раздевалке и затем никогда с ним больше не разговаривать"? Хотя, с другой стороны, Микки далеко не тот тип людей, у кого есть друзья вообще. Знакомые — конечно. Девчонки на один или несколько раз? Куча. Мэнди была права. Их семья пользовалась печально известной славой совершенно не уметь заводить нормальных друзей. Чёрт. Я серьёзно настолько бестолковый? Микки проходит через пять стадий ёбаного отчаяния, которые длятся примерно по шестьдесят секунд каждая. Не, какой из меня гей? Я не такой тип парней. Нахуй этого мудозвона, который нагло заходит, нагло смотрит, нагло сидит на моих коленях, как будто это не мой, а его дом. А мне тут сиди и разбирай свою жизнь на кусочки, чтобы понять, что со мной не так. Так значит, вся моя жизнь — сплошной обман? Всё, кем я считал себя — тоже? И чё мне с этим делать теперь? Слушай. Бог? Бог, ты тут? Знаешь, я первый раз взываю к тебе, но не мог бы ты подкинуть мне какую-нибудь фантазию о горячей тёлочке, чтобы я перестал мучиться? Просто что-нибудь женское. Вообще любую бабу. И тогда я смогу заснуть. Я посвящу свою жизнь проповедованию твоего чудотворного слова. Клянусь. Думаю, в этом и ответ. Я реально идиот. И мне нравятся парни. Микки рвано выдыхает, и его мысли против воли возвращаются к их с Йеном последнему взаимодействию. Он охает, когда опять начинает чувствовать это тепло, которое последние пять часов не вызывает ничего, кроме досады. Он чё, сопливая пятнадцатилетка? Он не повалит дрочить лишь на воспоминание о том, как Рыжий Лобок блядски… сидел на нём. Нет. Милкович всё ещё рассчитывает на своё самоуважение. Не, серьёзно, блин? Кто знает, отмечает он. Кто, кто. Я знаю. Микки скептично хмыкает самому себе и переворачивается на бок. Он выше всех этих сморщенных пидорских черносливов, отдающих деньги за ночь с Йеном. Ты самый хороший человек, которого я когда-либо встречал. Коротко о том, как одной фразой довести Микки Милковича до состояния "расхлябанная лужица гейских соплей". Как рыцарственно, Йен Батькович. Бывают такие моменты, когда действительно жалеешь, что у тебя нет хобби. Так вот, это как раз один из таких. Что-нибудь наподобие игры на музыкальном инструменте, рисования, таланта к написанию рассказов или долбанного вязания здорово помогло бы направить энергию в другое русло. Но Микки не умеет ничего кроме работать в магазине, курить и гулять по пляжу зимой. А у Йена есть хобби? О чём он пишет в своём дневнике? Он говорил, что единственное, что лучше всего у него получается, — это стриптиз и работа проституткой, но… Его мысли легко прерываются, и Микки шлёпает себя по лицу, когда образ Йена, танцующего в узких шортиках, проникает в мозг. Окей. Я понял. Микки срывает с себя одеяло и выветривается из комнаты, тихо (но всё ещё с очень жёстким целенаправленным самопожиранием, что хоть как-то компенсирует отсутствие физической силы) закрывая дверь и направляясь в ванную. Он щёлкает выключателем с такой жестокостью, на какую только способен человек, включающий свет. Его грудь тяжело подымается-опускается, и парень смотрит на себя в зеркало с яростью. Он тычет указательным пальцем в стекло, и отражение копирует его движение. — Вы-ды-хай. Когда ничего не происходит, Милкович в отчаянии возводит руки к потолку и кидает косой взгляд на душ. — Кажется, ты моя последняя надежда, — бубнит он, выворачивая до предела вентиль с холодной водой.

———————

29 октября, 2015 Единственную вещь, которую я никому не рассказываю, — это то, что я хожу в церковь. Не то, чтобы я сильно скрываю это, но просто когда ты трындишь об этом всем и каждому, люди начинают смотреть на тебя по-другому, будто ты каким-то образом лучше, чем они. Я определённо не собираюсь рассказывать об этом моим новым друзьям в ближайшее время. Они бы ни за что не оставили эту тему в покое до тех пор, пока я не отказался от своих взглядов вообще. И хер они бы поверили мне, если бы я сказал, что даже в Бога не верю. Сегодня я пошёл один, потому что Фионе надо было смотаться по делам. Лиама она забрала с собой, а остальные всё равно никуда не ходят, но зато постоянно нахваливают меня за то, что у меня хватает силы воли вытащить себя хоть куда вместо того, чтобы остаться дома и поспать лишний часик. Но они реально не понимают, что я хожу в церковь не из-за Бога или религии, а чтобы скрасить одиночество. Сегодня сидел рядом с парой одиноких родителей, и все смотрели на меня как на сироту, а пастор проповедовал о вере в целом и о том, что Иисус и может, и будет творить чудеса в жизни каждого из нас, но я уже не уверен, что верю во всё это. Обычно со мной ходит Фиона, опять же, не потому, что она верующая и всё такое, а потому, что мы привыкли ходить в церковь вместе. Она и я. Все понемногу сливаются, отходив где-то месяцок, но мы с Фионой — постоянные прихожане. Помогает почувствовать себя хоть кому-то нужными. Мне не нравится, как на нас иной раз смотрят. Словно при взгляде на бедных брата и сестру у них сразу падает настроение. Хотя вообще-то эта церковь расположена в какой-то заднице — на разбитой улице, вдоль и поперёк забросанный бычками от сигарет и пустыми бутылками. Но все нам улыбаются, и мы улыбаемся в ответ, и едим их еду, и пьём их кофий, и смеёмся с их шуточек. Чтобы чувствовать себя менее одиноко. Верующие — самые пронырливые лжецы в истории, а религия — бессмыслица, но всё, что я могу рассказать об этой системе, никакая не новость. Наше поколение падает в бездну, оставляя Бога возвышаться где-то там, наверху. Но мы всё равно продолжаем приходить сюда из-за страха остаться без спасительной соломинки. Мы всё приходим и приходим. Чтобы чувствовать себя менее одиноко. На самом деле, процесс перехода от веры в Бога к атеизму происходит намного тише. Все, кто пишут песни о том, что Бога нет, пишут их под орущие гитары и хриплые агрессивные голоса, однако смысл в спокойном отношении к таким вещам. Это можно сравнить с тем, когда ты принимаешь лекарство от врожденной болезни и медленно, год за годом, осознаёшь, что оно становится менее и менее эффективным, затем задаёшься вопросом, было ли оно когда-нибудь полезным вообще до тех пор, пока не переключаешься на что-нибудь другое. А иногда людям даже везёт, и они до самой своей смерти думают, что это работает, но всё же большинство из нас ставят крест на религии, когда видят, что такое на них больше не действует, и просто двигаются дальше. Потому что вера — это зло, как и остальное, высасывающее из людей кровь до того момента, когда всё — наркотики, пьянки, секс — не сливается в одно целое. Ты притворяешься, будто это помогает, и к тому времени, когда ты уже стоишь на пути исправления, уже ничего нельзя сделать, чтобы повернуть вспять весь тот беспорядок, что оно учинило. Сюда, в мою церковь, приходит высокий блондинистый паренёк вместе со своим младшим братом (который выглядит точь-в-точь как он), неразговорчивым отцом и матерью, которая очень скоро забросила церковь и переключилась на интрижку на стороне. Частенько у меня возникает желание поговорить с этим парнем, но я не знаю, что сказать. Я хочу, чтобы он сам заговорил, потому что мне кажется, что он тот тип парней, которые любят прятаться за масками, много смеясь и вымещая свою агрессию только в спорте, так что никто и не подумает спросить у них, надо ли им выговориться. Но конечно ему надо с кем-то поговорить, потому что, когда никто не смотрит, его глаза тускнеют и зависают на одной точке на протяжении нескольких минут. Также здесь есть девушка с аккуратным макияжем и ярко-рыжими волосами. Она носит кожаную куртку, в которой чувствует себя комфортней, и каждое воскресенье опаздывает ровно на шесть минут. Она приходит со своей мамой, и почти все головы поворачиваются в их сторону, потому что девушка очень красива, просто невероятна, и она знает это. Ей нравится быть неприступной и независимой, и у неё каким-то образом, не используя прямых намёков, получается дать понять людям, что она не нуждается в них, она не нуждается в Боге — ей просто не нужен никто. Она никогда не отвечает серьёзно, потому что говорить правду нелегко. И спустя некоторое время такого отношения люди вообще перестают ожидать честность со стороны собеседника, так что эта девушка травит шутки, насмехается, приходит в церковь с похмелья, вливает в себя тонну кофеина, а все притворяются, что она одна из них. Это в особенной степени даёт ей повод делать ещё более безумные вещи, поэтому каждое воскресенье после службы она уезжает на своей машине, не удостоившись попрощаться хоть с единой душой. Я хочу сказать ей, что это нормально — нуждаться в людях, но я уверен, что она просто рассмеётся мне в лицо, а молодёжь подхватит. Внутри девчонка мертва, как и большинство людей на планете, так что не имеет значения, кто что ей скажет — она просто закинет ноги на стол и, придерживаясь своей политики, одарит тебя ухмылкой, молчаливо говорящий: "Отъебись, а". Она влюблена в свою лучшую подружку, девчушку с милой улыбкой и идеальными светлыми волосами, отец которой за свою жизнь передознулся наркотой больше, чем раз. Они знают друг друга с рождения, это очевидно, но мне кажется, я единственный, кто замечает между ними безответную любовь. Ещё тут есть девушка с чрезмерно опекающими родителями. Она почти не разговаривает и смотрит на рыжеволосую одногодку со смесью презрения и страха. Я догадываюсь, что она совершенно без понятия, вписывается ли она в мирскую жизнь и вообще имеет ли место быть. Когда я услышал, как она делилась со своей подругой о том, что чувствует себя мальчишкой глубоко внутри, это было менее предсказуемо, чем она (он?) воображает. Вот почему я продолжаю ходить в церковь. Чтобы наблюдать за множеством таких же притворщиков, как и я сам. Чтобы меньше чувствовать одиночество. Мне интересно, каким меня видят другие. Что они знают обо мне. Знают ли они, что у меня бывают времена, когда я готов горы свернуть, и времена, когда я едва верю, что существую по-настоящему. Мне интересно, знают ли они про мужчину, с которым я вижусь четырежды в месяц, чтобы постоять на коленях двадцать минут и потом купить себе что-нибудь из недешёвых, но хороших вещей. Нет, они ни о чём не знают. Вообще никто не знает.

———————

На часах шесть утра, когда Микки разрабатывает план, как избежать смерти от руки собственных братьев. Чего он точно не ожидает, входя в кухню, перед этим не забыв помолиться, это того самого рыжего кошмарика, мысли о котором хлестают похуже всяких плёток. Йен сутулится над стойкой, поедая что-то, что при ближайшем рассмотрении оказывается хлопьями, но взгляд Милковича настолько сильно прибит к парню, что если бы даже тот ел опилки, брюнет бы не заметил. — Утречка! — приветствует Йен вошедшего широкой бодрой улыбкой. Всё, что Микки может сейчас произнести, — это нечленораздельное хрюканье. Сначала кофе — потом Йен. Просто есть вероятность того, что это новоявленное сексуальное разочарование может в итоге оказаться мёртвым, распластанным по полу телом. Как результат утренней злобы Милковича. Когда брюнет добирается до чайника, тот уже оказывается наполненным кофе. Микки, смущённый и немного раздражённый, делает шесть глотков из чашки, что помогает взбодриться достаточно, чтобы разговаривать полными предложениями. — Какого хуя ты бодрячком в такую рань? — бурчит Мик голосом, ещё не отошедшим от сна. — Готовлюсь к пробежке, — отвечает Йен, указывая своей ложкой на тот самый облегающий топ и пару чего-то, что, как полагает Милкович, является старыми спортивками, укороченными до шорт в домашних условиях. Рыжий выглядит просто потрясно. Микки уже ненавидит его силу воли. — Часто бегаешь? — спрашивает он из вежливости. — Естественно. Раньше я играл за футбольную команду, — отвечает Йен с набитым ртом. — Видишь ли, трудно избавиться от старых привычек. Надо держать себя в форме, если я хочу жрать всё что угодно и нормально выглядеть. — Это точно, — Микки разрывается между направить каждый миллиграмм своей злости в себя, заставляя колени немного подгибаться от мысли о том, как выглядит Йен в футбольной форме, и удивлением насчёт того, что, возможно, Йен умеет зарабатывать деньги каким-то другим способом. Первое скоро выигрывает. — Ты когда-нибудь пробовал? — спрашивает рыжий. — Бегать? — с недоверием уточняет Микки. Йен фыркает, и брюнет передразнивает его. — Я больше качаюсь. Ненавижу бег из-за того, что он каждого заставляет почувствовать себя асматиком. Йен смеётся. — На сколько бы я ни задерживался в каком-нибудь месте, мне всегда удавалось сделать несколько утренних пробежек за раз. Везде есть такое место, которое, когда ты добегаешь до него до рассвета, выглядит как восьмое чудо света. Микки презрительно хмыкает: — Ага, ладно. Но я всё равно предпочитаю пожить ещё немного. В этот раз манера разговора у рыжего чём-то отличается от той, которой он придерживался вчера. Сейчас он более открытый, компанейский, но, вместе с этим, куда менее уязвимый. Его голос полностью изменился от того слащавого, таинственного тона, что был вчера, и стал нормальным, дружелюбным. Теперь он считает нас друганами. Микки сам этого захотел. И это правильно. Так и должно быть. Даже меньше, чем друганы. Просто знакомые. Пройдёт не больше недели, прежде чем парень станет на ноги, и Микки больше никогда не увидит его вновь. По крайней мере, не должен увидеть, пока, не дай Боже, нерешённые чувства не обострились и безупречный самоконтроль не пошатнулся. Йен доедает миску с хлопьями и допивает молоко, оставляя маленькую дорожку, стекающую по подбородку, которую в тот же момент перехватывает движением большого пальца, затем облизывая его и уже окончательно вытирая оставшуюся жидкость с лица тыльной стороной ладони. Микки даже не замечает, что залип на эту сцену с открытым ртом, пока громкий звон соприкосновения миски об раковину не возвращает его к реальности. Безупречный самоконтроль. Я веду себя как тёлка в пубертате. — Ну ладно! Я пошёл, — заявляет Йен, отталкиваясь от стойки и, без единого взгляда на Микки, целенаправленно идёт к двери. — Когда вернёшься? — выкрикивает брюнет ему в спину. Йен притормаживает, рука зависла над ручкой. — Через час? Два максимум. Милкович кивает. — Как вернёшься, пойдём искать тебе работу. Лицо рыжего озаряется, когда на нём появляется широкая улыбка. — Отлично! Договорились. — Отлично, — кривляется Микки в ответ, повышая голос до писклявого, саркастично изображая радость. — Давай уже убирайся отсюда, — он подносит кружку к губам и отводит взгляд. Пока он молчит, он подвергает себя опасности просто зависнуть и начать пялиться на Йена, поэтому лучше вообще не давать себе повода и не смотреть на него, решает Милкович. — Увидимся, — говорит Йен, и брюнет салютует ему, после поворачиваясь в сторону кухонных ящиков, этим показывая, что разговор окончен. Только когда передняя дверь захлопывается, он осознаёт, что всё это время задерживал дыхание, и беспомощно роняет лоб на деревянную полочку прямо напротив. Неделя. Он всегда может изменить своё решение и выкинуть Йена раньше, но Милкович — человек слова. И сама идея вышвырнуть парня на улицу обратно к проституции в далеко не умеренных количествах разжигает недвусмысленный жар в груди Микки. Так, ему просто надо научиться справляться с этим. Это пройдёт. После того, как он побольше проведёт времени с парнем, что-нибудь обязательно разрешится — и дело в шляпе. Но что, если всё станет только хуже? И может ли вообще стать ещё хуже, чем уже есть? Возможно. Определённо. Согласно расчётам, если он влип только по прошествии двадцати четырёх часов, то он будет мёртв уже завтра. Погребён. В шести ёбаных футах под землёй. Принимая уже, можно сказать, второй раз душ за день, он просматривает в уме список всех заведений, куда бы без проблем наняли малолетку. Список невелик. Шикарный ресторан морепродуктов тут рядом ищет бармена, но они не примут кого-то младше двадцати одного года. А то вакантное место гида на местной достопримечательности… Нет, нет, они недавно набрали хуеву тучу шведов. Может, в порту нехватка билетёров, но, исходя из опыта, Микки может сказать, что эта работёнка хуже всех возможных вариантов. Получка отстой, пассажиры отстой, коллеги отстой. И конечно, есть должность в "Лео'с", освободившаяся с повышением Милковича, но Микки лучше начнёт депиляцию своих ног щипчиками, чем будет каждый день на рабочем месте видеть лицо Йена, щеголяющего своими дурацкими бицепсами, обтянутыми той узенькой маечкой, и утирающего пот со своего дурацкого лба. Может, вид рыжего в сеточке для волос подостудит пыл брюнета, но, когда тот начинает представлять себе такую картинку, он уже сильно сомневается в эффективности таких мер. Это, блять, шибко эгоистично, но Микки отметает идею с кафе сразу. Он возвращается мыслями к словам Йена о желании танцевать в клубе. Микки ненавидит такой расклад. Но это не его жизнь, а Рыжик так уж точно не его. Пока Йен не ебёт старых мудаков по заниженным ценам, то, как он зарабатывает на жизнь, не должно ни капли волновать Микки. — Это просто танцульки, — тихо говорит он сам себе, смахивая мокрые волосы с лица и расслабляясь под тёплыми струями воды. — И только. Образ потенциальных "танцулек" закрадывается в мысли Милковича, побуждая его понизить температуру воды с утомлённым вздохом. Безупречный самоконтроль.