The Art Of Maintaining Moral Ambiguity

13 ноября, 2015 Кажется, друзья разозлились на меня. Вообще, они разозлились на Джака за то, что он виноват в слезах Марси. Не уверен, но, кажется, эти двое порвали из-за того, что Джаку нравлюсь я, и косвенно я виноват тоже. А ещё, из-за того, что я провожу больше времени именно с ним, они как-то странно начали вести себя при мне, будто им так и хочется начать сплетничать о Джаке, но останавливает моё присутствие. Понятия не имею, в чём трудность. Люди ссорятся и разрывают отношения каждый день. Это плохо, что Марси больно, но они с Джаком официально даже не встречались. Тот сам мне сказал. Джак тоже стал вести себя по-другому в последнее время, и я не знаю, в чём тут дело. Он какой-то замкнутый при мне и больше не приходит на наши с ним еженедельные тренировки. Но, несмотря на это, мы всё равно проводим большинство ночей вместе, выкуривая сигареты, иногда болтая, а иногда просто сидя в тишине. Наверное, на данном этапе мы лучшие друзья. И наверное, это та самая причина, по которой остальные мои друзья охладели. Я скучаю по тому времени, когда мы все вместе были компанией, но думаю, это не надолго. А пока что лавина из школьных часов и грядущего баскетбольного сезона медленно настигает меня, поэтому у меня просто не остаётся времени для драмы. Нужно уволиться с работы, чтобы уделять время последнему учебному году и подготовке к колледжу. Но, с другой стороны, только зарплата помогала мне оплачивать расходы, так что теперь иногда приходится заниматься халтурками, которыми вряд ли кто-то мог бы гордиться. Нед — мужчина, с которым я встречаюсь, — покрывает часть моих счетов. Это грязно, но я считаю, что лучше уж так, ведь это может помочь мне выбраться из Саут-Сайда, чем изо всех сил цепляться за честность и гордость и в итоге всё равно застрять в этой дыре навеки. Я ничего не сказал семье, но, честно говоря, до тех пор, пока я приношу домой деньги, они вряд ли будут спрашивать, откуда они берутся, даже если вдруг раскроется, что я нигде не работаю. Не то чтобы мне был отвратителен физический контакт с Недом. Он интересный. Он познакомил меня с вещами, о которых я никогда бы и не подумал. Он покупает мне ништячки, которые я никак себе не могу позволить. Я не люблю его, и, думаю, это взаимно, но наши отношения помогают мне расти как личности, в какой-то степени. Меня не покидает мысль о том, что я чей-то любовник. Как и всю свою жизнь. Нед не единственный женатый мужчина, который когда-либо имел со мной интрижку и, видимо, не последний. Просто так легко отвлекаться от этого факта, когда мы находимся вместе. Меня волнует мысль, становлюсь ли я от этого плохим человеком. Или делает ли это негодяем Неда? Оба ли мы ничтожны или кто-то из нас хуже, чем другой? С одной стороны, я с ним не из обычной любви, а из-за любви к материальным благам и желания оплачивать счета. С другой стороны, он со мной тоже не из любви, но и жену свою он не любит. Таким образом, он единственный здесь, кто врёт всем и вся. Не я. Взвешивать все за и против интрижки, в которой я главным образом участвую, не то, на что я рассчитывал, когда брал в руки дневник. Моя учительница по английскому всё ещё настаивает на том, чтобы я присоединился к литературному журналу. Я честно, честно не уверен, что осилю это. Одна мысль об заголовках, сенсациях и прочей бурде иногда заставляет меня судурожно хватать ртом воздух. О чём я вообще могу писать? Мне нравится читать, впитывать вещи, которые поднимают активную умственную деятельность в моей черепной коробке, заставляют менять мнение восемь раз за минуту, но я просто не представляю, как можно творить такое чтиво самому. В моём мозгу столько мыслей, что я даже не знаю, как и откуда начинать. Я мог бы писать о религии, или войне, или любви, или человечестве, но об этом уже всё сказано и написано, не так ли? Какой тогда вклад я могу привнести? Ничего стоящего. На английском мы изучаем постмодернизм, и это совершенно ново для меня. Именно о таком я хочу писать. Так сурово и реально. В жизни нет никаких конструктивных кульминаций и развязок, и никогда нельзя полагаться на человеческий разум. Мы живём живём живём, а потом в какой-то момент умираем. Всё так просто и так трезво, даже если кажется далеко не таким. День ото дня. Одно и тоже. Концовка каждого из нас проста, но от этого она становится лишь усложнённей. Вот в чём, на мой взгляд, заключаются идеи постмодернизма. Нам задали прочитать «Полдень в Достоевском», и после прочтения я осознал, что ещё ни одна книга не заставляла меня так глубоко задуматься. Два персонажа просто восхищены образом человека, которого они видят каждый день, дискутируя о его жизни в беседах друг с другом, чтобы лишь на немного почувствовать хоть что-то. Эти двое чувствуют, что меняются, просто сидя на уроках под названием "Логика" и внимая словам нелепого, но мудрого профессора. Я хочу выбрать какую-нибудь строчку, которая больше всего запала в душу, и записать её сюда, но все строчки настолько насыщены и в то же время пусты, что это невозможно сделать. Я хочу иметь такие же мысли, как в этой истории. Хочу, чтобы мой мозг работал в таком же направлении. Сейчас всё так теряется, что можно прямо по курсу писать обо всём, что вздумается. Кому какое дело, о чём мне писать? Я единственный, кого должно заботить то, что может или не может выйти у меня из-под пера. Вот почему я решил не связываться с литературным журналом и просто сфокусироваться на спорте. Спортсменом быть легче, чем писателем. Спортсменом быть менее пугающе, чем писателем.

———————

Утро постепенно вступает в свои права. Микки просыпается задолго до рассвета, разбуженный то ли отдалённым звоном посуды на кухне, то ли приглушёнными голосами. Он косится на прикроватный будильник. 8:07. Парень пытается вспомнить, какой сегодня день недели, и, когда всё же вспоминает, что среда, облегчение накрывает с головой. Выходной. Но затем до него доносится звук одного определённого голоса, и Милкович чувствует, как что-то в груди глухо обрывается. Йен тоже сегодня дома. Внезапно настигают события прошедшей ночи. А брюнет уже почти забыл дрочку на одного рыжего засранца, но сейчас, когда всё вновь всплывает в сознании, он понятия не имеет, как теперь подняться с кровати и заставить себя снова посмотреть в глаза Йену. Микки знает, что, как только он увидит его, он не сможет вымолвить ни слова, потому что будет разрываться между извинениями и очень вежливой просьбой отъебаться нахуй. И ни один из вариантов развития диалога не выглядит оптимальным. Он валяется в кровати ещё сорок минут, пытаясь сдуть прядь волос с глаз и угрюмо глядя в потолок, а затем всё-таки со вздохом поднимает тело, смахивая остатки сна с век движением ладони. Он рискует и нагло вваливается в гостиную в одних только боксерах и майке. Когда его приветствует наполовину затуманенный взгляд Йена, стоящего на кухне напротив плиты с голым, мать его, торсом, по-видимому, готовящего что-то и очевидно смеющегося вместе с Мэнди, которая стоит рядом, легко опираясь на стойку, он тут же поворачивается спиной и меняет своё направление, чтобы незаметно съебаться. И ему уже почти удаётся сбежать обратно в спальню, когда его окликают. — Мик! Доброе утро! Ему хочется убить сестру. Сердце пропускает удар, но в конце концов Милкович разворачивается, цепляя на лицо своё лучшее, слегка бичовское, но умиротворённое выражение лица, которое только может сделать. — Привет, — мямлит он в ответ. — Чё вы такого делаете, что гремит на всю хату? — Я делал блинчики, — отвечает Йен, удерживая сковороду в одной руке, а лопаточку в другой, с футболкой, висящей на одном плече. — Отлично. То, что нужно, Мэри Поппинс ты сраная, — отрывисто говорит Микки. — Ой, да ладно тебе, они неплохо получились. Я мастер, — отвечает Йен с нахальной улыбочкой. Как будто специально, желудок Милковича издаёт бурчащий звук. Чёртов предатель. Неохотно, он подчиняется желаниям своего организма, прокладывая путь через гостиную к кухне. Йен шлёпает два блина на тарелку и передаёт их Микки с улыбкой. Микки, со своей стороны, выглядит неуверенным насчёт дальнейших действий, потому что один лишь вид ключиц рыжего заставляет его сознание отчаливать. Он тупо вперивает взгляд в тарелку. Так, что я должен там сделать? — Ну как, они проходят твою инспекцию? — спрашивает Йен, чем побуждает Милковича поднять глаза на его ожидающее (и глупое, как заключает брюнет) лицо. Микки фыркает, и его мозг будто размораживается. Это блинчики. Их едят. Милкович со звоном ставит тарелку на кухонный стол и садится. — Какие-то проблемы с твоей футболкой, Рыжий Лобок? — Он показывал мне свою тату, — встревает Мэнди. Микки кидает фальшиво-незаинтересованный взгляд в ту сторону, в то же время сдабривая сиропом блины. Он, вообще-то, ещё больше заинтересован в этом тату, чем Мэнди. Милкович откусывает от одного из блинов. Они чертовски восхитительны. Он ненавидит их за это. — Ры-жий Ло-бок, — повторяет Йен по слогам. — Давненько меня так не называли. — Неужели? А кто называл? Дедуля? — интересуется Микки. — Папик, — как ни в чём не бывало отвечает Йен. Это выбивает брюнета из колеи. — Оу. — Бывший папик, — продолжает Йен, задумчиво морща лицо и протягивая руку за наполовину пустой кружкой кофе, обратно опираясь на стойку. — Я так думаю, по крайней мере. Помогал мне оплачивать счета и прочее. — Звучит заманчиво, — протягивает Мэнди. — Может, мне тоже… — Нет, — многозначительно перебивает её Микки. Он набивает рот вторым куском блинчика. Мэнди строит ему рожицу, и Микки отвечает ей тем же. — Раньше так и было, — проговаривает рыжий. — Если осмелишься смыть все моральные принципы и толику гордости в унитаз… — Ой, а мне подходит, — брякает Мэнди без задней мысли. Микки разражается смехом, а Йен фыркает. — Он постоянно давал мне глупые клички. Прямо как ты, Микки, — произносит он со смешинкой в голосе. — Алло, мои клички не глупые, — подмечает Мик. — Первое имя, которым ты назвал меня, было Морковкин, — отмечает Йен. — И оно было пиздецки остроумным! Отъебись, — Мик жестикулирует вилкой в направлении рыжего. — Ты просто не сечёшь сложные приколы. Йен закатывает глаза, а Милкович наслаждается ещё одним кусочком блинчика. — Конечно. В этом-то и проблема. — Иди к черту. Твою мать… — Микки прожёвывает еду, когда его внезапно осеняет. — Что? — оба Йен и Мэнди поворачивают к нему головы. — Я до сих пор не знаю твою фамилию, — отвечает Мик. Йен задумчиво прищуривается. — Так и ты свою не говорил. — Милкович, — легко произносит Мик прямо перед тем, как наколоть на вилку последнюю порцию. — Галлагер, — отвечает на это рыжий. Йен Галлагер. Микки ненавидит то, как мозг тут же бросается членить это сочетание на слоги, крутя его так и эдак, будто песенный мотив. — Отлично. Иди к чёрту, Галлагер, — наконец заканчивает свою мысль брюнет, проглатывая пищу и улыбаясь с самодовльным прищуром. Йен тоже глумливо скалит зубы и разворачивается обратно к сковородке, чтобы переместить её в раковину, но Микки думает, что на его лице всё-таки проскочила улыбка. Он ничего не может поделать с тем, что его глаза произвольно путешествуют вверх-вниз по телу парня, а затем перебегают на нейтральное место, когда рыжий поворачивается лицом. Мэнди переводит взгляд с одного мальчика на другого и вздыхает. — Чёрт. Мне нужно на работу. Чёрт. Не оставляй меня одного. Но в ответ он только угукает, и сестра кидает свою кружку в раковину, потом наклоняется вперёд, чтобы чмокнуть Йена в щёку, и направляется к двери. — Колин здесь? — кричит вдогонку ей брат. — Не-а, на работе! — отвечает она уже на пороге, и Милкович может поклясться, что перед тем, как дверь захлопывается, он видит её подмигивающую физиономию. Повисает напряжение, во время которого Микки справляется с остатками блина, а Йен вымывает посуду. — Итак, — после молчания начинает Йен, когда Мик подносит свою тарелку к раковине. — Милкович. — Ага, — поддакивает брюнет, поливая водой из-под крана липкую поверхность тарелки, в то время как рыжий оттирает остальную посуду. — Говёная фамилия, ага, — говорит Йен, чудом не заработав пинка. Микки удостаивает его удивлённым смешком. — Она украинская, дебил. — Чего? Украинская? Тогда, это, типа, горячо, — дразнит Йен, но сердце Милковича пропускает удар. Типа горячо. Типа горячо? — Но она всё равно дурацкая, — заключает Йен, этим приближая Микки ближе к Земле. — Не думаешь ли ты, что мои украинские земляки считают фамилию Галлагер нормальной? Какие-нибудь шотландские корни? — выдвигает идею Микки. Что-то похожее на звук презрения вылетает из горла парня. — Ирландские. — Ах, да, — отвечает Мик, начиная вымывать тарелку с мылом. — Я должен был догадаться хотя бы из-за твоей огненно-рыжей макушки, — затем он протягивает мыльную руку к голове парня и запускает пальцы в его волосы, тем самым зарабатывая шлепок и злую гримасу. — Эй! — орёт Йен и мочит свои пальцы бегущей из-под крана водой, чтобы потом брызнуть холодными каплями Милковичу в лицо. — Мудозвон! — смеётся тот и отвечает рыжему тем же. Галлагер, в свою очередь, хватает кухонное полотенце, которым ранее вытирал посуду, и шутливо шлёпает им по заднице Микки. Вся картинка сливается в пятно, состоящее из пены, воды, кухонного полотенца и неудержимого смеха, но затем Йен вдруг делает хват левой за плечи Милковича и грубо прижимает его к стойке, лишая всех путей отступления, когда одна рука рыжего упирается о шкафчики, висящие на стене, тем самым оказываясь справа от виска Мика, а ладонь другой руки ложится на грудь напротив, придерживая парня. С высоко поднятыми бровями и хитро изогнутой линией губ в данный момент Йен кажется брюнету самым сексуальным и возбуждающим парнем, которого он когда-либо видел. Сердце Милковича выстукивает такие биты, что отдаёт аж в голову. Ожидание становится невыносимым. Взор рыжего устремляется к губам напротив, лицо принимает любопытное выражение. Да. Сделай это. Пожалуйста. Какое-то животное притяжение к Йену опять накрывает с головой, и Микки переносит вес тела на кончики пальцев ног, в любой момент готовый подняться на цыпочки и просто сделать это, сделать первый шаг, отбросив нахуй этот жалкий трепет. Потому что Йен здесь, стоит прямо напротив, занимает собой всё свободное пространство. Жар от его тела, блеск его глаз — всё это пьянит, возбуждает и велит орать "ДА" каждой клеточке тела Милковича. Дыхание обоих сливается в одно целое. Рука Йена спускается вниз, чтобы почти собственически обхватить талию Микки. Галлагер делает шаг вперёд и немного нагибается, оказываясь на одном уровне с парнем напротив. Прямо в этот момент скрип открывающейся передней двери заставляет обоих отпрыгнуть, разрывая контакт лишь на немного. Они поворчаиваются с чрезвычайно виноватыми выражениями лиц и обозревают Мэнди, направляющуюся через гостиную прямиком к коридору, ведущему в спальни, и прячущую улыбку за сомкнутыми половинками губ. — Простите-простите! Забыла передник, — выкрикивает она, спеша к своей комнате. Йен тупо пялится на свои руки, которые он уже успел быстро убрать с тела Милковича после внезапного появления Мэнди, а Микки сверлит взглядом пол. Но потом он наконец решается поднять голову, чтобы посмотреть на парня перед собой. Когда их взгляды встречаются, они пялятся друг на друга с минуту, созерцая нашкодившее выражение лица каждого, а затем, синхронно, разражаются смехом. Они всё ещё смеются, даже немного с толикой безумия, когда Мэнди проталкивается обратно через гостиную и скрывается за дверью без единого слова. Парни понемногу успокаиваются, всё же сохраняя улыбки на губах, и Микки понимает, что смотрит на смягчённые черты лица Йена с нежностью. — Итак, — говорит Галлагер, становясь обратно ближе к Милковичу. В обычной ситуации Мик посчитал бы это нарушением своей зоны комфорта. Однако сейчас он слишком счастлив, чтобы об этом думать. — Итак, — мягко повторяет брюнет. — Кажется, у нас у обоих сегодня выходной, — задумчиво произносит рыжий. — Мг, — отсутствующе отвечает Мик. Сейчас его больше заботит внутренняя борьба с искушением одним движением ладони оценить бицепс Йена. — Как вы тут веселитесь обычно? — спрашивает рыжий и, к сожалению Микки, отступает на шаг, чтобы поднять футболку, брошенную на стойку во время их недавней пенно-водной войнушки, и надевает её через верх. Он всё ещё выглядит как боженька. — Чего здесь можно поделать? Не знаю, заметил ты или не, но тут в трёх милях Атлантический океан вообще-то, — неопределенно машет рукой брюнет. Йен закатывает глаза. — Не туристическая хрень. Как ты, местный, веселишься? Нельзя же проводить каждую секунду на пляже, а то быстро наскучит. — Хм, — повторяет Микки, в этот раз задумчиво. Есть одно место, далеко от всех пляжей и набережных, но это его секретная гавань, маленький уголок ничегонеделания, куда можно просто прийти и спокойно подышать. Но, честно говоря, мысль о том, что Йен узнает о нём, не волнует Милковича так, как он того ожидал. — Есть тут кое-что. Хотя оно, возможно, не такое прям "вау". Йен дёргает плечами. — Достаточно мне развлекаловок, думаю. Милкович задумчиво барабанит пальцами по стойке. — Ну ладно. Позволю тебе испытать все прелести старой-доброй Аззуры.

———————

Помытый, побритый, одетый и с портфелем, набитым вещами, которые могут пригодиться, Микки ведёт Йена к дерьмовейшим дырам Аззуры, местам, не тронутыми ни одним туристом, предназначенным только для местного рабочего класса со средним заработком — короче говоря, большинству местных, которых угораздило родиться в этом странном, пропитанном солью городе. Такая долгая прогулочка могла бы заставить любого неподготовленного позёра хорошенько попотеть, но Йен даже не запыхался. Ровнейшее дыхание. Микки совершенно недоумевает почему, но такая картина кажется самой привлекательной из всех, какие только можно обозревать. Всю дорогу он тыкает пальцем направо и налево, показывая рыжему все места, что хоть как-то связаны с его юностью, и чем больше он рассказывает, тем эмоциональнее и забавнее становятся его утверждения.  — Этой вот дорогой можно дойти до моей школы. — А вон там мне набили татушки. — Я воровал из вот того магазина два года подряд. — На этом месте меня спалили за угоном тачки. Пришлось драпать от копов где-то полмили. Даже машину не увёл. Йен смеётся. — Тоже через это прошёл? Милкович с недоверием оборачивается, не прекращая ходьбы. Остаётся чуть меньше минуты до места. — Стой, ты угонял машины? Галлагер кивает, расплываясь в ностальгической улыбке. — Вообще, этим парень моей сестры зарабатывал на жизнь. Он нас и научил. Меня и брата. Всё закончилось тем, что мы провели ночь в обезьяннике. Микки качает головой. — Херня, — твёрдо и с пренебрежением говорит он, отмахиваясь от слов парня. — Хочешь доказательств? — спрашивает Йен, поворачиваясь. В его глазах уже играет вызывающая ухмылка. — Ну и каким образом? — интересуется Мик. Рыжий указывает на парковку, о которой Милкович уже успел рассказать в ходе своей экскурсии, и резко прекращает идти, отчего брюнет делает ещё пару шагов вперёд и тоже наконец останавливается, больше не заметив движения рядом с собой. — Я покажу, — говорит Йен, оборачиваясь к паре драндулетов, припаркованных тут же. Он не дожидается ответа, сворачивает с обочины и идёт через полосу травы к виднеющемуся впереди асфальту, направляясь прямо к потрёпанной бежевой импале. — Погоди… Галлагер! — выкрикивает ему в спину брюнет, издавая стон, когда Йен не обращает никакого внимания. У него не остаётся другого выбора, кроме как покорно последовать за ним. Кто бы мог подумать, что Микки может оказаться тем, кто предотвращает потенциальное преступление. — Я не собираюсь помогать тебе угонять ёбаную тачку! — орёт Милкович. Йен который раз демонстрирует невероятный талант к избирательному слуху. — Окно немного приоткрыто! — ликующим голосом вводит он в курс дела. Микки останавливается немного поодаль и наблюдает, как Галлагер надавливает на стекло сверху, напрягая мускулы, до тех пор, пока оно не поддаётся, съезжая вниз и позволяя парню открыть дверцу изнутри. Когда никакая сигнализация не срабатывает, Микки с шумом выдыхает, даже не заметив, что задерживал дыхание. — Хорош отпечатками пальцев светить, — протестует Милкович, когда Йен распахивает дверь и влазит в салон. — Да не буду я её пиздить, Мик, — нетерпеливо заверяет парень. — Я просто заведу её. — Йен. Брюнету приходит мысль, что это первый раз, когда он называет парня по имени. Хорошо звучит. Интимно. Йен ничего не замечает. — Что, крутой парень? Ссышь? — поддразнивает он, уже работая над снятием панели. — Ничего я, блять, не… Да я угонял побольше машин, чем ты, Морковкин, — защищается Мик. Панель отскакивает с характерным щёлканьем, и Йен принимается за провода. Видно, что парень знает, что делает: после секундного ковыряния они уже сгруппированны у него в руках, и рыжий начинает соприкасать их оголёнными концами, гримасничая каждый раз, когда столп искр поднимается вверх прямо к его запястьям. Проходит всего пара секунд, мотор глухо рычит, и Йен заводит его с самодовольной ухмылкой. — Херня, а? — говорит он сквозь шум двигателя. — Ладно. Ладно, Рыжий. Ты заядлый преступник. Вырубай к херам эту штуку. Йен меняет провода, разделяя газ и зажигание, и машина снова глохнет. Парень выпрыгивает из неё, далеко не тихо хлопая дверью, и смотрит на брюнета с высоко поднятыми бровями, отчего сердцебиение Милковича учащается. Он не может понять, неблагополучное ли происхождение рыжего влюбляет в себя больше или ещё что-нибудь. Может, именно схожие истории молодости сближают их, и это вселяет надежду, что Йен никогда не будет осуждать Милковича за его прошлое. Не такие уже они и разные. Парня не покидает мысль о том, что, если бы Галлагер был какой-нибудь избалованной городской истеричкой, он бы не тратил времени на него. Наверное, вот почему ему так тянет к этому парню. Что бы это ни было, Микки отмечает, что Йен обладает бессовестной способностью угонять машины чрезвычайно горячим образом. Вообще-то, он считает, что всё, что бы ни делалось Йеном, выходит горячо, криминального оно характера или нет. Это изматывает. — Теперь можно идти? — спрашивает Мик, отказываясь поднять взгляд со своих ботинок на парня, который сейчас легко опирается на бок машины. Йен пожимает плечами, отталкиваясь от импалы, и делает Милковичу жест продолжать движение. Проходит минута с их мирного молчания, и парни оказываются перед заброшенным трёхэтажным зданием, выбеленным настолько, что невозможно узнать, чем оно было раньше. Любая оставшаяся краска бесцеремонно отшелушивается от неровных стен, плавно перетекающих в дверной проём, дверь которого уже отделилась от петлей и отвалилась сотни лет назад, если вообще когда-нибудь существовала. — Боже мой, это место напоминает мне Чикаго, — выдыхает Йен, когда Микки ведёт их внутрь полуразрушенного здания по шатким бетонным ступеням. — Скучаешь по дому? — спрашивает Милкович, придерживая лямку рюкзака, перекинутого через плечо, когда они поднимаются на второй этаж, ступая по хлипкому полу, усыпанному мелкой штукатуркой и битым стеклом. Йен тяжко вздыхает. — Каждый блядский день. Наше гетто действительно прекрасно в уродском смысле. Если ты понимаешь, о чём я. Микки понимает. Они больше не разговаривают остаток подъёма на самый верхний этаж. Когда они уже здесь, Микки швыряет рюкзак на куски оконного стекла, расстёгивает на нём молнию и выуживает оттуда банку пива. — Постреляем? — предлагает он, вытаскивая из кармана перочинный ножик и пробивая им жестяную упаковку, после чего хватает брызнувший алкоголь ртом и всасывает его в себя как можно больше. Йен делает шаг вперёд и ждёт с протянутой рукой. Наконец заполучив банку и приложив её ко рту, он приканчивает её за четыре огромных глотка. Милкович следит за линией кадыка парня, который склоняет голову, чтобы было удобнее пить, и слышит, как сердце отстукивает ритм о грудную клетку. Кажется, щёки даже начинают заливаться румянцем, когда глаза путешествуют по ключицам напротив, задерживаясь на впадине между ними, а затем опять возвращаются к лицу прямо к тому моменту, когда Йен заканчивает пить и отводит банку пива ото рта, рукой вытирая губы и ухмыляясь. Брюнет хочет прикоснуться к нему. Нет, ему жизненно необходимо сделать это. Он коротко взвешивает все за и против сделать шаг вперёд и втянуть Йена в спонтанный, грязный поцелуй, потому что кажется, если он не прикоснётся к парню напротив прямо сейчас, он откинется. Но вместо этого Микки просто оборачивается к своему рюкзаку, обрекая тем самым себя на метафорическую смерть, и вытаскивает ещё две банки пива. Ну я и сучка. Он бросает Йену одну из банок и грузно падает на пол, подпирая спиной стену. Рыжий, недолго думая, усаживается рядом с парнем, оставляя между ним и Милковичем небольшое пространство, присутствие которого последний уже презирает. Это сопливо, но, видит Бог, Микки не желает ничего так сильно, как придвинуться ближе и переплести свои пальцы с чужими, наслаждаясь теплом и тяжестью руки долговязого. Брюнет открывает пиво и, как обычно, сдерживает свои порывы. — Почему ты на самом деле уехал из Чикаго? — внезапно спрашивает он. Йен немного вздрагивает, и Микки на мгновение ловит себя на страхе: не слишком ли давит на парня? Вдруг он сейчас поднимается и уйдёт отсюда и Милкович никогда его уже не увидит? Вместо этого рыжеволосый просто придвигается на волосок ближе к брюнету.

———————

20 ноября, 2015 Джак наконец-то поцеловал меня. И не просто поцеловал. У нас был секс. Серьёзно. Я тоже всё ещё в шоке. Всё развивалось со скоростью летящего метеора. В один момент мы были друзьями, а потом раз — и мы уже лежим на кровати, курим и разговариваем о том, что нам делать дальше. Наша компания всё ещё не хочет говорить с ним, но, думаю, это временно. Иногда я задумываюсь, вдруг в этой истории с Марси есть что-то, о чём я не подозреваю. В любом случае, после того, как мы потрахались, Джак сказал, что больше не хочет, чтобы я общался с ними. Что будет лучше, если я буду всецело его. От этого становится грустно, ведь я только-только наладил с ними контакт и почувствовал себя в своей тарелке (не считая Марси — она всё ещё зла). Но я не смог отказать Джаку. У него нет никого кроме меня. Его мать никогда не бывает дома, он недавно лишился всех друзей, отец мёртв. Всё, что у него есть, — это я. Поэтому было бы справедливей, если бы он тоже был всем для меня. Но, по крайней мере, у меня есть семья. Сейчас во всю проходят отборочные по баскетболу, но когда бы я ни заикнулся об этом в разговоре с Джаком, он каждый раз странно реагирует и затихает. Когда закончился футбольный сезон, а мне так и не удалось поговорить ни с кем из команды, было обидно, но неудивительно. Я всерьёз надеюсь получить стипендию, если начну играть в баскет. В прошлом году я был одним из лучших. Да и вообще, я чертовски хорош в спорте. Каждый раз, когда я упоминаю про колледж, Джак становится раздражительным и даже злым, и это заставляет меня думать о том, что он против этой затеи. Я понимаю, это большие перемены, но он хочет, чтобы я пожертвовал шансом что-то изменить в своей жизни и, возможно, получить шанс выбраться в люди и вместо этого выбрал остаться с ним в этом городе, я правильно понимаю?

———————

— Проблемы в отношениях, — холодно, будто на автомате отвечает Йен. — Ты уже говорил это, — отмечает Микки. — Неужели всё было настолько плохо, что ты даже уехал из-за этого? Рыжий сглатывает и подносит банку с пивом к губам, отсутствующе глядя перед собой.

———————

29 ноября, 2015 Теперь я официально в баскетбольной команде. Хотелось бы, конечно, быть немного радостней по этому поводу. Когда я выходил из школы после второго тура отборочных, Джак ждал меня во дворе. Он просто рвал и метал. Он спросил, зачем я трачу время на баскет, я ответил: потому что мне этого хочется, это поможет мне попасть в колледж. Это разозлило его ещё больше. Я знаю его наизусть: когда он начинает злиться, он не сводит с тебя глаз, впериваясь этим стальным взглядом, который я терпеть не могу. Мы оба наговорили друг другу всякого на повышенных тонах, и я даже откровенно признался, что понятия не имею, чего он хочет от меня. И это правда. Его реакция удивила меня. Он прижал меня к стене с такой силой, что на теле наверняка остались синяки, и сгрёб в кулак мою майку, будто собирался отвести руку и ударить. Но затем он опомнился и отпустил меня, стал плакать и извиняться. Я простил его, но сказал, что всё равно не собираюсь уходить из команды. Было видно, что он не больно-то обрадовался, но не сказал ни слова. До этого я и подумать не мог, что Джак может попытаться причинить мне вред. Конечно, мы выросли в неблогопрлучном районе, но мне и в голову не приходило поднимать руку на кого-то, с кем я встречался, вне зависимости от ситуации. Но фактически он не ударил меня. Он вовремя остановился, так что тут всё нормально. Сейчас мне всё больше кажется, что мы с ним пара, однако я всё ещё вижусь с Недом. У меня просто нет других вариантов для оплаты счетов. Страшно подумать, что будет, если Джак узнает об этом. Я точно не знаю, но у меня предчувствие, что он начинает что-то подозревать, когда я время от времени исчезаю на ночь, не убедив его годной отмазкой. И сегодня вечером у меня тоже свидание с Недом. Если у нас с Джаком всё серьёзно, надо покончить с этой интрижкой. Сегодня же разберусь.

———————

— Йен? Младший парень всё ещё молчит, сфокусировав взгляд на какой-то точке на противоположной стене. Он открывает рот, будто собираясь что-то вымолвить, и закрывает его, после чего делая торопливый глоток пива. Микки повторяет его движение и ждёт.

———————

17 декабря, 2015 Я думал, дела налаживаются. Думал, всё устаканилось между нами. Казалось, будто мы снова были счастливы, во всём разобрались и двинулись дальше. Это какой-то кошмар. Он стрелял в Неда. СТРЕЛЯЛ в Неда. Чувствую так, будто сейчас вырвет. Прошли уже сутки, Нед в больнице, Джак хрен знает где. Я даже понятия не имею, как он узнал. Но хотя бы я точно узнал всё о нём. Я спросил у Марси, почему Джак бросил её. Это был первый раз за месяц, когда мы поговорили. Марси сказала, что это она бросила его. Потому что он Я не могу написать этого. Не могу написать. Не могу переварить этого. Не могу поверить в то, что той же ночью я с ним любовался на звезды. Надо уехать. Надо тупо сваливать. Потому что он точно убьёт меня. Я уверен. Я думал, всё налаживается. Надо уехать. Не могу оставаться здесь. Прямо сейчас пойду обниму Лиама, Дебби и Карла, захвачу еду и свалю. Как это вообще могло произойти. Мне жаль. МНЕ ОЧЕНЬ ЖАЛЬ.

———————

— Он оказался насильником, — наконец просто произносит Йен, его голос ломается, пустой взгляд направлен в ту же самую точку. Это всё, что нужно было услышать Милковичу. Он протягивает руку и обычным движением берёт в неё ладонь рыжего, а затем они просто сидят, допивают своё пиво и делят кислород на двоих. — Я никогда не произносил этого вслух, — признаётся Галлагер после долгого молчания. — Да? — Да. В ответ Микки немного сжимает его руку. Ещё одна пауза. — Я всё повторял себе, что это лишь результат нашего говёного воспитания. — Вот дерьмо, — говорит Микки. — Да. Всё так. — Мне жаль. Йен не отвечает, но уголок его рта немного приподнимается. — Расскажи мне что-нибудь о себе, — меняет он тему. — А? — Я поделился своей подростковой драмой. Твоя очередь, — подбадривает рыжий, прислоняясь чуточку ближе к Микки. — Эм… — Милкович чувствует замешательство, не зная, что говорить. — Что ты хочешь знать? — У тебя есть родители? — Ясен пень, но они оба мертвы, — ровным голосом отвечает брюнет. — Оу. Микки с минуту раздумывает, что сказать, задумчиво жуя нижнюю губу. — Отец скончался в тюряге. Я даже не знал его. Мамин бывший избил её до полусмерти, — он прерывается, чтобы сглотнуть ком в горле, который автоматически появляется при упоминании о смерти матери. — Надеюсь, он тоже сгниёт в тюрьме, — произносит он уже мягче. — Да, было бы неплохо, — соглашается Йен. Что-то новое рождается в груди Милковича. Не счастье или умиротворение, а что-то нежное, связанное с тем, что Йен не утешает его и не охает, насколько всё это ужасно, будто бы брюнет и так не знает. Он просто сидит здесь, и от этого Микки тепло и спокойно. — Наши жизни так жёстко проёбаны, да? — безрадостно смеётся он. Контраст между игривыми, флиртующими тонами, которыми они разговаривали с утра, и нынешним серьёзным разговором вызывает у Микки головокружение. Йен фыркает, на его губах появляется горькая улыбка, и он легонько сжимает пальцы. — В конце концов мир всех нагнёт. Он допивает пиво и отбрасывает банку в сторону. Милкович не смог бы сформулировать лучше. Прямо сейчас настигает осознание того, что их пальцы переплетены и внутренняя сторона ладони Йена такая гладкая. Двигаться не хочется никогда. — Можешь остаться дольше, если нужно, — выдаёт Микки не подумав. Галлагер вопросительно смотрит. — Дольше, чем на неделю, — продолжает брюнет. — Столько, сколько нужно. Йен нежно улыбается, и у Милковича перехватывает дыхание, когда их взгляды встречаются. — А что насчёт твоего брата? — спрашивает рыжий, не оставляя от улыбки и следа, со сведёнными в беспокойстве бровями. — Кажется, он ненавидит меня. Микки пренебрежительно машет рукой, разрывая их зрительный контакт и допивая свою банку. — Что-нибудь придумаем. Можешь покрывать часть платы за дом или ещё что. Он переживёт. Рыжий долго молчит, и Милкович начинает волноваться, вдруг перешёл какую-нибудь черту, что, возможно, предлагать Йену переехать после приблизительно трёх дней знакомства — уже слишком. — Почему ты делаешь это? — наконец спрашивает Галлагер тихим голосом. Микки застывает на месте, и требуется несколько секунд, прежде чем он отрывает глаза от пола, чтобы встретиться с чужим взглядом, уже ожидающе направленным на него. В этот раз он не может остановить себя. В голове ни единой мысли. Милкович наклоняется, перемещая свободную ладонь на затылок Йена и покрывая метр расстояния между ними, и оставляет на губах напротив нежный, полный неуверенности поцелуй, смакуя ощущение того, как его губы идеально подходят губам Галлагера, чувствуя волосы Йена под своими пальцами и отстраняясь только через несколько секунд, снова налаживая с парнем зрительный контакт, отмечая его уязвимый взгляд и испытывая восхитительную нервозность. Галлагер выглядит сражённым, шокированно моргая, прежде чем переводит взгляд обратно на стену. Наконец он облегчённо смеётся. — Я думал… что ты натурал. Микки тоже начинает смеяться. Искренне. Даже не похожим на него смехом. — Я тоже, Рыжий. — Но потом…? — спрашивает Йен, и брюнет слышит маленькую нотку робости в его голосе. — Но потом… — Мик непонятно жестикулирует в направлении парня. Он не знает, какие слова будет подобрать правильней. Но потом увидел тебя и испытал что-то похожее на любовь с первого взгляда? Но потом провёл три дня, представляя, как ты трахаешь меня? Но потом получилось так, что я не смог выкинуть тебя из головы, несмотря на все усилия? — Ты, — заканчивает предложение он. — Я, — тихо повторяет Йен. — Ага. Повисает ещё одна минута напряжённой тишины, во время которой Йен неуверенно кладёт голову на плечо Микки. — И что же это значит? — спрашивает рыжий. — Если бы я, блять, знал. — Я не уверен, что готов к новым отношениям, — признаётся Йен. — Ничего страшного. Я тоже. Это правда. — Окей. — Вот и ладненько, — улыбается Мик. — Так значит, на данный момент мы друзья. Микки кивает, больше опирается на парня, склоняя голову к чужой голове, и нежно водит большим пальцем туда-сюда по ребру ладони Йена. — На данный момент — да. — Тогда давай посидим тут ещё немного, — предлагает Галлагер. — Да, давай посидим здесь ещё немного, — соглашается Мик. И они сидят. Милкович ещё никогда не чувствовал себя таким умиротворённым.