The Art Of Maintaining Moral Ambiguity

Первый рабочий день Милковича в роли помощника менеджера прошёл относительно гладко. Он же типа всегда обладал лидерскими качествами, всегда не раздумывая брался за грязную работёнку, которую больше никто не хотел выполнять. Видимо, его мозги начинают работать как надо, когда дело доходит до решения проблем. Ему как-то запросто удаётся манипулировать людьми, чтобы направить их в правильное русло. Микки становится спокойней при мысли, что эта работа как раз и требует постоянного внимания и сосредоточенности, потому что как только находится минутка, чтобы вдохнуть спокойно, всё заканчивается тем, что в голову опять начинает лезть весь нарастающий ужас того, что геем, как оказалось, он являлся всю свою жизнь. В начальной школе был мальчик, платиновый блондин. Микки постоянно крутился около него. Вроде, в присутствии пацана даже сердце начинало биться чаще, а смех звучал громче. Когда тот перешёл в четвёртый класс и они перестали видеться, Микки в тайне ото всех неделю проплакал в своей комнате. Затем был Трой, друг Игги, который очень хорошо относился к Микки, когда тот ещё был глупым ребёнком лет одиннадцати или двенадцати и ходил за братом по пятам. Трой солнечно улыбался, отчего у него появлялись ямочки на щеках, и смеялся с несносных шуток Микки, даже когда они были далеки от смешных, и иногда он предпочитал провести день, играя с ним в видеоигры, чем обкуриваясь с Игги и остальными друзьями (Милкович-младший умел канючить). В том возрасте брюнет думал, что парень просто присматривает за ним, как ещё один старший брат, но сейчас всё тело ноет так, будто по нему товарняк проехался, от осознания того, что то чувство на самом деле было сильной влюблённостью, а не дружеской привязанностью. В старшей школе это произошло, когда отец — безлицый силуэт, называемый его братьями не иначе, как "Терри" — помёр в тюрьме. Микки никогда не видел его. Тот оказался за решёткой за соучастие в организованном преступлении, когда их мать была беременна Мэнди. Брюнету тогда было не больше года. Старшему, Джейми, исполнилось где-то двенадцать, но уже тогда он принял решение, что никто в их семье больше никогда не увидит Терри. Конечно, это было к лучшему. Терри был куском дерьма. Когда он не избивал Колина, Джейми или мать, он напивался в баре или скрывался от копов на пару со своими дружками. В тот момент, когда он умер, Микки даже не расстроился. Он чувствовал безразличие ко всему, что связано с отцом. И просто был чертовски зол. Зол из-за того, что ему так и не довелось сказать папаше в лицо о том, каким он был разочарованием для всей семьи. Как хорошо они жили без него. Зол на то, что Терри даже никогда не попытался исправиться. Зол на то, что он изжил их мать — самую заботливую, мудрую и сильную женщину, которую Микки когда-либо знал. Он держал всю эту злость в себе, пронёс её через все школьные годы и заработал себе репутацию тихого, отстранённого и замкнутого одиночки. Абсолютного аутсайдера. А ещё был один парень с блондинистыми короткими волосами и вечными синяками под глазами. Обычно он всегда просил зажигалку у Микки, когда они вместе курили, и мог заставить Милковича смеяться даже в худшие из дней. Они никогда не разговаривали где-то кроме этих коротких перекуров, но, когда парень исчез без предупреждения в середине учебного года, Микки чувствовал себя опустошённым, потому что все в итоге уходят. Все просто съёбываются нахуй. — Мик, тут проблемка, — кричит один из официантов. Микки безмерно ему благодарен.

———————

6 ноября, 2015 Этой ночью мне опять приснился кошмар про Монику. Всё было точь-в-точь, как и раньше, только в этот раз она не пыталась утащить меня на кухонный пол вслед за собой. Прошло уже два года, но я всё ещё много думаю о том, что произошло, и мысли — частые мои спутники. Я позвонил Джаку и даже не надеялся, что он ответит, но он ответил. Мы встретились и выкурили травку, и я рассказал ему о своём кошмаре и о том самом Дне благодарения. Он ответил мне, что его мама подсыпала его отцу крэк и оставила умирать от передоза. Затем мы на долго замолчали, и в какой-то момент Джак потянулся ко мне и взял меня за руку. Я почувствовал тепло и в то же время какую-то пустоту. Не понимаю, почему мир обязательно должен быть таким, какой он есть сейчас.

———————

Смена Микки заканчивается и опять оставляет его один на один с мыслями. Он думает во время своей затянувшейся прогулки домой о том, как он мог быть не в курсе чего-то, что всё это было перед носом. Наконец он делает вывод, что никто просто-напросто не сказал ему про это. Не то, что он гей, а то, что даже если он и гей, то здесь нет ничего страшного. У Микки всегда были клички вроде "дамский угодник" или "серцеед", потому что он никогда не парился по поводу привлечения женского внимания, и ему кажется, что секрет успеха с противоположным полом связан с тем, что женщины любили его со своей стороны, а он никогда не испытывал к ним ничего в ответ. Его семья просто принимала этот факт как должное, будто так всё и обстоит. Микки-очарователь. Микки-обольститель. Он не винит их, но интересно, узнал ли бы он про свою ориентацию раньше, если бы нашёлся кто-нибудь, кто посмотрел на него и сказал: "Знаешь, любить мальчиков — это тоже нормально". Он просто никогда не рассматривал подобное как вариант. Никто не говорил ему, что это может быть вариантом. Слышать, как Йен и Мэнди обсуждают парней будничным, обычным тоном, стимулирует в нём смесь надежды и зависти. С одной стороны, положительное отношение сестры к тому, что Йен — открытый гей, обнадёживает, вселяя мысли о том, что, если бы Микки когда-то решился поделиться с ней своими подозрениями о том, в чём сейчас уверен наверняка, она бы приняла его с распростёртыми объятиями. С другой стороны, наблюдать за тем, как эти двое так просто нашли общий язык и разговаривают о таких вещах, заставляет Микки представлять себя и Мэнди на их месте. Представлять о том, как он уже прошёл этот этап каминг-аута давным-давно, так что они могли бы запросто проехать эту тему и не париться. Милкович хочет разговаривать о своём любимом цвете волос у противоположного пола, о горячих знаменитостях, и если бы в мире нашёлся хотя бы один такой человек, с кем можно было бы поделиться, он хочет, чтобы это была Мэнди. Он хочет открыться ей. Микки понимает это абсолютно внезапно и резко останавливается на обочине пешеходного перехода, моргая, всматриваясь в сонные сумерки и пожёвывая губу в задумчивости. Он думает о Йене и о том, как стрёмно это будет выглядеть, если Микки совершит каминг-аут по прошествии двадцати четырёх часов после того, как подобрал гейскую проститутку с дороги и любезно предложил свой кров. Нетушки, он подождёт. До тех пор, пока Йен не смоется из дома к концу недели. Только потом он скажет ей. Удовлетворённый своим решением, Милкович немного приподнимает уголки губ и продолжает свой путь домой. Когда он открывает входную дверь и видит Йена, сидящего на диване и что-то резво записывающего в толстый чёрный блокнот, его сердце пропускает удар. Ему требуется слишком долгая секунда, чтобы совладать с улыбкой, которая так и прорывается из глубины, вызванная каким-то неясным чувством, но Йен поднимает голову только в тот момент, когда оно уже утихомиривается. Микки кашляет и подносит ладонь ко рту, чтобы сохранить выражение лица. — Здорова, Рыжий, — приветствует он, проходя через комнату в кухню. — Привет, — отстранённо отликается парень, уже не поднимая глаз от своей, очевидно, занимательной, работы. — Пива хочешь? — выкрикивает Милкович, но не получает ответа. Он принимает это за "да", в любом случае. Брюнет достаёт две банки из холодильника и возвращается в гостиную, щёлкая открывашкой и отпивая глоток. Он стоит перед диваном несколько секунд, потягивая алкоголь и потихоньку начиная волноваться о том, что Йен даже не взглянул в его сторону, учитывая тот факт, что всё, чего хочется брюнету, — это пялиться на рыжего без конца. Надо что-то делать с этим. Он шагает вперёд, громко плюхается на диван прямо рядом с Йеном и ставит его банку пива на кофеный столик с характерным звоном. Мельком взглянув на страницу блокнота парня, Милкович видит, что всё, чем он занят, — это маляканьем кругов по всей странице до тех пор, пока вся она не превращается в сплошное чёрное пятно. По прошествии дополнительной пары секунд, когда Йен всё ещё не обращает никакого внимания, брюнет протягивает руку и машет ею перед глазами парня. Рыжий моргает пару раз и перестаёт рисовать, а затем медленно поворачивается и смотрит на Микки, будто впервые за это время замечая. — Привет, — произносит брюнет с улыбкой, отмечая, что лицо парня невыносимо и по-дурацки очаровательно. — Привет, — повторяет Йен со странностью во взгляде. Он моргает ещё пару раз, прежде чем возвращается обратно к бумагомарательству. — Что ты… — Милкович прочищает горло и указывает на страницу жестянкой в руке. — Что ты вообще делаешь? — Размышляю, — просто отвечает парень. — О чём же? Рыжий не отвечает, и Микки решает дать ему время. Вместо этого он погружается в такой же транс, как и сосед, чтобы просто смотреть на него. Это что-то граничащее с познанием религии. Всё в Йене кажется красивым, и Милкович не может сказать, очаровывает это его или злит. Его огромные воспалённые глаза? Прекрасно. Квадратный подбородок? Прекрасно. Изогнутая линия губ? Прекрасно. Даже чёртовы веснушки, проявившиеся ещё ярче из-за тёплого западного солнца. Прекрасно. — О моей маме, — говорит Йен, и брюнет понимает, что его засекли на подглядывании. Зелёные глаза Йена смотрят прямо в душу, и Микки сложновато отвести взгляд. Он и не пытается. Просто пялится в ответ. — О маме, а? Рыжий кивает и сводит брови к переносице. — Я не знаю, как она поживает. Я даже не знаю, где она. — В Чикаго? — предполагает Микки. Ему даже откровенно насрать, насколько этот разговор может показаться сокровенным и странным. Есть во взгляде Йена что-то чересчур открытое и доверчивое, и Милкович хочет смаковать каждой секундой. Рыжий качает головой. — Скучаешь по ней? — мягко спрашивает брюнет. Йен тяжело прикрывает веки. — Понятия не имею, как описать это чувство, — отвечает рыжий. Микки вопросительно склоняет голову на бок. Йен наконец отводит глаза, но Микки продолжает смотреть на него. — Она никогда надолго не задерживалась в моей жизни, чтобы я мог хотя бы привыкнуть к ней. — Вы не были близки? — когда глаза рыжего немного тускнеют, Микки волнуется, правильный ли вопрос задал. Ему хочется протянуть ладонь и положить её на щёку лица напротив. — Когда-то были, — говорит Йен почти шёпотом. — А потом она… — он замолкает с приоткрытым ртом, будто в поиске нужных слов. Он выглядит опустошённым, потрясённым, будто в данным момент находится где-то ещё, испытывая что-то нехорошее. В этот раз Милкович не колеблется: он протягивает руку, прежде чем успевает обматерить себя в голове, и проводит лёгким движением по рыжим волосам, в то время как сердце молотит так громко, что наверняка все соседи уже в курсе. В этот раз Йен смотрит каким-то напряжённым, более глубоким взглядом, и Микки всё ещё не отводит руку, проводя большим пальцем туда-сюда. Магнетическая сила, рефлексный толчок или что-то ещё заставляет брюнета наклонить голову вперёд, тем самым оказываясь в опасной близости к лицу Йена. Мик придвигается к парню меньше чем на волосок. Йен повторяет его движение. Звук открывающейся двери отбрасывает их к противоположным краям дивана. Милкович резко отдёргивает руку, будто только что прикоснулся к раскалённому железу, а Йен спокойно возвращается к своему рисованию, будто бы ничего и не случилось. — Я принесла ужин из ресторана, — сообщает Мэнди, но осекается, заметив виноватое лицо Микки. — Чё? — спрашивает она. — Через плечо, — кривляется Милкович, откидываясь на диван, потягивая пивко и при этом прикидываясь абсолютной паинькой. — Выгдядишь так, будто я засекла тебя посреди кровавого убийства, — отмечает Мэнди. — Блять, ты открываешь дверь так резко, что это просто не может не напугать до усрачки. Ты её с ноги втащила или что? Как простое движение может производить столько шума? — разражается Микки тирадой. Он же, мать его, король самозащиты. Взгляд сестры поочерёдно переходит с Микки, на Йена, на блокнот Йена, на пол, а затем обратно на брата. Она прищуривается и что-то обдумывает. В конце-концов она вздыхает и направляется в кухню. — Ой, да пожалуйста. Но ты всё равно ведёшь себя чертовски странно, Мик, — говорит она, хоть уже и считает тему закрытой. Параллельно девушка оставляет пенопластовые коробки на вынос на кухонном столе и возвращается в гостиную, усаживаясь рядом с Микки и хватая нетронутое пиво с кофейного столика. — Эй, вообще-то это банка Рыжика, — протестует Милкович старший, прежде чем осознаёт, что только что ляпнул. Боже, с каких пор я разговариваю как сраная влюблённая старшеклассница? — Не вижу, чтобы он пил, — говорит Мэнди, открывая банку со смачным хлопкóм. Она глядит на Йена, который, видимо, уже полностью абстрагировался. — Чё с ним? — далеко не тихо спрашивает девушка у брюнета. — Запасается энергией перед бессонной ночкой кокетства со стариками, — объясняет тот, позволяя Йену и дальше прокрастинировать. Возможно, Милковичу привиделось, но он всё же думает, что видел маленький намёк на улыбку на лице рыжего после озвучивания своего предположения. Мэнди глядит на Йена некоторое время, а затем дёргает плечом, возвращая банку на место и поднимаясь с дивана. — Пойду поем, — произносит она на полпути к кухне. На этот раз брюнет уступает. Он снова бросает взгляд на рыжего, с одной стороны не желая беспокоить его, но с другой намереваясь поесть вместе. На мгновение его посещает мысль о том, давно ли он успел заделаться столь вежливым. Мик легонько пинает коленом ногу Йена. — Эй, хочешь ужинать? — мягко говорит он. — Сегодня лазанья, — доносится голос сестры. — Лазанья сегодня, — повторяет Милкович, улыбаясь. Йен немного выпрямляет спину, отстранённо постукивая ручкой о край блокнота. — Принесу тебе сюда, — решает Микки. Намёк на улыбку вновь появляется на лице напротив, и брюнет знает, что сказал нужные слова. Еле подавив желание оставить лёгкий поцелуй на щеке Йена (когда, нахуй, он стал таким сентиментальным?), Милкович встаёт и уходит на кухню. В итоге они все втроём ужинают на диване, слопывая разогретую лазанью и обозревая какую-то дерьмовенькую романтическую комедию, половину которой благополучно упускают, но Мэнди настаивает, что это её любимый фильм. Микки же не может удержаться от бесконечного потока едких комментариев, время от времени зарабатывая звонких подзатыльников от сестры, зато Йен смеётся с большей половины таких замечаний, что только побуждает брюнета сыпать словами ещё чаще. Кажется, рыжий более-менее вернулся в своё обычное состояние после приёма пищи, хотя стал и немного тише после возвращения домой из клуба. Но, вполне может быть, таков просто характер Йена. Откуда Микки знать? В течение душещипательной (скучной) я-люблю-тебя сцены Милкович просто закатывает глаза настолько глубоко в глазницы, насколько только возможно. — Херня, — комментирует он, тыча в экран вилкой. — Ой, да захлопнись, блять, — брюзжит Мэнди. — Они знакомы максимум две минуты, откуда им знать, влюблены они друг в друга или не. Всё, что они делали, — это пялились один на одного, а потом сразу же потрахались, — про себя брюнет думает, что это вообще идеальное описание природы человеческих отношений. Однако девушка считает иначе. — Если ты не закроешь рот, я размажу тарелку со всем содержимым по твоей голове, — угрожает она. — Попробуй. Возможно, я отключусь и забуду о том, что когда-то смотрел эту срань. — Ой, да ты просто сам никогда не влюблялся, — хмыкает сестра. — Тебе-то откуда знать, сучка? — скептично спрашивает Микки. — Потому что если бы влюблялся, тебе бы было известно, что, когда это происходит, ты прекрасно знаешь, что это за чувство, — объясняет Мэнди. — Ну ладно, тогда я прекрасно знаю, что этот фильм — отстой. Это уж точно. — Почему ты так ненавидишь счастье, Мик? — стонет девушка. — Я не ненавижу счастье, — упирается Микки. — Я ненавижу плохие сценарии, — здесь Йен начинает смеяться, и Милкович чувствует себя старшеклассницей вновь, в этот раз в наилучшем смысле. Когда он ловит взгляд Йена и получает кривую улыбочку, он внезапно осознаёт, что хочет, чтобы Мэнди ушла, и тогда будет шанс рассмотреть возможность не смотреть фильм с Йеном. На этой мысли Милкович и ловит себя. Да, его влюблённость определённо пересекла границу от брательников до полного расцвета самых лучших чувств. Он буквально может чувствовать, как начинает краснеть ни с чего. Ему жизненно необходимо научиться держать себя в руках. Такое чувство, будто Йен прочитал его мысли. Он встаёт, потягивается и тяжело вздыхает. — Думаю, время готовиться к смене. Уже десять вечера? — Ладно, — отвечает на это Мэнди. Брат с сестрой наблюдают за тем, как рыжий скрывается в комнате Игги. — Серьёзно, он в порядке вообще? — Ага, — коротко отвечает брат. — Забей, Мэндс. Брюнетка толкает Микки в плечо с игривой улыбкой, уже открывая рот, чтобы вымолвить что-нибудь, когда Йен возвращается из комнаты с собранным портфелем и накинутой на плечи джинсовкой Игги. — Уже уходишь? — интересуется Милкович. — Чёта рановато. — Мне нужно прийти пораньше, чтобы разобраться со всем этим оформлением. Не хочу потом задерживаться. Микки кивает. — У тебя есть фальшивые документы? На случай если он спросит. — Да, — подтверждает парень. — Они такие себе, но что-то мне подсказывает, что Таг не будет слишком придирчив. — Вот и ладненько, — отвечает Микки, и рыжий поворачивается к двери. — Смотри не принимай никаких чёртовых наркотиков! Они любят подсунуть, — выкрикивает он в конце. — И никого домой не приводи. Я не хочу потом быть подозреваемым в деле о твоём убийстве. Вообще нет времени на подобное, — Мик знает, что это никакая не причина. Ещё ему кажется, что Йен даже догадывается об этом. — Слушаюсь, мамочка, — проговаривает он, бросив через плечо, и выходит за дверь, не оставляя Милковичу шанса что-нибудь добавить. В ту же секунду, когда дверь захлопывается, брюнет чувствует взгляд сестры на себе. — Чего? — резко спрашивает он, даже не поворачивая головы в её сторону. — Что чего? — отвечает девушка. — Чё пялишься? — рычит Мик, поворачиваясь и замечая, что сестра в самом деле пялится, брови высоко подняты. — А? Он не успевает среагировать, как Мэнди размахивается и сильно бьёт его в плечо. — Какого хуя, Мэнди?! — орёт Милкович. — Какого хуя ты не рассказывал мне, что тебе нравятся парни? — требовательным тоном произносит та. Микки чувствует, как кровь отливает от щёк. Он застывает на месте, не способный оторвать глаз от выжидающего выражения на лице сестры. Так терпеливо ждала, пока уйдёт Йен. — О чём… ты говоришь, нахуй? — слабо произносит брюнет. Мэнди пронзает его взглядом, всерьёз растерянная наглостью брата отрицать всё и вся в данный момент. Затем она откидывается назад и заходится в истеричном смехе. — Мальчики, Мик, — говорит она в перерывах между смехом. — Проблемы с принятием? — Чт… — Можешь уже перестать скрывать это? — перебивает младшая Милкович. — И что это была за романтическая хрень тут, на диване, когда я пришла? Не думай, что я ничего не видела через окно. Микки открывает рот, но почему-то мозг не хочет посылать к горлу ни единой разумной фразы, и, наверное, это всё потому, что его извилины вообще перестали функционировать прямо сейчас. — Хорош кормить меня своими нелепыми отмазками. То есть… Господи Боже, он один раз станцевал у тебя на коленях, и ты уже готов падать к его ногам, будто он Иисус во плоти. Я реально ждала, когда настанет этот день. И это после всех лет твоей абсолютно очевидной одержимости мужским полом… — Достаточно! Господи Иисусе, — восклицает Микки, вскидывая руки в раздражении. — Чересчур много всего произошло за сегодня, поэтому можешь сбавить обороты? Брюнетка мягко улыбается, и, хоть и первоначальный шок из-за осведомлённости сестры о его сексуальной ориентации до сих пор не уходит, Микки всё же немного расслабляется. — Ну, может быть и так, — мямлет он, отводя взгляд. — Может быть что? Парень прерывисто выдыхает. — Я предпочитаю парней. Наступает тишина, и Милкович всё ещё не поднимает глаз, пока наконец не чувствует лёгкое прикосновение к плечу. — Ты же знаешь, что я не против, — убеждает сестра. Микки рвано вздыхает. Облегчение волнами скатывается по нему. — Знаю. Просто… для меня недавно это тоже стало новостью. Повисает комфортная тишина, но в какой-то момент Мэнди опять даёт ощутимый толчок под рёбра. Брюнет бьёт её по руке. — Йен — милашка, — дразнит она. — Заткнись, — ворчит старший Милкович, зарабатывая ещё один пинок. — Мне кажется, ты тоже ему нравишься. — Отъебись. Он думает, я натурал. Я уже отшил его дважды, — объясняет Мик. Мэнди чуть выпрямляется. — Он лез к тебе? — Прошлой ночью, — устало произносит парень, потирая веки. — Думал, что ему следует трахнуть меня взамен на предоставленное жильё. — И ты отшил его? Мик, я знаю пару натуралов, которые, завидев Йена, даже не подумали бы этого сделать, — сообщает Мэнди таким тоном, будто это найтупейшая вещь на планете. — Да, но… Мне не нужно от него ничего, пока он думает, что это входит в его… — Работу? — заканчивает девушка. — Да, — задумчиво отвечает брат. Мэнди улыбается. — И поэтому обречён любоваться издалека, — растягивает она слова. — И поэтому обречён, — повторяет Микки, роняя голову обратно на спинку дивана. Наступает затяжное молчание, во время которого Йен целиком и полностью занимает все мысли брюнета. Мэнди права. Дела совсем плохи. Наконец младшая Милкович легонько толкает брата в ногу, чтобы привлечь внимание. — Горжусь тобой, Мик. — Спасибо, Мэндс.

———————

Он не может заснуть. Снова. Не может понять, что именно в Йене заставляет каждую частичку его сознания думать о нём; не имеет значения, чем его мысли были заняты до этого, насколько далеко и рандомно они гуляли, каким-то образом всё возвращается к вечно крутящемуся перед глазами образу парня. Например, прямо сейчас Микки смакует то воспоминание, когда его руки находились на талии рыжего. Лёжа в темноте и не имея возможности подумать о чём-то ещё, он не может остановить себя от восстановления красочной картины во всех наилучших деталях перед глазами. Одну секунду он одержим рукой парня, вцепившейся в его воротник, в следующий момент он уже рыщет в подсознании, тщательно собирая во едино все компоненты, складывающие запах Йена, и уже затем все мысли направляются на то, чтобы заново пережить то чувство, когда тело Йена тесно прижималось к его собственному. Сейчас Милкович думает лишь о подобном, и это просто нелепо, насколько быстро он возбуждается. Опять. Он всё витает в этом замкнутом кругу: Йен танцует на коленях, Микки мгновенно чувствует тесноту в брюках, настолько невыносимую, что тут же пытается найти способ как-нибудь избавиться от стояка (каким же жалким он себя чувствует), а затем всё снова повторяется, но с каждым разом становится всё сложнее завершить этот цикл. Блять, мне действительно придётся дрочить. Класс. Надо просто сделать это и сильно постараться не думать о Йене, и тогда, вполне возможно, получится не чувствовать себя так ущербно. Он старается не думать об этом в похотливом ключе и не слишком концетрироваться, когда приспускает боксеры и бесцеремонно хватает стояк, начиная водить рукой вверх-вниз, глаза закрыты. Он не думает о Йене. Ни капли. Брюнет не представляет, будто это рука рыжего вместо его собственной. Не фантазирует Йена над собой, зарывающегося пальцами в тёмные волосы одной рукой, а другой трогая его возбуждённое место. Не воображает Йена, дарящего Милковичу грязный поцелуй, ненадолго перемещающего руку выше и начинающего водить ею по податливому телу под собой, чтобы потом опять вернуть её на прежнее место и начать двигаться быстрее, грубее, кусая губы Микки, оттягивая его за волосы и заглядывая в глаза тем самым взглядом, волей-неволей заставляя кончить. И он изливается. Сильно. Святое дерьмо. Брюнет не замечает, мелькает ли эта фраза у него в голове или всё-таки он шепчет её в темноту с придыханием, когда зрение затуманивается, а ноги становятся ватными. И вот он один. Фантазия разрешена. Широко глядя в потолок, он начинает испытывать ярко выраженные муки совести. Сделано. Будто пересёк линию от человека до мерзкого уёбка. Меня хватило на один, сука, день. Десятью минутами позже Микки наконец засыпает несмотря на пожирающую ненависть к себе.