The Art Of Maintaining Moral Ambiguity

Проходит час с половиной с тех пор, как Йен уходит на пробежку, и в это время Микки успевает выпить ещё одну чашку кофе и рассеянно пощёлкать новости. Очередной ураган… Ограбление на Пятой Улице… Пропавший ребёнок… Взгляд Милковича расфокусирован, когда вылазит это объявление, но парень всё равно наполовину готов к появлению лица Йена на экране. Однако этого не происходит, и вместо этого брюнет обозревает мило улыбающегося пятилетку с большими карими глазами. А кто-нибудь вообще пытается разыскивать Йена?

———————

1 ноября, 2015 Сегодня был вечер встречи выпускников, и моя мечта наконец сбылась. Мы ворвались на него компанией. Сперва все собрались у Марси дома, и я узнал, почему она всегда улыбается: её родители милейшие люди на планете! И я призадумался, с чего тогда она тусуется с нашей компанией. Она не похожа на депрессивного подростка, живёт в милом, хорошо обустроенном доме, расположенном далеко от Саут-Сайда и рядом со «Старбаксом». Короче говоря, её предки собрали нас всех вместе, чтобы сделать пару фоток в наших крутых нарядах. Сначала я всерьёз планировал пойти в обычной рубашке и брюках цвета хаки, но, слава Богу, Лип одолжил мне костюм, который Аманда недавно прикупила ему. И хотя такой прикид был немного не в пору, я чувствовал облегчение из-за того, что одет как все парни. Было странно видеть Джака в костюме, но выглядел он поистине здорово: во всём чёрном кроме красной гвоздички на левом лацкане. Роз облачилась в пастельно-голубые оттенки и даже не просила меня составить ей компанию на вечер! Не думаю, что она просила вообще кого-нибудь. Возможно, она хотела, чтобы позвали её, но, в любом случае, я горжусь тем, что она не побоялась явиться в образе сильной независимой женщины. Нейт и Джеффри тоже выглядели отлично, но Марси в тот вечер была неотразима. Её красная помада на губах идеально сочеталась с красной гвоздикой на костюме Джака, а кружевное платье было просто выше всяких похвал. Когда нас фоткали, я стоял между Роз и Джаком. Вроде бы я получился довольно жизнерадостным. В компании родителей Марси и своих друзей мне вспомнилась собственная семья. В частности — какого чёрта им плевать на всё, что со мной происходит? Конечно, Лип одолжил мне свой костюм, но когда, спускаясь по лестнице, я громко объявил, что ухожу, никто и ухом не повёл. Если бы на моём месте были Карл или Лип, или даже Дебби, все бы нашли, что сказать вплоть до самого их ухода. Такое отношение ко мне — не новость, просто раньше я и не подозревал, насколько сильно это ранит меня. Когда в прошлом году меня приняли в университетскую футбольную команду, единственное поздравление, которое я получил, было: «Это здорово, Йен». Не помню ни единого раза, когда бы кто-нибудь из них удостоился показаться на одной из моих игр. Когда у меня получилось пóтом и кровью урвать "отлично" по тригонометрии, это событие немедленно затмилось результатами экзаменов Липа. (Будто кто-то сомневался, что он сможет получить высший балл в универе! Неужели ради этого стоило устраивать целую вечеринку?) Я на самом деле такой неинтересный? Что я должен сделать, чтобы заслужить хоть капельку внимания? Кажется, поэтому я так сильно ценю своих друзей. С ними у меня получается быть примечательным. Будто они считают меня каким-нибудь мистическим неземным существом. Мы совсем непопулярны, но зато определённо заметны, и это не может не радовать. Чувствую себя неприкасаемым. Могу поспорить, что, если бы я когда-нибудь не вернулся домой на ночь, семья даже бы не заметила. Вечер был весёлым. Я танцевал вместе со всеми, и нам даже удалось затащить Джака на танцпол. Мы подшучивали над тем, несколько я лучше танцую по сравнению с остальными из нашей компашки. Они даже в шутку бросали в меня доллары. Я всерьёз начинаю чувствовать себя комфортнее с ними, чем с моими старыми друзьями из команды. По крайней мере, наконец-то появились люди, для которых я небезразличен. Мне кажется, Джак и Марси расстались (если, конечно, они когда-нибудь были вместе), потому что в какой-то момент Марси выбежала из туалета с размазанной по лицу тушью и скрылась на улице. Я не видел её вплоть до конца вечера. Потом Джак проводил меня до дома. Он не выглядел слишком загруженным тем, что произошло, и хотя это было неправильно — чересчур радоваться, когда Марси была так расстроена, но глубоко внутри я был счастлив, что Джак сам провожает меня до дома. Он мне нравится, и он много рассказывает о себе. Например то, что он живёт со мной по соседству вместе с мамой и что он один в семье. Меня не удивило, что Джак тоже оказался выходцем из Саут-Сайда. Насколько мне известно, мы с Джаком, Джеффри и Роз родились здесь. Я не много знаю о Нейте, но, по-моему, его семья достаточно обеспечена. Когда мы добрались до моего дома, мы тупо стояли на крыльце, и я почти уверен, что Джак хотел поцеловать меня, но не стал. Не знаю, рад ли я этому, учитывая положение Марси, или наоборот — расстроен. Я неплохо уживаюсь с тем фактом, что я гей. Но у меня никогда не было серьёзных отношений. Я всего-то был с парой-тройкой мужчин намного старше и богаче меня. Они, что называется, мои скелеты в шкафу. Я совсем не горжусь этим, но мне по правде нравятся плюсы, которые я получаю от таких встреч. Уверен, если я расскажу об этом своим друзьям, они тотчас отвернутся от меня, поэтому и держу всё в себе. Не хочу выслушивать о том, насколько это мерзко, и, учитывая, что я даже никому не признавался в том, что гей, для них это будет вдвойне ошеломляющей новостью. И вообще, если бы у меня появился парень, я бы сразу же завязал с этими богатыми папиками (Святой Иисус, я уже ненавижу это слово). Но в нашем районе довольно опасно быть открытым геем. Интересно, я вообще когда-нибудь смогу быть собой в Чикаго?

———————

Может, кто-нибудь всё-таки разыскивает Йена, однако сам он, видимо, довольно преуспел в искусстве уклоняться от вопросов о себе и давать ровно столько информации, чтобы удовлетворить чей-то интерес, но самому остаться на безопасном расстоянии. И если рыжий работал по этой схеме весь путь от Чикаго до Джерси и не был пойман, Микки сомневается в том, увидит ли семья Йена его снова. Что-то из этой ситуации напрягает Микки больше, чем должно. Чёрт, мир вообще довольно суровая штука. Дверь распахивается, и на пороге появляется Йен, тяжело дыша и обливаясь пóтом. — Приму по-быстрому душ, — выдыхает он, и Микки не может отвести взгляд от его тощей фигуры, пробирающейся к ванной. Дыхание Милковича буквально застревает в горле, не добравшись до лёгких, угрожая довести до удушья, когда Йен на ходу срывает с себя свою влажную от пота майку, оставляя брюнета один на один с выжженным на подкорке сознания образом гладкой обнаженной спины Йена. Затем дверь ванны наконец захлопывается. Микки максимально концентрируется на одной лишь мысли, которая заключается в том, чтобы всячески проклинать семью рыжего и одновременно молить Всевышнего каким-нибудь способом избавиться от Йена раз и навсегда. Кто-то прочищает горло справа от него, и это всё-таки привлекает внимание Милковича. Колин опирается о косяк входной двери, и от него как всегда веет неясной угрозой; Мэнди виднеется за его спиной, руки скрещены. — Не хочешь объяснить появление домашнего питомца в доме? — ровно спрашивает старший Милкович. Микки фыркает, повернувшись обратно к телевизору и распластавшись на диване. — Не хочешь сходить нахуй? — Нет, это ты иди нахуй, Мик, — отвечает Колин, приблизительно за три с половиной шага покрывая расстояние до брата и становясь спиной к телевизору, тем самым закрывая тому обзор. — Эй! Вообще-то я смотрю, — протестует Микки. На самом деле он даже понятия не имеет, что там сейчас показывают. Но Колину насрать. — Завязывай со всей этой ерундой, говнюк. Не думаешь, что это слегка нечестно — тратить наши деньги, заработанные пóтом и кровью, на свою пидорскую влюблённость в какую-то шлюху? — Эй, — предупреждающе понижает голос Микки. — Во-первых, здесь никакой влюблённостью и не пахнет. Я просто наконец-то пытаюсь поступить по совести. Во-вторых, по крайней мере треть этих самых денег, заработанных пóтом и кровью, прилетают в бюджет из моей зарплаты. Мы можем позволить себе прокормить паренька с неделю. Благо, запросы у него умеренные, — он хмыкает, прежде чем добавить: — И не называй его шлюхой. — Как очаровательно, — раздражённо выплёвывает Колин. — Но что поделать, если он именно такой? Как ещё можно назвать схему "беру деньги за трах"? Шлю… — Микки встаёт с дивана, прерывая речь брата, их лица в миллиметрах друг от друга. Микки компенсирует разницу в росте тяжёлым взглядом. — Если бы ты оказался в десяти тысячах километров от родного дома и тебе пришлось бы спать на полу сраного притона и есть максимум раз в день, ты бы, наверное, тоже опустился до такого, — тихо произносит он. — По крайней мере, у нас, — Милкович машет рукой между ним и братом, — есть дом. А у него, — затем показывает в направлении ванной, — нет ни-че-го. Поэтому скрепи сердце и будь добр, поделись миской с хлопьями, мудак. Наступает тишина, ни один из братьев не отводит взгляда от другого, но напряжение спадает, стóит Мэнди начать говорить. — Ну, лично я, — встревает она, произнося всё это будничным тоном, — не возражаю, чтобы он пожил здесь. Немного. Он миленький, — оба брата поворачиваются к ней лицом, и девушка пожимает плечами, перенося вес тела на дверь позади неё, оперевшись спиной. — Прошлой ночью не могла заснуть. Как оказалось, он тоже. Я нашла его сидящим в гостиной, вот мы и потрепались немного. Он вполне прикольный. Ты знал, что он немного подрабатывал в цирке? Микки не знал этого. Он игнорирует ревность, распространяющуюся внутри. Если бы я только додумался зайти в долбаную гостиную… Шум в противоположном углу привлекает внимание Милковичей. Йен переминается с ноги на ногу, руки неуклюже распластаны по обеим сторонам от тела. На парне всё те же хорошо известные майка и шорты, волосы влажные и немного спутаны после вытирания полотенцем. Колин бросает взгляд на вошедшего, и в какой-то момент Микки всерьёз обеспокоен тем, что его брат может выгнать Йена из дома. Но после напряжённого молчания Колин всё-таки качает головой и пятится от телевизора и Микки назад. — Мне надо на работу, — бубнит он и затем указывает на Йена, застывшего в страхе. — Не дай Бог хоть одна вещь пропадёт. Одна блядская вещь. И твоя задница вылетит обратно на улицу, где уже сама будет заботится о расходах. Я ясно выражаюсь? — Чётко и ясно, — подтверждает Йен, в шутку побеждённо вскидывая руки в знак капитуляции. Колин кивает и опускает палец, заметно удовлетворённый сработанной тактикой запугивания. Затем он выходит из дома без единого слова, и Микки расслабляется, падая обратно на диван. — Много чего услышал? — спрашивает Мэнди Йена. Микки с интересом бросает взгляд на последнего. Тот потирает ладонью шею у затылка, застенчиво улыбаясь. — Типа… всё. Вы все удивительно громко разговариваете, — Йен стреляет глазками в Микки, который сразу же отводит взгляд на спинку дивана, внезапно обращая внимание на вылезшую нитку. — Спасибо за то, что постоял за меня. Ты не обязан был говорить это. — Да, кстати. Мик, это было в духе Прекрасного принца, — поддразнивает Мэнди, подходя к дивану и заваливаясь на него подле брата. — "И не называй его шлюхой", — цитирует она, давясь смехом. Микки фыркает: — Это было одолжением. И потом, я защищал себя, — и Йен, и Мэнди молча поднимают брови. — Вообще… — добавляет Милкович, — Колин — засранец, если не понимает, что нельзя обсуждать людей, которые находятся через стену от тебя. — Мой брат — диснеевский принц, — вздыхает Мэнди. — Значит ли это, что я принцесса? — Если только та Белоснежка, которая трахает семерых сразу, — шумно выдыхает брюнет. Когда Йен начинает смеяться, кажется, что это самый лучший на планете стимул шутить в том же духе. И Микки не может ничего поделать, кроме как смотреть на него улыбающегося и улыбаться в ответ приглушённой полуулыбкой. — Готов? — Когда угодно, — отвечает рыжий с постепенно уменьшающейся, но неисчезающей усмешкой. — Куда вы? — любопытствует Мэнди. — Искать Золушке работу, — отвечает Микки, вскакивая с дивана и выключая телек. — У меня смена только с двух. Можно с вами? — спрашивает Мэнди. Йен активно кивает, и Микки пожимает на это плечами, изображая безразличие, несмотря на сильное желание оставить сестру дома, чтобы не околачивалась рядом с рыжим.

———————

По дороге к гейскому району, где находится клуб, Йен и Мэнди ведут непринужденную беседу, пока Микки пытается убедить себя, что не чувствует ревности из-за быстро налаженного взаимопонимания между этими двумя. Ни малейшей капли. Вообще нет. Ла-адненько. Хорошо. Ревность, бурлящая в затылочной части его головы, вызвана, возможно (а возможно и нет), смущающей долей огорчения, всё больше разрастающейся с каждой улыбкой Йена, предназначенной Мэнди, а не Микки. Ой, да как угодно. Не то чтобы Милкович каким-то образом прилагает все усилия, чтобы поддержать разговор, но вообще-то так и есть. Такое чувство, будто когда он откроет рот, ничего, кроме набора нечленораздельных звуков, не известных ни одному из земных языков, оттуда не вылетит. Прямо сейчас его мозги работают в каком-то другом направлении, ведь как правило колкий язык и способность разглагольствовать — это всё, что он имеет. Йен идёт между двумя Милковичами, стиснутый их телами с обеих сторон, как сэндвич, и каждый раз, когда его плечо касается руки Микки, последний чувствует разливающееся по всей грудной клетке тепло. Прямо сейчас я просто ненавижу себя. Микки поверхностно прислушивается к разговору парня и девушки. Кажется, они спорят о чём-то, но суть ускользает от Милковича. Он перестал слушать восемь минут назад. — А ты что думаешь, Микки? — внезапно спрашивает Йен, и брюнет чуть ли не спотыкается на ровном месте. К счастью, ему удаётся сохранить лицо в прежнем выражении и заставить себя сделать ещё один твёрдый шаг. — О чём? — спрашивает он рассеянно. — Брюнетки или блондинки? — спрашивает Мэнди снисходительно. Микки хмыкает. — Ни те, ни те, — ляпает он, не подумав. Оба спутника выпячивают на него глаза. — Я имею ввиду, мне нет разницы, — поправляется Микки, чтобы прикрыть зад. И почти не думает о том, что единственный цвет волос, который его интересует в данный момент, имеет жгучий оттенок. Блять, ну что со мной не так? Йен, кажется, повёлся, зато Мэнди выглядит всё ещё неубеждённой. Однако, о чём бы она там ни думала, девушка оставляет это при себе. Спасибо за любезность. — А чё там насчёт вас? — каким-то образом удаётся произнести Микки. — Мне нравятся брюнеты, — твёрдо говорит Йен. Микки уже готов расплавиться и потечь по тротуару. — Но блондины такие… — начинает Мэнди, неопределённо жестикулируя рукой и задумчиво глядя вдаль. — Скучные, — заканчивает за неё рыжий, дразняще улыбаясь. — Всем нравятся блондины. Дай мне черноволосого парня и полчаса впридачу — и мне уже никогда не понадобится блондин. Милковичу определённо надо начать самовольно душиться. — Вы оба настолько привередливы, я не могу, — вместо этого произносит он. — Сколько людей, столько и мнений, слышали, а? Йен и Мэнди смотрят на него скептически. — Если бы ты перетрахал столько стариканов, сколько и я, ты бы стал более разборчив, — шутливо отвечает Йен. Микки заходится в приступе смеха и притворяется, что не заметил удовлетворённое лицо рыжего. — Да, как-то не вошло в привычку. — Я бы не советовал, — смеётся Йен. — Если, конечно, не хочешь чувствовать себя самым горячим парнем в городе двадцать четыре на семь. Мэнди открывает рот, чтобы что-то сказать, но Микки тут же перебивает её. — Нет, — сурово произносит он, указывая на девушку. — Ты совсем ничего не знаешь об этом. Не ты ебёшься с мужиками за деньги. Младшая Милкович показывает брату язык и безуспешно пытается спрятать ухмылку. Через пару минут компания наконец оказывается на нужной улице, нежно, а для некоторых, возможно, оскорбительно называемой местными Улицей Королев (так часто, что Микки на самом деле и понятия не имеет, какое у неё настоящее название). Брюнет тут же останавливается, сканируя глазами местность в раздумье: с чего начать? — Ты вообще наслышан об этих местах? — наконец спрашивает он у Йена. — Конечно. Это "Даймондз", — тот указывает на недавно побелённое пятно здания с шелушащейся деревянной вывеской — единственным различительным знаком. — В этом месте гигиена на низшем уровне, но я бы и от такого не отказался. Тут "Сэддл", но они помешаны на всей ковбойской чепухе, поэтому я пас. А там вот… — Йен крутит головой и в конечном итоге всё же находит глазами то, что ему нужно. — А! Да, "Мэрилин'з". Дьявольски роскошное место. Но они, скорей всего, не будут связываться со мной из-за возраста. Там всё серьёзно. Большинство их танцоров уже с морщинами около губ, потому что улыбка — их визитная карточка, — Микки на это лишь фыркает. Йен берёт дыхание, и его огненно-рыжие волосы немного развеваются на ветру. — В "Феечке" не такие жёсткие требования. Кажется, наш единственный вариант. Кстати, в Бостоне есть клуб с таким же названием. Пиздец совпадение, да? Должно быть, знак. — Должно быть, — мямлит Микки. — Тогда давай попробуем. Клуб с первого взгляда совсем непримечательный. Со второго тоже. Помещение состоит из череды долгих унылых чёрных окон, пола и потолка. Вся эта обстановка мгновенно начинает развивать у Микки клаустрофобию. Пустой бар темнеет у дальней стены и сверкает стеклянными бокалами. Шесты выделяются неясными линиями: некоторые простираются до потолков, другие прикручены к невысоким подиумам. — Невероятно: эта срань открыта в восемь утра, — комментирует Микки. — Надо же подготовиться к дневной порции пьющих мужиков, — весело откликается Йен. — Кто придёт в гей-клуб просто чтобы напиться? — интересуется Мэнди. — Ты удивишься, — начинает рыжий, направляясь в заднюю часть клуба, — но мужики-семьянины предпочитают вешать своим жёнам лапшу на уши, будто они едут на рыбалку или куда-нибудь ещё, а сами приходят сюда, чтобы нажраться и хорошенько вставить друг другу. В этих местах они составляют половину прибыли в барах. Оба Милковичей отвечают на это заинтересованным "хм". В конце коридора они замечают две неприметные двери, идущие сразу после душевых, с табличками "Главный офис" на одной и "Только для персонала" на другой. — Ты точно уверен? — спрашивает Микки у Йена, когда тот уже заносит кулак над дверью офиса. Парень в раздумье на секунду расслабляет руку, но затем вместо ответа на вопрос твёрдо стучит по деревянной поверхности. Проходит пара мгновений, прежде чем дверь распахивается, и за это время Микки давит в себе желание схватить Йена и сестру подмышки и свалить нахуй из этого места. Полумужик лет сорока или больше с волосами до плеч и лицом без подбородка открывает дверь. Когда он не произносит ровным счётом ничего, Микки решает взять инициативу на себя не без (возможно необоснованного) размашистого закатывания глаз. — Здесь на работу принимают? Мужик хмыкает, оценивающим взглядом сканируя тело стоящего перед ним парня. — Ты немного низковат, мы обычно парней повыше берём, — наконец произносит он. — Но мы бы могли вывезти на твоих горячих бандитских татушках. Микки моргает, с недоверием прищуриваясь. — Чего… для него, не для меня. Господи Иисусе, — шипит он, указывая на рыжего. Глаза мудака обращаются к Йену, внимательно обследуя теперь его, и у Микки чешутся руки содрать этот голодный взгляд с его лица одной левой. Самая отстойная идея, когда-либо и кому-либо проходившая в голову на протяжении всей истории человечества. — Если так, то ты… идеален, — заключает мужик, облизывая губы. Йен наполовину суёт пальцы в карманы и отводит взгляд куда-то под лестницу. — Танцевать умеешь, правильно? — Какого хуя он бы искал работу в клубе, если бы не умел танцевать? — встревает Микки. — А ты что, его сутенёр? — выдыхает хер в лицо Милковичу. — Уверен, мальчик в состоянии отвечать на вопросы самостоятельно. Брюнет бросает на него острый взгляд, но в этот раз сдерживается. — Танцевал когда-нибудь в клубе? — опять обращается мужик к Йену. Тот кивает, заводя руки за спину. — Типа того. Но недолго. — И чем всё закончилось? — не унимается работодатель. Глаза Йена бегают от пола к мужику, обращаются к Микки и затем опять к мужику. Наконец он дёргает плечом. — Уехал из города? — Хм, — глаза мудака путешествуют по телу Йена вверх-вниз в последний раз, и Микки вновь отговаривает себя от прописания одного меткого удара костяшек о нос говнюка. Не, серьёзно, надо расслабиться. — Хорошо. Но сперва тебе придётся показать, на что ты способен. Нельзя же слепо нанять тебя только из-за того, что ты миленький, понимаешь? Йен моргает. — Извините? Мужик копирует его мимику. — Говорю, станцевать тебе нужно. Сейчас. Прямо передо мною и своими друзьями. Йен безмолвно открывает-закрывает рот, наконец принимая обычный свой вид и поворачиваясь в сторону ближайшего подиума. — Погоди, — в последний момент зовёт работодатель со зловещей улыбкой, расползающейся по его лицу. Он поворачивается к Микки, впериваясь в него глазками-бусинками, а затем указывает на одно из кресел, расставленных вдоль стены. — Иди стань туда. Микки недоумевающе смотрит на него. — С хуя ли? Ухмылка этого педика становится ещё шире. — Тебе надо всего лишь сесть вон там и подаваться навстречу бёдрами. Танец на коленях, который придётся исполнить твоему другу, потяжелей будет. — Танец на… ну, нет. Не-а. Ни в коем случае, блять, — твёрдо произносит Микки, скрещивая руки на груди. — И не надейся. Мужик пожимает плечом, собираясь обратно уходить в свой офис. — В таком случае, ничем не могу помочь. Микки оборачивается на Мэнди, которая уже встречает его многозначительным взглядом, а затем на Йена, в глазах которого сразу читает мольбу. Последняя на сегодня дерьмовейшая идея. Офисная дверь уже почти захлопнута, когда Милкович протягивает вперёд руку и с глухим звуком удерживает её. Мужик поворачивает назад голову, с ожиданием глядя на парня, и брюнет ещё немного колеблется, прежде чем развернуться и неохотно потопать к злосчастному креслу. Не забыв при этом одарить каждого в помещении убийственным взглядом и распластать руки по обе стороны от подлокотников. — Доволен? — спрашивает он, не обращаясь к кому-то конкретному. — Чрезвычайно, — отвечает дебил-владелец и затем обращает своё внимание на Йена. — Снимай майку. Тот даже не колеблется, а Милкович не успевает вовремя отвести глаза, и поэтому в ту же секунду натыкается на его голый торс — гладкий и крепкий, с крупной татуировкой в виде летящей ласточки на правой стороне рёбер. Микки начинает подумывать о массовом убийстве. — Я включу музыку, — говорит работодатель с ликованием в голосе и тут же исчезает в кабинете. Чёртов подонок Какая-то битовая песня с гитарными аккордами начинает играть, и чувак вновь появляется в зале, побуждая Йена в виде жеста рукой к действию. Первые секунды рыжий просто пялится на него, моргая и, кажется, пребывая мыслями где угодно, но не в этом клубе. Потом, всё же возвращая себя на землю, Йен с его манерой вести себя резко меняется, и Микки чувствует, как душа прощается с телом. На том месте, где ещё секунду назад стоял хлопающий глазами невинный мальчишка, Милкович вновь, как и прошлой ночью, видит того самого парня с затуманенным взглядом, направленным прямо в душу. Щас точно помру. Нет, хуже. Просто взорвусь, и им придётся соскребать меня со всех стен. Йен делает четыре шага вперёд, прямо до того момента, как его грудь соприкасается с телом Милковича, и последний чувствует, как что-то между ног опасно дёргается, когда рыжий кладёт свою ладонь на грудь парня, чтобы откинуть его на спинку кресла резким, но точным движением. Йен проводит рукой по своему собственному прессу, а затем медленно садится на колени к Микки, широко расставляя ноги в стороны и немного покачиваясь в такт битам. Каждый сантиметр кожи брюнета охвачен огнём. — Прости за это, — шепчет Йен на ухо. Его дыхание обжигает, заставляя толпу мурашек пробежать вниз по спине. — Я твой должник. С таким же успехом он мог проговорить это на русском — Микки не разобрал ни слова. Когда Йен хватает его за воротник рубашки одной рукой, а другой обхватывает чужое запястье и кладёт ладонь брюнета на свою талию (он без одежды, ебануться!), Микки не может подавить резкий выдох, который безуспешно пытается замаскировать. Почему я? Господи, что и когда я сделал такого, чем заслужил эдакую еботень? У Милковича в голове проскальзывает мысль о том, что жить девятнадцать лет без намёка на собственную сексуальную ориентацию — причина отсутствия практики и опыта, которые сейчас бы ой как помогли со стояком, особенно когда Йен так и вертится и трётся своей спиной о его грудь, хоть и отцепив пальцы от чужого воротника, но только чтобы переместить их на бедро Микки, бесстыже продолжая обвиваться со всех сторон. Единственное, что сейчас остаётся Микки, — это бросить взгляд утопающего на Мэнди, стоящую неподалёку со сцепленными руками, приоткрытым ртом и неверящими глазами, смотрящими на эту сцену. Поэтому он немного остывает от мысли, что всего лишь сестра, а не кто-то другой наблюдает за подобным. Но чувство близости с Йеном, запах Йена, весь Йен — это просто выше его сил, и Милкович направляет все усилия на то, чтобы сделать вид, что ему некомфортно, а не чертовски кайфово. А ещё он понятия не имеет, как рыжий может не замечать бугорок, выделяющийся под тканью джинсов брюнета, что с потрохами выдаёт непреодолимое желание парня. Это пиздецки нелепо. Такое могло произойти только со мной. Йен крутится и находится везде одновременно, наконец опускаясь на колени между ног парня напротив, кладя руку на его ляжки и обжигая страстным взглядом, и Микки считает, что до этого момента ему не приходилось сталкиваться с танцорами более впечатляющими. И более сексуальными — тоже… Его мысли буквально прерываются на сплошную прямую, как остановившееся сердце на аппаратах в больнице, когда Йен медленно вытягивается во весь рост, не прерывая этого я-хочу-тебя зрительного контакта, руки всё ещё придерживают бёдра брюнета, и одна из них медленно начинает блуждать по чужой ноге, поднимаясь всё выше, пока не минует промежность, проходя по торсу и груди и наконец цепляясь за воротник рубашки в третий раз. Рыжий снова устраивается на коленях Милковича, его губы на расстоянии считанных сантиметров, и Микки не хочет ничего больше, кроме как в этот же момент податься вперёд и выцеловать всё дерьмо из лица напротив. Но вместо этого он просто думает о том, как бы начать сопротивляться, а затем удрать куда подальше. — Святой Иисус, — выдыхает Милкович, разряжая атмосферу, отчего Йен останавливается, а владелец клуба вопросительно поднимает брови. — Сколько ему ещё торчать на мне? Он профессионал. Нанимай его уже. "Профессионал", к огорчению брюнета, и не думает двигаться с прежней позиции и вместо этого выкручивает шею назад, чтобы взглянуть на мужика, придвигаясь ещё ближе к чужому телу и неустойчиво балансируя, пытаясь сохранить равновесие. Это побуждает Микки к действиям: он протягивает свою руку вперёд, чтобы обернуть кисть вокрут талии Йена, предотвращая его от падения носом в пол. Точно шлёпнусь в обморок. Владелец прищуривается и наконец пожимает плечами, споровождая это кивком и удовлетворённой ухмылкой. — Хорошо-хорошо, это было впечатляюще. Ты принят. — Отлично. Сейчас, может, вырубишь эту уебанскую музыку? Восемь часов утра, блять, у меня начинает гудеть башка, — жалуется Микки, в конце-концов вздыхая с облегчением, когда Йен спрыгивает с его колен и одаривает благодарной, почти интимной улыбкой. Милковичу трудно определить, на самом ли деле он дрожит или это проделки его мозга. — Итак, — начинает мужик, хлопая в ладоши, в то время как Йен подбирает свою футболку с одного из подиумов, на котором она валялась, и надевает через голову. — Милый, как там тебя зовут, говоришь? — Кёртис, — отвечает Йен с обаятельной улыбкой. — Называй меня Таг, — говорит мужик, протягивая руку рыжему, и Микки фыркает. — Кто вообще называет своего ребёнка Тагом? — начинает ржать Микки, прежде чем может остановить себя. Сестра с Йеном в тот же миг посылают ему уничтожающий взгляд, который, видимо, нужно толковать как "захлопнись нахуй". — Сокращённо от Такер. Я позволю тебе уловить суть самостоятельно, — отвечает на это Таг с широкой улыбкой, в то же время пожимая Йену руку. Этого достаточно, чтобы уничтожить остатки хорошего настроения брюнета. — Когда я смогу начать? — спрашивает Йен, опять засовывая свои руки в карманы. — Сегодня в одиннадцать вечера. Идёт? — предлагает Таг. — Сначала потанцуешь в зале для тех, кто будет платить. Где-то с неделю или две — до тех пор, пока не получишь свой подиум. Если, конечно, привлечёшь достаточно внимания. Йен ухмыляется. — Я не разочарую, — обещает он. — Посмотрим, — задумчиво произносит Таг, прежде чем облизнуть губы и вновь бросить туманный взгляд на тело рыжего. Мик тут же решает заканчивать с этим цирком, пока всё не зашло слишком далеко. — Да-да, мы поняли. У тебя всё? — спрашивает он у мужика, пронзая его взглядом. Только, блять, попробуй. Таг безразлично пожимает плечом. — Разберёмся со всей бумажной волокитой во время твоего перерыва вечером. Микки не ждёт слов прощания, разворачивается и направляется к двери. — Спасибо! — слышит брюнет слова Йена, когда он и Мэнди спешат к выходу. — Это было проще, чем я предполагал, — добавляет он чуть тише в дверях. Микки щурит глаза, когда лучи солнца внезапно касаются лица. — Где ты научился этому? — спрашивает Мэнди с недоверием в голосе. — Теперь ты точно должен научить меня подобному. Милкович строит им рожу, пиздецки обеспокоенный предположением о том, что Мэнди будет вытворять что-нибудь из того, что недавно делал Йен. — Я же говорил, что это единственное, что у меня получается, — отвечает рыжеволосый, когда троица спешно двигается по улице. — Чем я, думаешь, занимался в цирке? — Тебя, блять, стриптиз заставляли танцевать? — иинтерсуется Милкович со смешинкой в голосе. — Это был театр для взрослых, скорей, — объясняет Йен. — Ещё там был парень, который умел сосать свой собственный причиндал, женщина с ебать каким длинным языком… — Ты прикалываешься, — ровным голосом говорит Микки. — Тогда это было бы нелегально. Рыжий хрипло смеётся. — Вообще-то, так и было. Однако мне не приходилось продавать своё тело и прочее. Я просто танцевал. Что-то наподобие псевдо-кабаре¹. Там все носили перья, красились подводкой и всё в таком духе. — Ещё лучше, — бурчит Микки. Лицо Мэнди приобретает дьявольское выражение. — У тебя же был какой-то сценический псевдоним, верно? Йен морщит нос. — Может быть. Милковичи перглядываются, а затем смотрят на парня в ожидании. Йен замечает два любопытных взгляда, направленных на него, и закатывает глаза. — Нет. Это позорно. — Ты в буквальном смысле только что на моих глазах танцевал у моего брата на коленах, — замечает младшая Милкович. Она сует пальцы в карман и через секунду извлекает оттуда сигарету и зажигалку. — Именно, — соглашается Микки. — Я позволил тебе тереться об меня, чтобы тебе дали эту работу. Ты обязан мне до гроба, чувак. Он умалчивает о том, что с того момента, как они вышли из клуба, он раз десять готов был даже заплатить Йену за ещё один такой танец. Рыжий тяжело вздыхает, скрещивая руки на груди, Мэнди закуривает, затягивается один раз и передаёт через Йена сигарету брату. — Joli Garçon, — наконец мямлит Йен, почти не заморачиваясь с правильным произношением. Губы Мэнди вытягиваются в удивлённое "о". — Excusez-moi?² — в тон ему спрашивает она с наигранно шикарным акцентом. — Joli Garçon, — со вздохом повторяет Йен громче. — Это значит "мальчик-голубок". Брат и сестра смотрят сначала друг на друга, потом на смущённое лицо рыжего, а затем опять друг на друга, прежде чем катятся со смеху. — Пожалуйста, скажи мне, что это не ты придумал себя так называть, — произносит Микки сквозь смех. — Нет, конечно. Да не я, — настаивает тот. — Это всё босс. Богом клянусь, для меня это было чертовски унизительно. — Почему, блять, на французском-то? — спрашивает брюнет. — Я. Не. Знаю, — раздельно произносит Йен. — Без понятия, я даже не уверен, мог ли он сам вообще произнести это. Ему казалось, что звучит сексуальней. Наверняка забил в Гугл Переводчик и нашёл эту хрень. Микки протягивает ему сигарету, и он с благодарностью принимает её, задумчиво вдыхая дым, а затем выпуская его через полураскрытые губы. Обычный манёвр вроде этого не должен выглядеть так привлекательно. На время повисает тишина, улицы всё сужаются, и домá виднеются точками на периферии. Компания передаёт по кругу сигарету в течение минуты, пока Мэнди в конце-концов не выбрасывает её на обочину. За это время мозг Микки занимает мысль о том, что Йен — самая интересная личность, которую он когда-либо видел. Поэтому он хочет знать всё о парне. Кто его семья? Как выглядит Чикаго? Блять, да Йен мог бы часами разглагольствовать про настольные лампы, всё ещё умудряясь поддерживать внимание брюнета. Внезапно Микки понимает, что единственная вещь, удерживающая его от расспросов о Йене, — это необоснованный страх. Именно поэтому он делает всё, чтобы его преодолеть: берёт яйца в кулак и задаёт вопрос. — Как долго ты уже в Аззуре? — спрашивает Мик, поверхностно замечая, что вынимает ещё одну сигарету из пачки, полагая, что проще будет вести диалог, если разум затуманен никотином. Он без труда прикуривает и отталкивает руку сестры, когда та тянется к его губам в попытке спиздить. — Где-то две недели. Сбежал из цирка в марте, наверное, и двинулся к побережью. И вот опять. Идеальный микс из искренности и скрытности одновременно. Но на этот раз Микки не останавливается на достигнутом. Попытка не пытка. — Чё бросил халтурку в цирке? Они нашли кого-то посимпатичней? — шутит Микки, предлагая Йену свою сигарету и тем самым зарабатывая драматично-обиженный взгляд от сестры. Йен хмыкает. — Навряд ли. — Он вообще умеет говорить что-нибудь больше одного слова? — наигранно-раздражённо произносит Микки. Парень игнорирует эти слова, вдыхая сигаретный дым ещё раз, и передаёт закрутку, к величайшему разочарованию брюнета, Мэнди. Та побеждённо смотрит на брата и докуривает её полностью. — Они хотели в Нэшвилл, — наконец дополняет себя Йен спустя несколько минут подавляющей тишины. — А? — произносит в ответ Микки. Он уже успел забыть, что вообще что-то спрашивал. — Труппа. Они хотели двинуться на юг. Но я сказал: "Нихуя, блять, подобного", — он выделяет три последних слова, будто они наиболее важны. — И кинул их прямо на границе Огайо и Пенсильвании, пока они не свернули к Западной Вирджинии. — Чем тебе юг не угодил? — задаёт вопрос Мэнди, когда они поворачивают на свою улицу. — С ним всё окей, если ты гетеро, — улыбается рыжий, приподнимая уголки губ. — Точняк, — поддакивает девушка. — Так как ты оказался в этом залупинском городе? — интересуется Микки. — Эу, здесь не так уж плохо. Он напоминает мне место, где я вырос, — признаётся Йен. — Наверное, поэтому я и остался, не знаю. Думал осесть в Филадельфии, но боялся перспективы остаться спать на улице. Мне казалось, Южный Фили — второй Саут-Сайд, но… — он трясёт головой. — Видимо, гораздо проще, когда твоя семья — одна из неблагополучных, но это работает лишь в своём родном районе. Они уже в нескольких шагах от дома Милковичей, и Микки ловит себя на мысли, что было бы не плохо, если бы у них был ещё час в запасе на такие разговоры по дороге. Он почему-то уверен, что, когда они наконец доберутся до порога дома, Йен уже не будет настолько открыт для диалога по душам. Не говоря уже о том, что этот разговор и довольно быстрая ходьба — единственное, что отвлекает брюнета от красочных событий сегодняшнего утра. — Саут-Сайд, а? — возвращается Мик к теме. — Старый-добрый Канарвилл, — конкретизирует Йен с крупицей сарказма в голосе. — Убивал кого-нибудь? — шутит Мэнди, и рыжий фыркает. — Не, но было такое, что однажды мы узнали, как отец обналичивал чеки социального обеспечения тёти Джинджер ещё двенадцать лет после её смерти от передоза. Перед этим он закопал её на заднем дворе, а всем сказал, что она уехала в Висконсин. Вот так нам и пришлось украсть пожилую даму из дома престарелых и выдавать её за тётю Джинджер, чтобы провести сотрудников Службы Генерального Инспектора и убедить их не арестовывать нас. Милковичи начинают смеяться с истории, принимая всё за шутку, в то время как поднимаются по лестнице на крыльцо дома и открывают входную дверь. Йен останавливается на пороге, непонимающе смотря на брата и сестру, которые постепенно успокаиваются. Его брови нахмурены, и, когда брюнет поворачивается к нему лицом, от прежнего смеха ничего не остаётся. — Погодика-ка… ты, нахуй, серьёзно? — спрашивает он, ещё раз посмеиваясь, но уже в неверии. Йен пожимает плечами. — Потом нам пришлось закопать её кости и сделать вид, будто умерла она два года спустя. Моя сестра ножницами отрезáла большой палец на теле трупа, который мы достали из морга, потому что у Джинджер было четыре пальца на ноге. Первая мысль Микки — воскликнуть: "Не, хуйня!", но каждая чёрточка в поведении Йена говорит о том, что он честен: обычный тон голоса, спокойный взгляд, уверенные фразы. Наконец лицо рыжего превращается в гримасу. — Смешно оно только звучит, а на деле… — хохочет Йен, заходя в дом и закрывая за собой дверь. — Боже, — посмеивается Мэнди. — Есть ещё истории вроде этой? Ты можешь даже книгу написать. Йен улыбается, будто вспоминая что-то. — Да-а, прошли мы через знатную поебень. В комнате становится тихо. Йен вперивается глазами в пол, и Микки понимает, что залип на нём, улыбаясь от одного только взгляда на парня. Мэнди переводит взгляд с одного на другого и вздыхает. — Ладненько, я ещё душ не принимала сегодня. Самое время. Микки кивает с одобрением, пока сестра плетётся к ванной и затем захлопывает за собой дверь. После ещё одной минуты молчания Йен прочищает горло, и Микки вновь обращает своё внимание на него, ловя его взгляд. — Эй, спасибо. Снова, — начинает рыжеволосый. — Когда ты уже прекратишь благодарить меня? Сказал же, забудь, — кривится Милкович. — Да, но в клубе… Спасибо. Знаю, для тебя это было дико, — Йен жестикулирует в направлении тела Мика. — Ну, для натурала. Поэтому спасибо, это много значит для меня. Для натурала. Широкая, дурманящая улыбка Йена застаёт Микки врасплох. Что он там проборматал только что? Уверен, однажды ты осчастливишь какой-нибудь парня. Какого-нибудь парня. — Надеюсь, — мечтательно говорит Йен, глаза направлены в точку где-то между стеной и потолком. Микки интересно, как именно тот представляет себе мужчину мечты. Сердце брюнета ухает вниз, когда он вспоминает, что наверняка это не он. — Думаю, мне стоит немного поспать. Чтобы чуток подзарядиться энергией к ночной смене, — произносит рыжий, прерывая вагон мыслей Милковича. — Как скажешь, Рыжий, — отстранённо соглашается Микки, слишком сильно затянутый в себя. Он, блять, меж двух огней. Мечется между старой зоной комфорта и этим новым тяжёлым непонятным чувством внизу живота, в груди, в черепной коробке. Между чувством безопасности, которое может принести конец недели, и сожалением, которое может поселиться внутри, когда это всё закончится. Между страхом и любопытством. Этого хватает, чтобы вытянуть из него хоть что-то. — Брюнеты, а? — выкрикивает он вдогонку Йену, который уже почти около двери в комнату Игги. Парень замирает, медленно поворачивается и смущённо кивает. Микки делает глубокий вдох, приподнимая одну бровь. — Я всегда предпочитал морковкиных. В глазах Йена мелькает странный отблеск, что-то между неуверенностью и желанием. Он поднимает брови, мимолётно улыбается и скрывается в комнате. Немного. Но уже хоть что-то.