The Art Of Maintaining Moral Ambiguity

— А не охуел ли ты, братец, сдавать в аренду мою комнату? — сразу же идёт в наступление Игги. — Я думал, тебе ещё два месяца тухнуть в камере! — защищается Микки. Игги скалится. — Переполненность, сучка! Этот парень теперь свободный человек, — брат переводит взгляд на Йена, который с опаской наблюдает за сценой, тревожно перебирая пальцами. — Представишь меня своему бойфренду? Микки глупо открывает рот, а затем награждает убийственным взглядом Колина, который уже поднимает руки в знак невиновности. — Я ни слова ему не сказал, — настаивает он. — Я Йен, — подаёт голос рыжий, оставаясь сидеть на диване. Микки счастлив, что он не собирается жать его брату руку или что-нибудь в этом роде. Это превратит последнего в нещадного рофлера. — И я нихрена не его бойфренд, — добавляет Галлагер. — Ну, за это нельзя тебя винить, — смеётся Игги, делая пару шагов в глубь комнаты, чтобы потискать Милковича-младшего за щёку. — Кто вообще рискнёт поцеловать этого уродца? — Мик бьёт его по руке. Если бы взглядом можно было прожечь, каждый в этой комнате уже превратился бы в тост. — Собирайся, Галлагер, — мямлит брюнет, кипящий от злости из-за переизбытка причин. — Надо валить отсюда, — не дожидаясь, пока Йен хотя бы поднимется, Милкович вылетает за дверь. До слуха долетает какая-то колкая фраза Игги, пущенная вдогонку, но Бог знает, что брат там плетёт. — Мик! — кричит рыжий, ускоряя шаг, чтобы догнать парня. — Да притормози же ты! Милкович делает ещё где-то с десять шагов, прежде чем останавливается и издаёт придушенный вопль отчаяния: — Блять! Ёбаные братья! Залупы несчастные, — он не вкладывает в эти слова большого смысла, лишь эмоции, но Йен всё равно понимает его. — Да уж, в Чикаго у меня осталось пять братьев и сестёр. Мне всё это знакомо. — Никакого, нахуй… — Микки прерывается на половине предложения, но рыжий заканчивает за него. — Личного пространства? Уважения? Это точно. — Блять! — снова выкрикивает Милкович, нервно проводя рукой по лицу и изо всех сил пытаясь вздохнуть поглубже. Они продолжают идти, не задумываясь, куда именно. — Ты думал когда-нибудь о том, чтобы съехать? — наконец спрашивает Галлагер, когда парни проходят уже полтора квартала. Микки открывает рот, чтобы ответить, но внезапно осознаёт, что сказать-то нечего. Он не думал об этом. Милкович всю свою жизнь с братьями и сестрой живут под одной крышей. Платят по счетам вместе, покупают еду на всех. Это их дом. Никогда не возникало повода для планирования переезда, учитывая, что у брюнета даже не было никаких серьёзных отношений. — Нет, не думал, — честно отвечает он. — Не было причины. — Не пора ли уже? — осторожно спрашивает Йен. — Мне только девятнадцать, — пожимает Микки плечами. — Именно. Обычно в этом возрасте люди начинают думать о подобных вещах. Милкович запускает пятерню в волосы. — Да, наверное, ты прав. Рыжий больше не пристаёт с расспросами, оставляя Микки один на один с мыслями. Последний думает, что не перенёс бы жизни наедине с собой. Хотя бы из-за давящей тишины. Он слишком привык к постоянному шуму, хлопанью дверями, бормотанию и смеху, сопровождающими жизнь в одном доме с тремя или пятью людьми. — Значит, теперь мне придётся уехать? — неожиданно спрашивает Галлагер. — Твой брат ведь вернулся, — в конце он колеблется, будто хочет добавить "из тюрьмы", но обходится и кратким пояснением. — Нет, никуда ты не уедешь, — немедленно отвергает эту идею Мик. — Игги сам лохонулся, когда его повязали за травку. Не твоя проблема, если он вернулся без предупреждения. Йен издаёт непонятный звук. — Не хочу занимать его спальню. Это не мой дом, а его. — Рыжий… — начинает Милкович, но не знает, как продолжить. Всё, что ему известно, это то, что если бы Галлагер уехал сейчас, то он с таким же успехом мог бы вырвать сердце Милковича и утопить его в океане. Брюнет слишком привязался к присутствию Йена всего лишь за неделю, поэтому нахуй Игги, если он считает, что может так запросто вышвырнуть парня. — Мы что-нибудь придумаем. В любом случае, ты не вернёшься в ту дыру, где кантовался раньше. Добро пожаловать на мою кровать, я и на полу поспать могу. Йен кидает в сторону собеседника скептический взгляд. — Мик, я не буду спать на твоей кровати. — Чё нет-то? Галлагер сердится. — Да потому что я уже и так… вторгнулся в вашу семью. Это тебе сейчас кажется, что ты не будешь возражать, но… — он останавливает свою речь, проглатывая последние слова. — Но что? — настаивает Мик. Парень молчит, но брюнет ждёт, фокусируясь на привкусе пыли, оседающей в лёгких, и мягком звуке их шагов, хоть идут они и не в ногу. — В конце-концов ты разочаруешься во мне, — слова незамысловатые, но уверенные. Они, будто нож, впиваются Микки в живот и выбивают весь воздух из груди. — Схренали… — Милкович останавливается, ошеломлённый. — Я… Блять, Йен, ты… Всё. Это то, о чём он думает. То, что хочет сказать. Галлагер плотно укоренился в жизни брюнета за эти семь дней и уже оставил кого-нибудь, кто хотя бы попытался бы построить что-нибудь с брюнетом, без шансов. Микки уверен в этом. По уши завяз. Даже если Йен скоро сбежит (что — Микки передёргивает от этой мысли — вполне ожидаемо), даже если забудет его имя, Милкович всё равно не сможет привязаться к кому-нибудь столь сильно. Блять. — Ты идиот, — заключает он мягко, беззлостно. — Я не разочарован сейчас и не собираюсь разочаровываться в тебе потом, — Йен пару раз моргает, очевидно растерянный. — Я займу диван, — нехотя произносит Галлагер, отворачиваясь. Они продолжают идти, но брюнета и этот расклад не устраивает. — Нет, ты не будешь спать на блядском диване. Он прямо возле кухни, даже не поспишь нормально. Ты работаешь до трёх ночи и не можешь просыпаться в шесть утра, когда Колин обычно поднимает свой зад с постели, блять. Поспишь на моей кровати. А я — на полу, потому что тоже не хочу просыпаться в шесть утра, — Микки тоном подчёркивает, что разговор окончен. Йен протяжно стонет, но Милкович всё равно знает, что победил. Это становится ясным, когда рыжий не произносит больше ни слова. — Боже, — фыркает Йен после минуты тягучей тишины. — Ты всегда приводишь разумные доводы. Ненавижу тебя. Микки лишь смеётся в ответ. — Куда мы вообще идём? — интересуется Галлагер. Брюнет думает, что это лучший момент, и наконец решается. Домой всё равно идти не охота. Поэтому он тянет руки, разминаясь, и бросает на Йена довольный взгляд. — На свидание. — Точно, — отвечает тот тоном, который можно почитать за скептический. — Но куда? Микки просто пожимает плечами, закрывает рот на замок и надеется, что не налажает на ровном месте.

———————

31 декабря, 2015 Кто знал, что армейское отродье — те ещё боттомы? Знаю, слишком странно начинать с этого, учитывая, что я не писал почти неделю, но Господи Иисусе. Я вытрахал почти всю общую спальню. Именно сексом устанавливается власть здесь, так что я не жалуюсь. Это что-то вроде тюрьмы, но по собственному желанию. Ещё одна вещь, которой мы занимаемся в свободное от траханья друг друга, тренировок и эмоционального насилия время, — навещаем ближайший город и ходим в местный кинотеатр, например. Что переносит меня к следующей мысли: что за хрень произошла со всеми сиквелами и новинками? Почему я только сейчас замечаю, насколько дерьмовый контент создаётся сегодня? Неужели мы создали так много вещей, что больше ничего нового придумать не можем? Ещё одна часть Ледникового Периода? Серьёзно? А нужна ли была вообще первая? Возможно, эта тема перемывалась уже миллион раз, но я похож на того, которому не насрать? Нет. Я зол. Вот что мы смотрели в говёном кинотеатре за доллар. Я честно хотел посмотреть всё, что угодно, кроме этого, но мои тупые сослуживцы ссали в штаны от превкушения увидеть Ледниковый Период 4, или 5, или 12, или сколько-то там. Именно так я и провёл канун Рождества. Обречённый слушать голос Рэя Романа на протяжении двух часов. Сегодня ночью парни будут праздновать Новый год в городе, но я не собираюсь присоединяться. Каждый второй будет лизаться с левой девчонкой по углам, а остальные будут перепихиваться с парнями, потому что это принцип социальной лестницы, а целовать парня в полночь ради романтичного момента и просто трахать его — две совершенно разные вещи. Среди этих армейцев никто не привлекает меня даже как друг, что уж говорить про страстные интрижки. Они тот тип людей, которые платят за просмотр Ледникового Периода. Я отказываюсь принимать то, что я несчастный. Неприспособившийся лучше звучит. Я скучаю по семье я скучаю по свободе я скучаю по старой одежде я скучаю по городу. Но в любом случае я не могу уйти отсюда, так что жалобы бесполезны. Не могу уйти. Куда бы я сунулся? По крайней мере, здесь у меня есть еда и что-то отдалённо напоминающее тёплую постель. У меня ничего не осталось. Это какой-то странный этап моей жизни. Может, когда-нибудь я увижу во всём этом смысл. Может, когда-нибудь я почувствую стремление домой. Потому что прямо сейчас, несмотря на сильную ностальгию по Чикаго, тянет блевать при каждой мысле о возвращении обратно. Там всё мне напоминает о нём, о том, как он воспользовался мною. Как он выбрал меня вместо Марси, потому что я бы охотно дал ему то, на что он вынуждал девушку. Как я повёлся на это. Я бы хотел изгладить его из моей памяти. Я бы хотел цепляться за мысль, что, возможно, моя семья делает всё возможное, чтобы найти меня. Я знаю, что это неправда. Это почти так же несбыточно, как я, просыпающийся среди ночи и осознающий, что Джак был всего лишь кошмаром. Моё исчезновение — это всего лишь минус голодный рот. Они не будут разыскивать меня до тех пор, пока это не станет вновь удобным. Моё новогоднее желание — научиться жить самому по себе. Думаю, я уже неплохо справляюсь. Я осознaю, как моя нынешняя жизнь отличается от жизни в Чикаго. Может, я был одинок дольше, чем мне казалось.

———————

Они добираются до "Лео'с" быстрее, чем Микки рассчитывал. Брюнет глубоко вдыхает, толкает дверь и кивает тощему пацанёнку на кассе. Новый кассир, занявший его старое место. — Лео здесь? — недружелюбно бурчит Милкович. Паренёк оттопыренным пальцем указывает на кухню. Брюнет останавливается, ждёт и легонько почёсывает кончик носа. Когда кассир не предпринимает ни одной попытки сдвинуться с места, он в нетерпении закатывает глаза. — Ты глухой? — не выдерживает Мик. Детёнок смотрит своими глазёнками, нисколько не смущённый, и, по-видимому, не узнавая начальника. О, не-ет, у Микки нет времени для подобного дерьма. — Сходишь за ним? Пожалуйста? Пока я пинком под твой костлявый зад не придал тебе ускорения, — просит он с напускной вежливостью. Парень наконец обращает внимание, скучающее выражение сходит с его лица, будто это была всего лишь маска, скрывающая распахнутые глаза, которые сейчас расширились на пол-лица. Брюнет сдерживает рвущийся наружу смех. Он не всемогущ, но уж точно умеет вселять страх в мелких ушлёпков всего парой слов. Кассир наконец вскакивает с насиженного места за прилавком и спешит к задней двери. — Ты и сам мог сходить на кухню, Мик, — с ноткой изумления в голосе произносит Йен, стоящий рядом. — Да, но что в этом веселого? — приводит Милкович убийственный аргумент. Галлагер смеётся и запускает руки в передние карманы шорт. — Что мы здесь вообще делаем? Романтический ужин в la "Лео'с Пиццерии"? — вопрошает на итальянский лад рыжий с ухмылкой. — Эу, эта пиццерия залупанская, — это правда — но я здесь работаю. Будь помягче, — защищается Микки. — И нет, мы здесь не надолго, — добавляет он спустя секунду тихого смеха Йена. Брюнет урывает последние несколько мгновений до появления босса, чтобы отметить, насколько прекрасны веснушки Галлагера. Безумно прекрасны. Блядски и безумно прекрасны. — Милкович! — громко восклицает Лео, заставляя брюнета чуть ли не выпрыгнуть из своей шкуры. — Боже милостивый, кто тебя орать-то вынуждает? — отвечает в том же тоне последний, поворачиваясь лицом к боссу. — Горлопанящий толстый итальянец — лучшая реклама для бизнеса, — парирует Лео. Микки поднимает глаза к потолку, а Йен давит смешок. — Ага, понял. У тебя ключи? — брюнет переступает с ноги на ногу, чертовски сильно нервничая. Глаза босса шныряют туда-сюда от Милковича, к Йену и обратно. — Так с ним ты идёшь на свидание? — наконец интересуется он. Вспышка негодования поднимается в груди Микки, когда чувствует, как Галлагер будто съёживается рядом. Может, следовало бы и отрицать всё. Может, лучшим вариантом было бы сказать, что Йен — его приятель, помощник в делах любовных с девушкой. Может, было бы правильнее завраться и выбрать притворство вместо свободы. Но то, каким взглядом Йен пожирает его, — будто уже готовый к тому, что его сейчас отвергнут, но всё ещё надеющийся на какой-нибудь другой расклад — заставляет Микки отвергнуть идею с притворством. Он хочет свободы. И откровенно говоря… что ему там терять? — Да, — подтверждает брюнет. — Что-то не так? — он выпячивает подбородок и готовится к любым словам, которые собирается произнести его босс. Каминг-аут перед родными прошёл как по маслу, но не вечно же ему будет везти. Может, Лео даже будет палить в него из пушки, вышвырнет к чертям, пришлёт своих сыновей. Милкович выдержит. Всё, что ни делается, делается к лучшему, правильно? Даже если Йен уедет на следующий день, это стоит чувства свободы. Кажется, будто они пялятся друг на друга вечность. Недоверие медленно расползается по лицу Лео. — Мальчик, мне по барабану, с кем ты встречаешься, — наконец произносит он, неопределённо пожимая плечом. — Но кто бы мог подумать! Дамский угодник Микки Милкович? Успешный бабник? Местный азуррский гопник? И на самом деле… — Лео останавливается, чтобы отдышаться. — Occhio fino¹? Я просто шокирован. — Лео, только потому, что ты произнёс это на итальянском, не делает это менее обидным, — вздыхает Микки, роняя голову на ладони и потирая виски. Хочется просто уйти. — И да, мне нравятся парни, — расставляет точки над i Милкович, поворачиваясь на минутку к стоящему рядом парню и улавливая еле заметный жест от него, сопровождающийся дрогнувшими уголками губ. — Могу я получить грёбаные ключи или ты предлагешь мне отправиться пешком? — ещё больше теряя терпение, произносит брюнет, возвращаясь к разговору с боссом. Лео только разводит руками, поворачиваясь на пятках и исчезая в кухне, а потом снова возвращается уже со связкой ключей, звенящих в руках. Когда Милкович тянется вперёд, чтобы забрать её, босс притягивает его к себе за грудки. — Только попробуй угробить мою машину — и я разрублю тебя на кусочки, — рычит он, прежде чем опускает ключи в протянутую руку напротив и ослабляет хватку. Микки выпрямляется, поправляет рубашку и смеряет Лео заносчивым взглядом. — Больше доверия, Лео. Если у меня получается неплохо так управлять этой дырой, то и машину я не загомнячу. Брюнет уже на пути к выходу, но всё равно спиной чувствует средний палец, предназначенный ему.

———————

2 января, 2016 Чуть не написал 2015. Всё ещё не могу привыкнуть к новому году. Я думал, что к наступлению 2016 я смогу привыкнуть к армии, но я всё ещё ненавижу это место. Меня должны вытренировать в солдата, но я чувствую, как чёртовы стены давят даже когда я на улице. Здесь незачем кричать. Незачем слёзно молить. Мне похер, я не сучка. Я не плачу, как остальные здесь. С тех пор, как я сбежал, что-то изменилось. Будто побрякушка на полке, балансирующая прямо на краю. Не падающая вниз, но достаточно одного толчка… Я плохо сплю. Просыпаюсь раньше сигнала и не могу заснуть несколько часов после отбоя. Я работаю на износ. Хотя на тренировке я этого не чувствую, зато это сильно ощущается после. Я не самый лучший солдат, потому что есть парни спортивнее меня. Но во время тренировки у меня будто второе дыхание открывается, и я работаю работаю работаю до тех пор, пока в груди не начинает предупреждающе пылать. До этого я не могу остановиться. Я просто продолжаю это делать, потому что так я чувствую себя живым. Боль делает меня живым. Ненависть к себе делает меня живым. Насколько больным я выгляжу? Командир подозвал меня к себе и сказал, что я веду себя странно. Подозрительно. Он хотел сказать "по-сумасшедшему". Вот что он хотел сказать. Но я не сумасшедший. Я, блять, не сумасшедший. Я теряю надежды, но не перестаю двигаться вперёд. Если я остановлюсь… сука, если я оставновлюсь, я не буду знать, что делать дальше. Думать? Недопустимо. Я не знаю, как назвать моё настоящее состояние, но это не сумасшествие. Он сказал, ещё один промах, и я отправлюсь в сектор восемь. Я не понимаю, когда я уже успел сделать что-то не так. Я думал, я неплохо справляюсь. Мои сомнения выставляют реальность в свете иллюзии. Я сам напридумывал, что делаю успехи? Когда, мать вашу, я облажался? Этот вопрос сводит меня с ума уже несколько часов. Я не знаю, почему не спросил об этом сразу. Если меня вышвырнут, я не знаю, куда мне идти. Мне просто нельзя вылететь отсюда, вот и всё. Ясно как день.

———————

Сейчас Микки словами не может выразить, насколько благодарен Колину за то, что научил его крутить баранку. — Автомат для лохов, — говорил он. — Что, если ты угнал тачку, а она не автоматическая? Копы сразу же накроют твою задницу, потому что ты попросту не будешь знать, как завести мотор. Учитывая тот факт, что это было время расцвета криминального прошлого Колина, связанного с кражей автомобилей, это подрубало на корню все дальнейшие споры. И сейчас, сидя в серебреньком Шевроле 1999 года с самой что ни на есть ручной коробкой передач — гордости Лео, Милкович почитает своего брата почти за Бога. Он посылает тихие молитвы к своему дому, клянясь в своём долгу до конца дней, когда плавным движением заводит машину и выкручивает руль. — Где ты научился водить такие машины? — спрашивает Йен будто по команде. Он развалился на пассажирском сиденье, подперев голову одной рукой, и лениво наблюдает за пейзажем за окном. — Колин. Он торчал в гараже столько, сколько я себя помню. Он много знает о машинах и когда-то заставлял нас тоже выучить о них. Его девиз: "Милковичи не водят автоматы". Йен хмыкает. — Моя сестра так же говорит. Микки кидает взгляд на парня, подсвечиваемого тусклым дневным светом. — Что ты имеешь в виду? — "Галлагеры не делают так, Галлагеры не делают эдак. Никто не связывается с Галлагерами". Ведёт себя так, будто наша фамилия значит, что мы живём по какому-то другому распорядку жизни. Будто больше ни у кого из Чикаго нет сумасшедшей мамки и отца-алкоголика, — распаляется рыжий. — Пока я не знаю наверняка, уверен, что она безумно счастлива, что я теперь бездомный. Боже упаси, чтобы я выбрался из Саут-Сайда как-то иначе. — Эй, ну не нагоняй. Это не может быть правдой, — отвечает Микки. Он не знает, что ещё можно на это сказать. Йен пожимает плечами, но его лицо не выражает и подобия жалости к себе. Будто только что он перечислял сухие факты. Он даже выглядит слегка скучающим. Галлагер вздыхает. — Да, возможно, ты прав. К тому времени, как я сбежал, она обосновалась на какой-то офисной работе и задумалась о переезде. Почему не раньше? Она типа думает, что если она не может уехать, то никто не должен? — объясняет Йен обыденным тоном. — Я первым из нашей семьи закончил школу, — ненавязчиво приводит пример Микки. — "Нахуй всех" — мой девиз. Рыжий улыбается, не отводя глаз от окна. — Нахуй всех, — одобрительно бубнит он под нос. — В любом случае, ты выбрался оттуда, — продолжает Мик. — Вообще по хую, каким образом. Азурра — не раёк, но это хотя бы не Саут-Сайд. — Это точно, — тихо подтверждает Галлагер. Кажется, что он теряет нить разговора, на немного замолкая, но затем снова оживляется, выпрямляет спину и начинает следить за дорогой впереди. — Куда мы едем? Брюнет только передёргивает плечами. — Микки. Милкович игнорирует его снова, посылая фыркающему Йену улыбку, и тот скрещивает руки и обратно съезжает вниз по сиденью. — Итак, твой любимый фильм, — начинает новую тему Микки в попытке отвлечь надувшегося ребёнка. — "Супермен" Кристофера Рива, — мгновенно отвечает рыжий. — Твой? — "Врубай на полную катушку", — немного подумав, говорит Мик. — Чего? — удивляется Йен. — Это что-то из разряда "Классного мьюзикла"? — Отъебись, — смеётся Милкович. Его рука ложится на коробку передач. — За кого ты меня принимаешь? — Ну и что это за хрень тогда? Никогда не слышал. Брюнет жуёт губу и смотрит в зеркало заднего вида без какой-либо причины. — Я не знаю, чувак. Я смотрел этот фильм в пятнадцать лет. Это какое-то дерьмовое кино из 90-ых про незаконную радиостанцию, которую ведёт старшеклассник, и больше смахивает на противосистемную постмодернистскую картину. Я даже объяснить не могу, там едва ли сюжет прослеживается. — Тебе нравится постмодернизм? — эта фраза звучит больше как будто Йен собирался спросить "Ты знаешь, что такое постмодернизм?", но вовремя понял, что это будет довольно обидным. Микки мысленно посылает ему за это благодарочку. — Ага. Единственная тема по английскому, которую мне было не впадлу слушать. Шекспир не дерьмо, оказывается, — Милкович выпускает из рук коробку передач и тянется в карман за сигаретой, делая бесполезные попытки её достать. Йен замечает его потуги и вытаскивает из своего кармана одну сигарету, а затем протягивает руку и запускает её в карман джинс Микки, извлекая зажигалку. Обычный контакт пальцев Галлагера и кожи Микки через джинсовую ткань не должен быть настолько отвлекающим. Брюнету вообще повезло, что не вырулил в кювет. Йен зажигает сигарету, вдыхает дым. Милкович останавливается на светофоре. Солнце почти село. Рыжий дёргает плечом, подзывая его прильнуть ближе. Мик наклоняется, и если кто-нибудь отметил бы, что его пальцы подрагивали на руле, он бы сразу же опровергнул это. Тем временем Йен кладёт руку на затылок парня, одновременно оттопыривая его нижнюю губу, и брюнет понимает, что тот хочет сделать. Он приоткрывает рот. Ждёт. Йен покрывает оставшееся расстояние между ними и легонько соединяет их губы. Дым струится из розовых губ, а глаза рыжего ещё никогда не были так близко столь долго. Они цвета чёртового океана. Немного синего, немного коричневого, немного серого, но совершенно точно в большинстве своём зелёные. Микки приходится прикрыть глаза, чтобы не утонуть. Когда он вдыхает дым, пламя в груди не может сравниться с адским огнём на губах. Он пропал. Брюнет выдыхает через нос и чувствует, как пар легко выходит. Он всегда был мастером в таких трюках. — Зелёный свет, Мик, — ухмыляется ему Галлагер, и парень поворачивает голову в сторону светофора прямо в тот момент, когда машины сзади начинают сигналить. Он с трудом сглатывает и снимает машину с ручника, снова продолжая гнать через перекрёсток. Куда я там ехал? Проходит минута, прежде чем Милкович прокладывает в уме маршрут. Он облегчённо вздыхает, наконец его вспоминая и радуясь, что не пропустил поворот. — Ты ёбаный засранец, — начинает смеяться он. — Ах ты жалуешься? — возмущается Йен, но Мик не поворачивает головы, ведь и так ощущает самодовольное выражение лица парня. Молчание Милковича Галлагер принимает за ответ. Неизвестно, сколько продолжается эта тянущаяся комфортная тишина между ними, но тут Йен протягивает руку и включает радио. Машина наполняется смесью звуков высокого сопрано и низкого альта. — Иисусе! — взвизгивает Микки от неожиданности. Рыжий лишь хихихает. — Так вот что твой босс слушает. — Я срочно должен доложить копам на него хотя бы за это, — бурчит брюнет, выкручивая звук на минимум. — Но таким образом ты лишишься работы и тебя поколотит банда его дружков, — возражает Йен. — Это даже никакая не банда, — объясняет Милкович, точно вписываясь в поворот. — Просто кучка итальянских додиков, которым не удалось наладить бизнес по продаже кокса в Фили и они припёрлись ссориться со всеми сюда. Никакой организованности. Думаю, в Аззуре у них даже нормального босса нету. — И Лео доверяет тебе знать такие вещи? Разве к банде итальянцев можно привлекать левых американцев? — Я же сказал, это не банда, — Микки облизывает нижнюю губу, раздумывая, надо ли быть честным на все сто процентов. Ай, к чёрту. — Мой отец когда-то мутил дела в Фили. Потом сбежал сюда, когда всё пошло по пизде. Это было ещё до моего рождения. Моя жизнь могла бы конкретно измениться, если бы его не закрыли на двадцать лет. Но моя фамилия всё ещё авторитетна. Хоть папаня был не то, чтобы лидером, но его банда всё равно потом последовала за ним в Азурру. Микки ненавидит разговоры про отца. Он всегда придерживается этого чувства, автоматически морщась при любой фальшивой эмоции, брошенной в его сторону, будь то отвращение, интерес или жалость. Всё это никоим образом не должно касаться его, ведь брюнет так далёк от бизнеса своего отца, что кажется, будто это происходило в чужой семье. Но Йен лишь воспринимает его слова с лёгкостью, практически с безразличием. — Ты продолжаешь его дело? — Не, мои братья Джейми и Джоуи барыжат коксом, но далеко отсюда. Уехали, когда Колин захотел уйти из их бизнеса, поэтому мы никогда не общались. Обосновались в Фили. Мы вне игры теперь: я, Колин и Мэнди. Игги толкает дурь время от времени, но он сам по себе. — Милковичи не водят автоматы, — заключает Галлагер. Микки в подтверждение издаёт что-то вроде хрюкания. — Плохое воспитание, — как само собой разумеющееся произносит рыжий. Милкович ещё как согласен. Его мама была хорошим человеком, но её сложно было назвать хорошим родителем. Она любила их, но недостаточно, чтобы прекратить водить в дом бойфрендов, которые её избивали. Они любила их, но недостаточно, чтобы заставить Джейми и Джоуи держаться подальше от нелегального бизнеса, Игги — от тюрьмы, а Микки — от бесчисленных привлечений к ответственности. Она любила их, но недостаточно, чтобы уберечь сердце Мэнди от новых и новых страданий, пока та наконец не разочаровалась в любви к шестнадцати годам. Она кормила их, всегда хлопотала, всегда помогала. Время от времени произносила идеально правильные слова, которые были как никогда к месту. Она была чудесным человеком, но Милкович заключает, что она просто не умела быть матерью. Хотя и старалась. Серьёзно старалась. Йен переключает радио, и из колонок льются мягкие приятные звуки. Они прекрасно сочетаются с мягким светом тающего вечернего солнца. — Ты когда-нибудь думал о возвращении домой? — спрашивает брюнет внезапно. Он понятия не имеет, сколько Галлагер путешествует по штатам, но совершенно точно можно было заявить, что отнюдь не месяц или два. Всё в нём выдаёт оторванный осенний листок. Кажется, будто он может приспособиться к любым обстоятельствам, позволить ветру нести его куда угодно. Как будто он и не сильно-то привязан к дому и привык к тому, что никто не знает его имя. — В Чикаго? Конечно. Я скучаю по нему всё время. — По чему именно ты скучаешь? — сам Мик выезжал из Джерси раз за свои девятнадцать лет: навестить братьев в Фили. Ему даже не довелось узнать, каково это — скучать по дому. Дом всегда занимал собою всё свободное пространство, проникая в каждый уголок его маленькой жизни. Он никогда не думал о переезде. Йен что-то гудит в ответ, и брюнет думает, что он забил на тему и решил не отвечать. Но потом тот подаёт голос. — Я скучаю по своим мелким братьям и сестре, — парень тоскливо улыбается. Микки почти не сбрасывает скорость на знаке "70". Дороги сужаются, вид за окном сменяется на залив с одной стороны и пляж, покрытый редкой травой, — с другой. Солнце всё ещё упрямо, но медленно исчезает за горизонтом, ещё не полностью отдаваясь в руки других звёзд. — Да? Какие они? Йен шумно выдыхает, не от раздражения или скуки, а из-за мечтаний и горьковато-сладких воспоминаний. И это намного больше разбивает сердце. — Дебби тринадцать. Она охренительно умная. Настоящий герой, всегда делает всё, что в её силах. Думаю, из всех нас… она самая независимая. В плане обязанностей и устройства жизни, — Галлагер лучезарно улыбается. — Она всегда спрашивала у меня совета насчёт парней. А я даже не признался ей, что я гей, но, думаю, она догадывалась. Мне честно-честно нравилось поучать её, как вести себя с парнями. Я всегда вёл себя так, будто ненавижу эту тему, терплю её из последних сил. Хотел бы я это изменить, потому что на деле я спец в таких делах. Мне нравилось чувствовать себя нужным, понимаешь? Микки кивает. Он знает. — Конечно. — Ещё Карл… Боже, Карл. Не хочу выбирать любимчиков, но… — рыжий прерывается и молчаливо и нежно улыбается сам себе, глядя в окно. Во время этой паузы они уже выезжают на открытую местность, и Милковичу думается, что они уже за пределами Азурры, оставили побережье позади. — Где Карл, там всегда хаос и разруха, — начинает смеяться Йен. Микки подхватывает. — Он самый пацанский пацан из всех, кого я знаю. Всё на своём пути он взрывает, плавит и всегда пытается стащить мои ножи и уже знатно подзаебал меня этим. В школе он постоянно задирался… задирается, в смысле. Нам никогда не приходилось пиздить обидчиков Карла. Он сам с этим неплохо справлялся, — Галлагер замолкает, и Мик чувствует на себе его взгляд. Затем парень неуверенно тянется вперёд и обводит своим пальцем татуировку с буквой "С" на среднем пальце Микки, руки которого мирно покоятся на баранке. Покоились. Кровь мгновенно приливает к барабанным перепонками и начинает там стучать. Это пиздец как отвлекает от вождения, но кто он такой, чтобы хотеть избавиться от прикосновений рыжего? Он хочет отцепить руку от руля и сплести свои пальцы с пальцами Галлагера. Он так этого хочет. Нуждается в этом. Чёртов Лео со своей коробкой передач. — Ты бы понравился ему, — признаётся Йен тихим голосом, будто не особо-то желая погружаться в старые воспоминания здесь и сейчас. Спустя секунду он подаёт голос снова, на этот раз громче: — Он бы восхищался тобой. — Всегда хотел иметь младшего брата, — отвечает брюнет. На самом деле он хотел сказать: "Не могу дождаться увидеть твоего брата", но решил, что это будет слишком громким заявлением. Осенний листок, напоминает себе Микки. Сегодня здесь, завтра в другом штате. Он покрепче сжимает руль и понимает, что чрезвычайно поглощён мыслью о том, чтобы не пропустить поворот, хотя тот, по идее, не должен появиться ещё несколько километров. Йен накрывает своей ладонью руку брюнета на краткий момент, чтобы нежно пожать её, а затем в мгновение ока убирает её. — Мэнди тебе мало? — интересуется он. — Она… Знаешь, мы самые младшие из семьи, в детстве нам всегда приходилось держаться вместе. Но всё же я никогда не помогал ей с её проблемами. Кроме пизделок с пацанами, которые заставили её реветь, — серьёзно, Микки хотелось бы иметь больше мелких родственничков. Ему нравится быть старшим братом. Это просто его призвание, его инстинкты защищать всё и вся. Он бы хотел, чтобы Мэнди обращалась к нему с любыми проблемами, но она склонна решать всё самостоятельно и держать чувства при себе. Он в этом, видимо, и виноват. Вообще вся семья виновата. Милкович сам не привык делиться чувствами с Игги, Джейми или Колином. — Просто я хочу попробовать сначала. Чтобы был кто-нибудь, кому я мог бы… блять. Сказать, что это нормально — не знать, что делать. Это нормально — спрашивать совета. И… — он барабанит указательным пальцем правой руки по грудной клетке, — что это нормально — чувствовать себя херово. Мне пришлось усвоить это самостоятельно. Что было отнюдь не весело. Йен ёрзает на своём сиденье, и Милкович косит глаза в его сторону, чтобы увидеть маленькую нежную улыбку на его лице. — Что? — спрашивает он. — Ты будешь отличным папочкой, — после короткого молчания отвечает рыжий. — Кем-кем я буду? — негодует Мик, вздымая брови. Галлагер смеётся с вполне ожидаемой реакции. — То, что ты только что описал, называется отцовством, Мик. — Я не хочу ребёнка, — настаивает тот. — Я даже о рыбке позаботиться не могу. Одна такая уже подохла три часа спустя после моей опеки. — Ну так усынови ребёнка постарше, — предлагает Йен. — Не похоже, чтобы ты собирался заделывать своего отпрыска, если даже не по девочкам. Микки сдувает прядь волос со лба больше из-за нервного тика, чем ради видимого эффекта. — Не-е, — наконец произносит он. — Я слишком много курю. Это же пиздец как вредно для организма детей. — Мы-то выжили, — подмечает Галлагер. Брюнет хмыкает. Это спорный вопрос. Он решает, что по этой теме ему сказать больше нечего. В любом случае, ему только девятнадцать. Он даже никогда не допускал мысли об отцовстве. Никогда не рассматривал себя в такой роли. Никогда не думал, что найдёт кого-нибудь, с кем бы захотел создать семью. В принципе, ничего и не изменилось. По крайней мере, он себя уверяет в этом. — Есть ещё какие-нибудь братья-сёстры, о которых я должен знать? — спрашивает Мик, толсто намекая на закрытие предыдущей темы. Йен улыбается, понимая намёк. И Милкович восторженно вслушивается в то, как парень сыплет фактами о своей семье. Лиам — малыш, которого все обожают. Рыжий говорит, что каждый из родственников пытается внести свою лепту в то, чтобы у Лиама жизнь сложилась много нормальней, чем у остальных, но никто этого вслух не произносит. Микки понимает эту систему. Кажется, именно так Колин чувствовал себя насчёт его и Мэнди. Затем Галлагер рассказывает о Липе — гении, который сначала пошёл в колледж, а затем вылетел. Парень делится тем, что надеется на обучение Липа в старой-доброй школе, и Микки поражается, не услышав ни капли негодования за просранный потенциал брата в его голосе. Наконец Йен начинает рассказывать про Фиону — старшую сестру, главную опору семьи, бескорыстно заменившую маму. — Ей удалось добиться права на опеку над нами, — повествует парень. — Но мы все понимали, что опекать она будет лишь младших. Я и Лип никогда не видели в её лице мамочку. И не уверен, что она вообще преследовала такую цель. Йен рассказывает про сестрицыного бойфренда-лжеца — парня с миллионом имён (Микки не запоминает ни одного), который скрылся без вести прямо перед тем, как Йен сбежал. Рыжий считает, что этого было больше, чем достаточно. — Все в конце концов уходят, —неестественным голосом произносит он. Милкович с ненавистью признаёт, что это чувство хорошо ему известно. Он хочет сказать, что не уйдёт, но это кажется неподходящими словами. Будто звучать они будут как пустышки. А брюнет обычно не говорит того, в чём не видит смысла. Точно не людям, которые хоть что-то для него значат. К тому времени, как Йен во всю распинается о своей другой сестре-суке (женщине, которую Галлагер едва знал и которая активно лизала жопу их говёному отцу, к которому Йен не имел даже никакого отношения, потому что, как оказалось, это не его отец!), Микки паркуется на пустой стоянке и глушит мотор. Поездка длилась около сорока минут, но живописная жизнь Галлагеров сделала её минутной. Когда рыжий заканчивает травить анекдоты и жизненные истории, Милкович ловит себя на мысли о том, что хочет узнать, что заставляет парня улыбаться так широко, и ощущает некую серость бытовухи по отношению к своей семье и даже подобие заурядности. Они все жёсткие, грубые, они… просто Милковичи, и этим всё сказано. Можно сказать, что и отличаются они друг от друга не такими уж и необычными фактами: Джейми и Джоуи в другом штате, Колин ответственный за всех, Игги дебил, Микки, наоборот, умный (это ни в коем случае не хвастовство, учитывая, что именно так его и называют всю жизнь. Его средний балл — пять с минусом. Пять с минусом.) Затем идёт Мэнди… девочка. Милковичу даже не хочется ставить её наравне с ними. Но в целом так и есть. К Мэнди всегда относились по-особенному, как к маленькой сестричке. — И что мы тут делаем? — спрашивает Йен, выбираясь из машины и оглядывая пустынные несколько метров асфальта. Это место выглядит почти жутко, особенно в сумерках и в окружении высоких дубов и клёнов. Опавшие листики лежат то тут то там, будто напоминание, что лето всё же закончится в какой-то момент. Микки выныривает из мыслей, продолжая игнорировать Галлагера. Подождёт ещё пять минут. Брюнет вытаскивает огромный туристический рюкзак, который лежал тут собранный по просьбе Микки, с заднего сиденья, и парни трогаются с места. Милкович нашёл это место ещё в четырнадцать лет, когда отношения матери и её последнего бойфренда накалились до предела. Он спёр машину и просто… поехал. Когда в баке закончился бензин, он пришвартовался к обочине той парковки. Вопреки ожиданиям, паники не наблюдалось. Мальчик вылез из машины и пошёл вперёд по дорожке, которая, как оказалась, вела в лес. Шёл и шёл, и шёл. Без единой мысли в голове. Для этого в ней просто не было места да и птицы пели слишком громко. Только вперёд. Именно это брюнет и делает прямо сейчас, только уже с Йеном под боком, и в этот раз лес не кажется таким гнетущим и загадочным. Присутствие рыжего отвлекает от всех страхов. Оно важнее, чем деревья. Важнее, чем пыль на дороге или изменение температуры воздуха. Они не разговаривают. Лес не место для болтовни, и Микки рад, что Йен тоже так считает. Парни тихо прокладывают свой путь к намеченной цели, и наконец лес расступается, открывая взору широкую, уставленную ржавыми каруселями площадку, когда-то предназначавшуюся для развлечения детей. Заброшенная ярмарка, или парк развлечений, или ещё хуй проссы что всё такая же уродливо-прекрасная, какой Микки помнит её. Галлагер вздрагивает где-то рядом. Милкович, кажется, понимает почему. Площадка не такая уж большая. Видимо, поэтому её и списали где-то десятилетие назад. Невысокие колёса обозрения стоят покосившиеся, сломанные и заросшие плющом, подпирают такие же полуразрушенные карусели. Одна из них, с лошадками, будто остановилась во времени, керамические пони облупились, а у некоторых откололись конечности. На гниющих деревянных будках, стоящих в рядок, ещё различимы облезлые надписи, когда-то ярко рекламировавшие разные развлечения и игры. Едва различимые разинутые пасти деревянных львов охраняют вход в почти разваленное здание, которое, как можно только догадываться, являлось домом смеха. — А нас за яйца не возьмут за внедрение на заброшенную территорию? — интересуется Йен, впиваясь взглядом в прекрасно-уродливо-пугающую картину. — Есть тут какие законы у вас, запрещающие пересекать частные границы? — Кто будет утруждать себя таким? Чтобы просто держать людей подальше от мусорной свалки? — спрашивает Мик. Йен, соглашаясь, пожимает плечами. У Милковича внезапно появляется желание узнать, мертвы ли те, кто видел этот парк в расцвете сил. — Так что мы тут делаем? — повторяет Йен, но сейчас по тону его голоса можно понять, что он заинтригован, заинтересован и уж точно не испытывает отвращения или скуки. Микки чувствует волну облегчения из-за мысли, что хоть в кои-то веки не налажал. — Чего не хватает? — спрашивает он, оглядывая местность. Йен прищуривается и не отвечает, абсолютно потерянный. Микки бросает на землю рюкзак и открывает его, вытаскивая два баллончика с краской и бросая один парню. — Вандализма, — говорит он, отвечая на свой же вопрос. Йен смотрит на баллончик в своих руках и затем по-актёрски прижимает ладонь к груди, замирая на месте. — Ты знаешь путь к сердцу мужчины, Микки Милкович, — на одном дыхании произносит он фальшиво-страстно. Микки моргает, улавливая на лице напротив самодовольную ухмылку, которой и оканчивается спектакль рыжего. Это заставляет сердце Милковича как не в себя барабанить о грудную клетку, а пальцы — сжаться в кулак вокруг баллончика. Ебите меня семеро, если я не умру от этой улыбки. Микки первым открывает баллончик, лениво взбалтывая его, и слышит, как Йен делает то же самое. У брюнета было много практики в рисовании граффити, но сейчас всё кажется другим, более важным. Будто что бы он ни сделал, будет иметь особый смысл. Повлияет на что-то в будущем. Никакой паники, спешки. Приходит мысль: это искусство. Остановит ли это Микки от маляканья пары смачных пенисов? Нет. Именно этим они и занимаются сначала, смеясь, толкаясь и пристыжая друг друга при любом удобном моменте, украшая парк развлечений своими хуёвыми (в прямом смысле) рисунками. Честно говоря, идеальней и быть не может. Потом Микки вытаскивает пакетик травы, купленной у Лео (который потребовал дополнительную плату только за хранение её в своём рюкзаке и за аренду своей машины, козлина), и безуспешно пытается скрутить косяк, сидя напротив одной из будок на усыпанной листьями траве. — Нужна помощь? — интересуется Галлагер, падая около брюнета и посылая ему ухмылку. — Да пошёл ты, — бурчит Микки в ответ, наконец закручивая бумагу и облизывая линию у самого конца, чтобы затем прилепить края друг к другу. Кончиком своего шнурка он заталкивает траву внутрь самокрутки, в конце всё закручивая, и предлагает этот косяк Йену, который принимает его и огонёк зажигалки брюнета без колебаний. Йен затягивается травкой, выпускает дым изо рта, а затем глубоко вдыхает, плотно зажмуривая глаза и держась за грудь. Он передаёт косяк, и Микки с благодарностью забирает его из рук парня, повторяя его недавние махинации, и наслаждается кисло-сладким дымом на языке и лёгким жаром в груди. Галлагер выдыхает дым в сумерки, а Милкович откидывается назад и выпускает пар в небо. Спустя секунду рыжий ложится рядом. Звёзды постепенно усеивают бледно-лиловый купол над ними. Микки знал, что так будет. Здесь слишком темно, чтобы притворяться, будто чего-то большего не существует. — Космос такой… классный, блять, — подмечает он, передавая самокрутку Йену. Их пальцы задерживаются на краткую миллисекунду. — Да ты поэт, — шутит Галлагер ровным голосом, принимая наркотик. — Отвали, — отвечает Мик, слабо ударяя лежащего рядом парня по лодыжке. Затем скрещивает ноги и думает, что, возможно, оттенок неба изменился на тон за эти несколько мгновений. А может это лишь привиделось. Йен протягивает траву обратно, и брюнет чуть не роняет её, слегка отвлекаясь на дым, клубящийся вокруг губ-половинок напротив. — Ты знал, — говорит он с косяком между зубов, снова возвращаясь к созерцанию неба, — что в космосе царит тишина? Типа абсолютная. Из-за того, что нет атмосферы, или из-за прочей херни невозможно создать шум, — выдыхает Милкович, и дым улетает ровно в том направлении, куда он его направляет. — Нет даже этого "бззз", который ты слышишь в фильмах. — Ты знал, — отвечает Йен, протягивая руку и вытаскивая косяк из губ Микки, несмотря на его протестующие хрипы, — что если два куска одного и того же металла соприкоснутся в космосе, они сплавятся воедино навсегда? Атомы скрепятся вместе, потому что у них нет понятия границ. Они просто думают, что это один большой счастливый мир атомов, где можно скрепляться и связываться. Брюнет не знал этого, но хорошо, что узнал. Ему кажется, что это больше, чем сухой факт, но что именно — пока неизвестно. — Раньше я мечтал стать космонавтом, — признаётся он. Но не ждёт ответа, просто оставляет висеть эти слова в пустоте. — Раньше я хотел стать супергероем, — говорит Галлагер, выпуская это предложение тихим и грустным голосом вместе с поднявшимся ввысь дымом. И от этого на самом деле грустно. Почти невыносимо. Они оба мечтали о чём-то масштабном. Таким, как они, не позволено мечтать о подобном. Микки не нравится эта мысль, но это правда. По шесть членов семьи у каждого, в доме без родителей. Йен слоняется по всей стране без присмотра, но Милкович всё равно уверен, что жили они всю жизнь в одном и том же районе. Всё ещё кажется, что Йен был рождён для чего-то много лучшего. Может, это наивно и сопливо, но этот парень просто чертовски хорош для всего дерьма. Микки серьёзно так полагает. Они выкуривают траву дотла как раз в тот момент, когда небо полностью темнеет, и Микки уверен в том, что уж точно закатил бы глаза, если бы это происходило с кем-то, но не с ним. Но прямо сейчас, в этот момент? Он понимает весь этот романтик. — Блять. Не понятно, кто из них произносит это, настолько тихо звучат слова. Может, они сказали это вместе, на едином дыхании, но времени размышлять нет, потому что на подбородок Милковича ложится палец, который заставляет его повернуть лицо вбок, и тут уже Йен прижимается своими губами к губам напротив, напрочь сметая копошащиеся в голове мысли. Но перед глазами, приплюснутыми веками, не появляются звёзды, как все обычно говорят. И фейерверки тоже. Только искры на коже, но не вызывающие взрыва. В голове нарастает жар, распространяясь по всему телу, как алкоголь по венам. Лучи солнца бегают под кожей, в груди — везде. Кроме век. Брюнету тепло. Милковичу требуется секунда, чтобы расслабиться в поцелуе, но когда это происходит, он резко перекатывает Йена на спину, разрывая их губы на мгновение, и кладёт ладонь на грудь под собой, покрываясь дрожью, когда Галлагер перемещает свою руку на спину парня, прижимая его ближе. Микки снова нежно припадает к губам рыжего, пальцами то разглаживая, то собирая в складки ткань чужой футболки. Ему кажется, что если он будет держать недостаточно крепко, то Йен просто испарится. Микки льнёт ближе, откидывая голову назад и мягко разъединяя их губы, и Галлагер переплетает пальцы их свободных рук вместе, притягивая парня к себе и вовлекая в ещё один ленивый поцелуй. Милкович седлает Йена, выпутывая свою руку из чужих пальцев, чтобы уцепиться за бицепс рыжего, а другую руку положить на щёку парня. Он отстраняется на короткий момент, и кажется, будто хочет что-то сказать, но не может вспомнить что, поэтому просто улыбается, скорей всего, глупо, и растворяется в следующем поцелуе. Целовать Йена намного приятнее, чем Милкович ожидал. Потому что здесь, нависая над ним, чувствуя его тепло и аромат, опьяняющий и отрезвляющей одновременно, он уверен, что уже отчалил на другую планету, где он — совершенно другой человек с другим строением мозга, единственная функция которого заключается в том, чтобы вот так лежать и целоваться до конца дней. Брюнет в таком безумии от парня под собой, что ощущение губ Йена на своих почти причиняет физическую боль. Он определённо горит. Галлагер запускает руку в шевелюру брюнета, сжимая волосы почти собственнически и заставляя его охнуть в чужие губы и углубить поцелуй, нежно поглаживая пальцем щёку рыжего. Йен проводит языком по нижней губе Микки, оставляя за собой искры, и Милкович рьяно бросается вперёд, распахивая губы и встречая язык зеленоглазого парня. Жар в теле нарастает, и в какой-то момент Микки в котловине. Это даже пугает его — настолько, что он отстраняется. По крайней мере, пытается, но Йен тянется следом, крепче впиваясь пальцами в волосы брюнета и удерживая его на месте, будто парень тоже чувствует это, будто горит так же сильно. Блять. В голове Милковича гудит на максимуме из-за травы, ночного воздуха и Йена. Галлагер скользит рукой по спине Микки вниз к его заднему карману джинс, и брюнет чуть ли не хнычет в чужие губы. Он будет краснеть до конца своей жизни, если сейчас хотя бы немного опростоволосится. К счастью, этого ещё не происходит. Йен целует его, будто он — вся планета Земля, и Боже, если это правда, Микки хочет думать, что Йен — чёртово Солнце. То желание, что витает в воздухе прямо сейчас, не может исходить только с одной стороны, не может быть всего лишь взаимовыгодой, потому что Милкович не берёт в толк, как может заставлять рыжего чувствовать так хорошо. Ведь Земля не приносит никакой пользы Солнцу. Брюнет отстраняется, хватая ртом воздух и опираясь на вытянутую руку, смотрит на Йена, нагло сжимая его бедро. — А как насчёт "давай притормозим"? — пыхтит он, и его член бурно реагирует на ответную ухмылку Галлагера, а затем кровь приливает и к остальным частям тела. Рыжеволосый перекатывает их, плотно прижимая Микки спиной к земле и садясь на него верхом. — Я просто целую тебя, — отвечает Йен с искусственной невинностью в голосе, которая совсем не вяжется с его дикой улыбочкой и тем, как он обхватывает чужие запястья, фиксируя их над головой брюнета, а затем втягивает парня в поцелуй, который резко отличается от того, как они целовались секунду назад. На этот раз он страстный, жгучий, и то, как Галлагер немного трётся о него, не облегчает участь Милковича. Ебёт ли его это? Нет конечно. Дыхание срывается, когда Йен прокладывает влажную дорожку поцелуев к щеке, затем покусывает мочку уха, наконец останавливаясь на сонной артерии. Брюнет так хочет, чтобы рыжий его оттрахал, что это почти причиняет боль, желание пульсирует через всё тело всепоглощающими покалываниями. Но Микки, даже будучи невыносимо возбуждённым, всё-таки подмечает недостатки всей потенциальной стратегии. Во-первых, у него нет с собой презервативов, на использование которых ещё пару часов назад можно было не надеяться. И, хотя у него было не так уж и много опыта в сексе с парнями (читай: никакого), но прямо сейчас становится ещё очевидней, что это тебе далеко не потрахушки с девчонками. Наравне с этим вопиющим фактом брюнет никогда до этого даже не зажимался с парнями. Если быть более точным, его даже никогда не трахали парни, потому что то, что в данный момент наливает его стояк кровью, — это мысль о том, как Йен входит в него. Это, вроде бы, должно лучше некуда описывать его сексуальные предпочтения. Но потом Микки начинает на самом деле обдумывать противоположную сторону этой затеи, в то время как Йен Галлагер ставит засосы у него на шее. А я вообще готов к этому? Он буквально только что осознал свою ориентацию, только что принял своё влечение к другому парню. И может, если для Йена события развиваются не так уж и быстро, то для Милковича они бегут галопом. Рыжий даёт ему только секунду на переваривание этой информации, прежде чем выпускает его запястья и опускает руку, чтобы схватить его член через джинсы, наклоняя голову, чтобы впиваться в губы напротив снова и снова. Вот так все сомнения брюнета вмиг улетучиваются из головы и вылетают за пределы мирового пространства, Вселенной и обещают никогда не возвращаться. К чёрту, он хочет Йена. Он перемещает руки на талию парня и не может ничего поделать с собой, прогибаясь под его касаниями. Милкович принимает сидячее положение, усаживая Галлагера на колени, неимоверно желая его ближе, и несильно прикусывает его губу, сначала оттягивая её, а потом отпуская, удовлетворённый тем, что Йен выпускает стон из полураскрытого рта и крепче обхватывает его шею. Брюнет использует возможность, чтобы наклониться в сторону рыжего и повалить его вниз, не разрывая контакт губ, а затем начинает более вызывающе тереться между ног парня и издаёт вздох, когда Йен оплетает ногами его талию. Микки одной рукой поддерживает под ногу парня, а другой проводит по рыжим волосам, упираясь локтем в землю. — Ебать, — едва произносит Йен, когда Милкович с натиском продолжает ёрзать вверху, и всего лишь два слога заставляют брюнета чуть ли не кончить только после прикосновений парня. Как подросток в пубертате. Технически, подростками они вообще-то оба и являются, отмечает Мик. Девятнадцать — это же ещё подросток? Он не находит в себе сил ответить на этот вопрос, потому что Галлагер опьяняет все мысли и оттягивает волосы, приближая к концу. Блять, да можно уже кончить только после поцелуев с Йеном. Брюнет мог бы, прямо сейчас. Он немного отклоняется назад, чтобы практически осознанно усесться поудобней, и то, как Йен запрокидывает назад голову и изгибается в его руках, неоспоримо самая горячая сцена, которую ему довелось увидеть. Милкович уверен, что вот от такого вида уже можно стать мокрым, корчась в эйфории. Блятьблятьблять. — Хуясе, Йен, ты такой горячий, — на последнем дыхании произносит он, не способный сказать что-нибудь менее глупое, но Галлагера это лишь подбадривает, и он снова безрассудно целует. Милкович решительно настроен не кончать раньше рыжего, может, из-за гордых предубеждений (он старше, должен быть более опытным, сдержанным, а не таким куском размазни, как на самом деле), но если они продолжат в таком темпе, то развязку уже отсюда видно. Так что между ритмичными поцелуями он тянется к пуговице на шортах Йена, расстёгивая её, чтобы проскользнуть к боксерам парня и накрыть ладонью бугор. — Блять, Микки, блять, — бормочет тот, ещё плотнее прижимаясь к брюнету. Он выпускает из захвата талию Милковича, повторяя его движения: расстёгивает джинсы и бесстыже проникает ладонью вглубь, чтобы обхватить парня через бельё. Милкович прижимается лбом к лбу рыжего, их тяжёлое дыхание смешивается. Он разрывается между ненавистью к Йену за то, что опять нарушил то хрупкое равновесие, царившее между ними, и сейчас с лёгкостью избавляется от ненужного куска ткани, и слабиной полностью раствориться в ощущении руки парня на своём стояке. Тепло разливается по нижней части живота — предупреждение о скором извержении, жжёт в глазах, и брюнет со всей яростью бросается на Галлагера с поцелуем, когда тот извивается под чужой рукой и тяжело дышит в поцелуй. — Мик, чёрт, я уже… Я… Хвала небесам. Если рыжий кончит прямо сейчас, Милкович точно уверен, что последует за ним через секунду. И Йен достигает оргазма с именем Микки на губах (и, забивая хуй на то, что сказал раньше, брюнет меняет своё мнение на то, что вот это самое горячее, что он видел или слышал в своей жизни), увлекая задыхающегося парня вслед за собой. Милкович целует Йена, чтобы заткнуть звуки, рвущиеся с губ, что, как бы это ни было прискорбно, абсолютно неконтролируемо и по-дурацки. Он разряжается — долго и сильно — в свои же боксеры, как четырнадцатилетка, совершенно наплевав на то, что придётся ходить с липкими последствиями ещё до конца ночи. Их пальцы наконец разжимаются, и Микки падает на землю в противоположную от Йена сторону с тяжёлым вздохом. Он не уверен, кто из них первым начинает смеяться, но когда они заходятся в смехе, то ржут добрых полторы минуты как идиоты, обкуренные травой и наслаждающиеся отходняком. Они по-немногу успокаиваются, но Галлагер заходится в новом приступе. — Что? — спрашивает Микки, издавая смешок. — Мы будем сорок пять минут ехать до твоего дома со спермой в штанах, — на одном дыхании выпаливает рыжий так, будто это самая смешная вещь в мире. И, вообще-то, так и есть. Мик тоже взрывается хохотом. — Тебе следовало подумать об этом до того, как ты начал меня целовать, Галлагер, — звонко произносит он. — Ах так? То есть это я виноват? — толкает его рыжий под рёбра, затем начинает щипаться, и Милкович давится смехом. — Я плохой, а? — смеётся он, не переставая тыкать брюнета в бока, а затем заводит руки Микки в замок над головой и пальцами другой руки продолжает щекотать ещё сильнее. — Блять, дядька Иисус! — пыхтит брюнет. — Ладно, может… блять! Может, я в этом тоже виноват, — и наконец Йен отпускает его, самодовольно хмыкая, но Милкович всё ещё не двигает голову с того места, куда он её уронил — с груди рыжего, поэтому Галлагер обнимает его одной рукой и прижимает ближе. Микки не может перестать улыбаться и чувствует себя дебилом, а тут уже и в трусах становится липко, некомфортно и прохладно, но ему всё равно хорошо, как будто дома. В безопасности. Он кладёт ладонь на вздымающуюся грудь рыжего и с лёгкостью вдыхает воздух. Чёрное небо, усыпанное точечными созвездиями, по-живописному идеально. Может, теперь Микки не будет подшучивать над романтическими фильмами Мэнди. Неизвестно, сколько они лежат вот так, но в конце концов оба сходятся на том, что надо поднимать задницы и уезжать. Милкович начинает паковать баллончики, но Йен останавливает его, вытаскивая пару штук разных цветов из рюкзака, уверенно направляясь к полуразрушенной стене дома смеха, и при этом приказывает брюнету оставаться на месте. Галлагер отсутствует достаточно долго, и Милкович даже успевает скрутить ещё один косяк и в одиночку выкурить его. Наконец Рыжик возвращается, поднимает Мика на ноги и за руку тянет к той самой стене. Добравшись до места, брюнет останавливается, моргая пару раз. Граффити классное. Правда классное, учитывая, что Йен работал над ним не больше тридцати минут. Не идеальное, но всё равно красивое, поэтому брюнет стоит пару минут в шокированной тишине. Человек (судя по шлему, астронавт) протягивает руку человеку с накинутым плащом и ярко-рыжими волосами. Прямо над ладонью астронавта парит крошечная планета. Милкович не может не ухмыльнуться на то, как нереально и, может быть, банально это всё выглядит (кажется, всё это потому, что сейчас он намного больше обкуренный, чем был полчаса назад), и Йен ухмыляется, сжимая его руку. — Что думаешь? — гордо спрашивает он. Микки недоверчиво смеётся, закатывая глаза. — Ты чертовски нелепый, парень. Господи, — его голос немного срывается, и улыбка рыжего становится шире. Однако Милкович всё же показывает своё одобрение, вовлекая Галлагера в ещё один долгий поцелуй, утопая в запахе травки, аэрозольной краски и аромате мыла парня. И — ладно — покрывается румянцем.

———————

5 января, 2016 Я постоянно напряжён. Не знаю, как исправить это. Я не переношу других людей, не смог ужиться с парой друзей, которых я знаю с детства, а они и правда были моей семьёй, и это так сильно бесит меня! Я не могу ни с кем наладить длительные здоровые отношения, потому что я слишком тихий, или слишком назойливый, или слишком радостный, или слишком грустный, или слишком вспыльчивый, или какой-то ещё. Я понятия не имею, как изменить это. Я не могу поддерживать стабильные отношения, потому что могу взять и спонтанно наврать и изменить. И ничего нельзя поделать с этим. Ещё я не могу поддерживать отношения потому, что не представляю, кто я, и просто подстраиваюсь, подражаю или нахваливаю человека или людей, с которыми нахожусь. Я не знаю, как изменить это. Я не знаю, кто я есть. Я не знаю, кем хочу стать в будущем, потому что не могу найти себя в этих стенах, что сам же тщательно и отстроил, чтобы защититься от этого мира, и это так утомляет. Я хочу определиться. И не знаю как. Меня называют одиночкой, потому что я вечно один, а я понимаю, что сам же в этом виноват, но не могу изменить этого. Я всегда сомневаюсь в отношениях. Я не понимал, почему мама ушла, до тех пор пока не пошёл в армию, и сейчас я понимаю, я очень хорошо понимаю. Я не могу. Меня зуд берёт каждый раз от мысли, что всё идёт по кругу, это отрубает подачу блядского кислорода. Я хочу бежать чтобы никто не знал моего имени хочу быть как ветер хочу быть мыслью а не реальностью. Хочу просто парить. Я не могу захлопнуть рот нахуй когда это нужно и не могу пошевелить языком когда надо говорить. Я не могу исправить этого. Это только вопрос времени, когда я заврусь настолько сильно, что не смогу отличить правду от реальности. И уже не буду знать, как исправить это. Я знаю, как именно соврать, чтобы смягчить удар. Это мой единственный талант, потому что всё, что я делаю, выходит никудышно. Говорить достаточно лжи, достаточно правды — и идеальный баланс облопошивания создан. Никогда не показывай все тузы в рукаве. Только столько, сколько нужно. Честность убивает она убивает тебя ею люди убивают тебя. Людям хочется только реальных людей но эти реальные люди всего лишь мастерски лгут. Людям которым нужны настоящие люди на самом деле не нужны честные люди. Иначе они будут оскорблены. Растеряны. Мы все фальшивки. Мы не были честными с тех пор, как только оказались в проекте. Думаю, я был немного сумасшедшим, когда верил в Бога. Хрена с два это делает жизнь легче. Я не в обычном смысле сумасшедший я вообще не хочу думать что я сумасшедший я просто делаю людям больно и я понимаю что делаю но не могу остановиться не могу приложить усилие и остановиться не могу замедлиться и остановиться не могу разогнаться и остановиться. Могу только надеяться, что эти люди уйдут раньше, чем я причиню им боль. Я не знаю, как исправить это. Ты не можешь исправить этого. Ты не можешь исправить сумасшедшего, ну или всё-таки можешь, но я не сумасшедший я ненавижу это слово я просто перегорел я просто немного сбился с пути я же говорил. Я пью слишком много кофе и пытаюсь встряхнуть себя и прийти в нормальное состояние, потому что я слишком молод, чтобы споить себя до смерти кофеином, и, блять, если это всё же произойдёт, то знай, что двадцать один год будет моим последним днём рождения. Я не знаю, как избежать этого. Я ДО БОЛИ ХОЧУ СТАТЬ ПЛАЧУЩИМ РЕБЁНКОМ ПОТОМУ ЧТО ТАК Я ХОТЯ БЫ БУДУ ЧУВСТВОВАТЬ ЭМОЦИИ СИЛЬНЕЕ ЭТИХ ЧТО-НИБУДЬ КРОМЕ ЗЛОСТИ И ДРОЖИ В ТЕЛЕ. Я сижу в грязном коридоре и веду себя так будто всех ненавижу но я всего лишь хочу чтобы кто-нибудь присел рядом даже если я скажу ему отъебаться. Я такой одинокий. Я не могу исправить этого. Я потерял смысл жизни давным-давно но я ощущаю её суть я слишком сильно сбился с пути я слишком неуравновешенный я слишком сильно встряхиваю себя чтобы хотя бы отвечать за свои поступки и я серьёзно тупо разыгрываю себя бегая от этой мысли потому что глубоко в душе я знаю что проебу всё на свете я не справляюсь и в конце концов стану неудачником как мне и начертано судьбой потому что я не мой брат я это я а я не значу ровным счётом ничего я тот который "другой" или как там говорят, я недостаточно умный он был прав они все оказались правы. Я не знаю, как это исправить. Это всего лишь вопрос времени.