The Art Of Maintaining Moral Ambiguity

Всю обратную дорогу до дома Микки гадает, сдвинулись ли его отношения с Йеном хоть на миллиметр с места. Наверное, они сейчас зайдут в дом, начнут целоваться и будут горячо дышать в шеи друг друга, чтобы потом разойтись по своим спальным местам. Но вместо этого они просто открывают входную дверь и… каждое движение выходит с такой лёгкостью, будто каждый из них знает, что должно произойти в следующий момент, будто ничего существенного за последний час и не произошло. Милкович пропускает Йена в душ первым, садится на кровать и жуёт губу в раздумье. Счастье длится две минуты, потому что тут Мэнди просовывает голову в дверной проём, на её лице ухмылка. — Чё те надо? — бурчит брюнет, глядя куда угодно, только не на сестру. — Как там твоё свидание? — интересуется девушка, заходя в комнату. — Ой, иди в пизду, — летит в ответ. — Значит, всё прошло как по маслу? Микки просто пожимает плечами. Всё прошло куда лучше, чем можно было вообразить. Вообще, с самого начала итогом этой затеи представлялся Йен, от души ржущий с его скудных попыток провести нормальное свидание и в конце концов съёбывающий куда подальше от этого цирка. Фильмовская магия всегда проходит мимо Милковичей. Но, блять, этот поцелуй. Всё остальное получилось дерьмовенько, но этот поцелуй стоил пачки зелёных. Он словно приключился к кем-то другим, словно брюнет просто наблюдал издалека, косвенно переживал момент, который никогда бы не случился с ним на самом деле. Но случился ведь. Видимо, Милкович начинает лыбиться, как идиот, потому что в этот момент Мэнди приземляется рядом на кровать и беззлобно пинает его в ногу. — Ебались, а? — вдруг спрашивает она с самодовольной улыбкой. Микки выныривает из мечтаний и рассерженно хмурится. — Чё бля… Мэнди! — Я знала! — смеётся сестра. — Да нет же! — сопротивляется брюнет, повышая голос, чтобы перекрыть смех девушки. — Ничё не это. И вообще иди нахуй. — Ну точно. Даже волосы как после секса, — замечает младшая Милкович, протягивая руку, чтобы запустить пальцы в патлы брата для пущей убедительности. — Ты серьёзно собираешься всю ночь пробазарить про мою сексуальную жизнь? — защищается парень, отбиваясь от чужой руки. — Так ты подтверждаешь, что трахался? — заключает Мэнди. — Нет, Боже… Окей, ты хочешь подробностей — получай. Короче, моя рука ритмично двигалась по его… — Ладно-ладно, намёк понят, — поспешно перебивает его девушка, начиная активно махать руками. — Не желаю слушать про ваши гей-штучки. — Кажется, именно ты хотела поговорить про его член в моей… — Завали, Микки. Брюнет ржёт и посылает сучке удовлетворённую ухмылочку, а затем наклоняется, чтобы снять ботинки, внезапно испытывая желание поскорей помыться и завалиться спать. Чёрт, он измотан. Но в хорошем смысле, что-то вроде это-был-насыщенный-день смысле. — Ну каково это — почувствовать член в своей заднице? Голос брата в один миг убивает остатки хорошего настроения Милковича. Он поднимает взгляд и видит хищный оскал Игги в дверях. — Пойди проверь, — почти стонет Микки. — Что-то в этом есть, раз повсюду так много фанатов этого дела, — продолжает Игги с дикой улыбкой. — Тогда это не ко мне. Сегодня, по крайней мере, никто член мне в жопу не совал, — нетерпеливо объясняет брюнет. — Ага. Ну тогда я спрошу у твоего бойфренда, присовывал ли ты ему, — дёргает старший Милкович плечом. — Он тоже не… Почему люди так одержимы темой секса между двумя парнями? У самих недотрах, так вы хоть на мою кулстори подрочите? Игги затыкается и пару раз моргает, улыбка испаряется. — Погоди-ка. Ты что, реально его трахал? Микки косится на брата. — А? Новость о его влюблённости в Йена уже давно не новость как несколько дней. Но мысль о том, что эта информация, быть может, просто-напросто затерялась на пути от дома до тюрьмы, как-то не всплывала в мозгу. — Ты гомик? — спрашивает Игги, пока неверие расползается по его лицу. — Ээ, да, но я думал, блять, что мы давно уже утрясли всё, — с напором отвечает брюнет. Тот самый момент, когда Мика озаряет догадка о том, что всё это время Игги просто подкалывал его с Йеном из-за того, что думал, будто тот натурал, перемежается с появлением из душа Галлагера, облачённого в спортивки и больше ничего и вытирающего рыжие патлы полотенцем. Кажется, Бог запланировал наказывать Милковича на Земле по полной до тех пор, пока тот наконец не подохнет и не окажется на самом глубоком, ужаснейшем кругу ада. Йен останавливается в дверях, понимая, что трое Милковичей уставились на него глазами, полными вины разной степени. — Я… что-то… прерываю? — спрашивает он, отступая на шаг, будто готовый в любой момент смыться. Повисает долгая тишина, во время которой брюнет сидит ни живой ни мёртвый, Игги стоит с таким лицом, будто ему только что туда плюнули, а Йен просто дрожит от страха. Но Мэнди наконец выводит всех из ступора. — Но, Иг… Неужели это настолько неожиданно? — произносит она, издавая мягкий смешок. — Прости? — потрясённым тоном интересуется Микки. Девушка закатывает глаза. — Думаешь, впервые я заметила это только из-за Йена, Мик? — когда брат всё так же пялится на неё, брюнетка сдувает прядь волос со лба и наклоняется вперёд, облокачиваясь на колени, будто собирается посвятить всех в секрет. — Мне жаль, что я раньше не сказала тебе, но ты до боли в яйцах гей. — И что это значит, нахуй? Мэнди поднимает на Йена немного раздражённый взгляд, затем смотрит на Игги, а потом обратно на брюнета. — Крис О'Донован, старшеклассник. Микки помнит его. Долговязый паренёк с милой причёской и большими глазами, который встречался с Мэнди около трёх месяцев и любил ходить по их дому без футболки. Постоянно. — Что с ним? — Ты был влюблён в него. Милкович бледнеет и ловит еле сдерживаемую улыбку Йена. — Нихрена подобного. Девушка пропускает эти слова мимо ушей и продолжает рассказ: — Ты постоянно смеялся с его шуток, всегда пытался навязаться в нашу компанию, никогда не понимал намёков, когда мы хотели остаться одни, трахал его взглядом, когда думал, что никто не видит… Да я почти уверена, что он порвал со мной, потому что хотел отделаться от твоей назойливой гейской задницы. — То есть… — подаёт голос Игги, скрещивая руки на груди. — Тогда ты тусовался с Троем только потому что… — Ладненько, закругляемся. Мы разобрались, насколько я гейский гей — прям на одной волне скачем, гляди-ка! А теперь будьте так любезны убраться нахуй из моей комнаты, — громко обрывает Микки брата. Мэнди и Игги смеются, но брюнетка всё же встаёт с кровати, а Милкович-старший поворачивается к двери. Йен заходит внутрь комнаты, чтобы пропустить их, и затем закрывает дверь. Микки тяжко вздыхает и откидывается на кровать. — Ёбаный в рот, этот каминг-аут когда-нибудь прекратится? — Как бы тебе сказать, — отвечает рыжий с нотками понимания в голосе. — Просто немного приостановится. В конечном итоге. Милкович фыркает и ещё несколько минут намеренно глазеет в потолок, пока наконец не поднимает себя, чтобы последовать в душ.

———————

9 января, 2016 В последнее время на меня навалилась какая-то тяжесть. Здесь на постоянке я трахаю только одного чувака, потому что он любит принимать, но такое чувство, что он начинает привязываться. Ну и похуй, я не прекращу. Не мои проблемы, если он настолько дебил, что влюбился в парня на короткий перепих. А я ведь даже не думал вводить в его в заблуждение. Я не знаю его имени, для всех он Трайс. А я, по-видимому, просто Галлагер. И это классно, потому что не хотелось бы, чтобы меня называли Липом. Не уверен, что мог бы быстро откликаться на это имя, чтобы было хоть как-нибудь естественно. Тот факт, что до сих пор не раскрылось, что я присвоил себе ФИО брата, яснее некуда указывает на то, что мы все здесь лишь номера. Просто движущиеся номерки в каком-то из зданий Вашингтона. Номерки, готовящиеся сражаться войне, которую нам даже не суждено начать. Нелепо, но единственная тема, на которую мы здесь не разговариваем, — это война. Мы просто избегаем её. Ну и какого хуя вообще? Не должно ли это быть как минимум наоборот? Я думаю, что мы все здесь бежим от чего-то. Нам насрать на справедливость или Америку. Когда-то я хотел стать героем. Но сейчас становится понятно, что к чёрту героев. Бля-ять. Когда? Когда у меня появилась эта чёртова тяжесть в конечностях?

———————

К тому времени, как Микки возвращается в комнату, Йен уже лежит закутанный в одеяло на кровати, его ресницы подрагивают на веках, дыхание спокойное. Тусклый свет, льющийся с улицы, смягчает черты лица парня, и тот выглядит даже моложе несмотря на то, что и так подросток. Он выглядит нежным, невинным, будто даже если бы сейчас объявили конец света, он бы и ухом не повёл. Конечно, на задворках разума Милкович осознаёт, что это всего лишь иллюзия, что Галлагер знает как никто другой, каким безжалостным может быть мир. Но в сердце всё ещё зажимает при мысли о том, как же прекрасно смотреть на что-то столь хрупко-идеальное посреди вечных моментов хронически угнетающей атмосферы. Брюнет решает, что пол будет наилучшей идеей. Сегодня и так достаточно произошло.

———————

Следующее утро наступает тихо. Легко. Идеально. Микки и Йен просыпаются в примерно одно и то же время, около восьми, а все остальные уже успевают убежать по делам, и поэтому дом пустует. Йен готовит яичницу, Милкович наливает кофе. Атмосфера кажется неустойчивой, но такой комфортной. Слишком неустойчивой. Будто они опираются на что-то, не предназначенное для тяжести их веса, готовое тотчас сорваться. Но брюнет беззаботен. Он слишком занят тем, что разворачивает Галлагера к себе и вцеловывает его в стойку, пока яйца шипят на сковороде где-то позади. Микки думает, что, возможно, только что совершил огромную ошибку. Начав целовать рыжего (прямо как прошлой ночью), он будет не в состоянии уже остановиться. Он чувствует это, когда кожа начинает гореть на шее, куда Йен кладёт свои ладони. Он чувствует это, когда сознание уплывает в тот момент, как ему приходится стать на носочки, чтобы стать ещё ближе. Он чувствует это, когда оплетает руками талию рыжего, когда настойчиво пытается ликвидировать любое свободное место между ними. Если Йен уйдёт, Микки не будет знать, что делать дальше. Когда это произойдёт и Милкович снова останется один, он понятия не имеет, каким образом справится с этим. Брюнет целует Галлагера в перерывах между всем остальным. Но если быть ещё точнее, занимается всем остальным в перерывах между поцелуями с Йеном. Микки целует Йена после того, как допивает кофе. Йен целует Микки, когда они оба забрасывают тарелки в раковину. Микки целует Йена после душа, а Йен целует Микки прямо перед тем, как принять душ. Микки тратит время, которое можно было бы потратить на более полезные и взрослые вещи, как пропылесосить или посмотреть новости, на поцелуи с Йеном. Можно только подозревать, что причина опоздания Милковича на работу в тот день — поцелуи с Йеном. И это было совсем не случайно. Он намеренно задержался дома на десять лишних минут, ничуть не теряя счёт времени. Они просто сидели и смотрели повтор "Chopped"¹. Выпуск, который Микки уже видел и который Йену, по-видимому, был не интересен. Следить за временем блядски сложно, когда Йен Галлагер проводит своей рукой по твоему бедру. Это кажется глупым, и сопливым, и противным, и на самом деле всё так и есть, но Микки — угадайте что? — опять же насрать. Он никогда ещё не чувствовал себя так от поцелуев. Сосалки для него всегда были холодными и обязательственными. Сейчас он чувствует себя тринадцатилеткой, который недавно узнал, что такое дрочка. Ладно. Может, это неудачный пример. В любом случае, он уверен, что рано или поздно новое чувство износится. По крайней мере, Милкович молится на это. Потому что если нет, если он всё так же продолжит умирать от поцелуев с Йеном, заделает себе это привычкой и подсядет, всем понятно, что он пропал. И с того момента он разучится делать что-нибудь ещё, кроме поцелуев. Когда Йен целует его на прощание перед уходом на работу, Микки приходится вести внутреннюю борьбу, чтобы не затянуть своё опоздание ещё на десять минут.

———————

Жизнь практически течёт по течению следующие две недели. Милкович не часто видит Йена из-за их несовпадающих графиков, но те краткие моменты, что удаётся урвать, — настоящее блаженство. Поцелуи в щёчку, когда кто-нибудь из двоих уходит на работу (хотя Галлагер целует ещё и Мэнди, если та дома, к большой ревности брюнета), приглушённые разговоры, когда Йен наконец заваливается в комнату после смены, убаюкивающие призывы ко сну (насколько это возможно для Милковича, дрыхнущего на полу, — ни один из парней не делает ни шага навстречу разрешения этой ситуации). Пару (окей, может, не пару) смущающих и одновременно раздражающих случаев обжималок по углам, приостановленных внезапными появлениями родственников Милковича или даже Лео. (Это было в тот момент на диване, например, когда у парней завязался спор насчёт того, правда ли Микки выиграл в гоночках, или в тот день, когда Галлагер вздумал зайти в комнату с голым торсом, а дома вроде бы как никого не наблюдалось, или тот раз, когда Рыжик пришёл домой, чтобы повидать брюнета во время обеденного перерыва, и каким-то образом оказался на нём сверху, о, или тогда, когда Микки заметил, что Йен определённо напялил одну из его любимых футболок…) Иногда рыжий просто мило выглядит. Да и что вообще может остановить Милковича? Однако необговорённым остаётся вопрос о том, что они всё ещё не пара. Что они не собираются делать никакого публичного заявления. Что они позволят людям думать что угодно. Милкович не жалуется. То, что Йен рядом с ним (или над ним) каждую свободную минуту, как-то не позволяет быть не удовлетворённым подобными отношениями. Недоотношениями. А семья не возражает, это ясно, однако дело ещё и в раскрепощённости, к которой брюнет до сих пор не готов. Личное есть личное. Пока что ему комфортно внутри своего мыльного пузыря. С Йеном. С семьёй. Не снаружи, где и так слишком много дерьмища, поджидающего на каждом шагу. Ему не нужны эти нахальные улыбочки и разговоры за спиной. Он не уверен, что готов к разборкам с людьми, которым окажется совершенно не до сраки его сексуальная ориентация. О, нет, он не о своих чувствах беспокоится. Скорее о чуваке, которому придётся заблаговременно вызывать неотложку, чтобы не потерять в итоге много крови. Стоит не по сезону холодная февральская ночь, когда Галлагер приглашает к себе в клуб. Микки удивлён, что вообще не занесён в бан-лист этого блядовника (и подозревает, что Йен заранее подёргал за ниточки, чтобы не случилось непредвиденной стычки брюнета с каким-нибудь Марком, Маршалом или Мафусаилом). Если быть честным, Мик немного ужаснулся, когда Галлагер снова позвал его с собой в клуб, ведь они состояли в что-то-типа-не-совсем-вместе отношениях. Думать о том, что рыжий потенциально может смотреть на кого-то ещё так же, как в последние дни на Микки, и наверняка знать — две абсолютно разные вещи. А если даже от мысли об этом кровь брюнета закипает… В любом случае, он обещает прийти, потому что Йен смотрит по-особенному, так, что отказать просто невозможно, и молится всевышним о том, чтобы не разбить кому-нибудь рожу сегодня ночью. Не успевает Милкович опомниться, как он уже в баре — потягивает Джек и украдкой смотрит на Йена. И ебись оно конём, если Йен не то, на что стоит смотреть постоянно. Приходит мысль, что если пялиться на парня слишком долго, то можно заработать головную боль. Сегодня в клубе, по-видимому, тематический вечер, потому что Йен (и возможно другие танцоры, но кто будет смотреть них, если Галлагер… существует?) облачены в камуфляжные шортики на голом торсе. За этот час Микки только и делает, что грубо отклоняет предложения, которые получает в свой адрес от ошивающихся рядом клиентов, и наблюдает за толпой, чтобы только отвлечься от пожирания взглядом засранцев, строящих глазки Йену. Это уже третий стакан виски (похоже на то, что бармен разбавляет выпивку), когда в поле зрения попадает знакомое лицо. Мистер Проседь (ещё известен как Профессиональный Бизнесмен) опирается на подиум, где танцует Йен, посылая рыжему туманный взгляд и делая глоток из своего стакана (скорей всего наполненного каким-нибудь коктейлем для педрил вроде персикового шнапса или джина с тоником). Микки прерывисто втягивает носом воздух в попытке угомонить разгорающееся пламя в груди, когда мужчина подаёт руку Галлагеру, помогая ему спуститься со сцены, и протягивает толстую пачку денег. Милкович наблюдает за тем, как Йен пересчитывает эту стопку, улыбается, а затем, придерживая мужика за талию, уводит в заднюю часть клуба, исчезая за одной из дверей. Стакан брюнета застывает на полпути к губам, когда та самая дверь решительно захлопывается. — Эй, — обращается он к бармену, и тот в ожидании вопроса приподнимает бровь. — Куда ведёт та дверь? Брюнет смотрит в направлении оттопыренного пальца и косо ухмыляется. — Комната для приватных танцев. — Комната для приватных чего? Бармен жестикулирует рукой. — Видишь парня, который тебе нравится, платишь хорошие деньги — и можешь провести немного времени с ним наедине. — Ты имеешь ввиду, там танцоры могут потрахаться за деньги? — всё ещё не веря, проясняет Микки. Парень пожимает плечами, подхватывает бокал и лениво его протирает. — Технически, секс против правил, но… — он многозначительно поднимает брови, будто это всё объясняет. Вот чёрт, нет. Микки отчаянно желает последовать за Йеном в ту комнату и избивать Мистера Проседь до сбитых в мясо костяшек. Он знает, что нельзя просто сидеть здесь и ничего не делать. Но мешать Галлагеру работать будет невменяемо, верно? Верно же? Он не хочет выглядеть невменяемым. Но мысль о том, что руки мужика будут бродить по телу рыжего, которое Микки уже тайно заклеймил, отчаянно просит вылиться в жёсткую порчу какого-нибудь имущества. Какой-то парень с соблазнительной улыбкой приземляется на рядом стоящий стул и заказывает Милковичу ещё один напиток. — У меня есть парень, — врёт брюнет, мямля слова под нос. Парень передёргивает плечами, и Мик замечает это движение боковым зрением. Он ещё даже глаз на него не поднял. — У меня тоже, — отвечают ему. — Что это меняет? Брюнет наконец поворачивается к парню, чтобы взглянуть на его лицо, натыкается на загорелую кожу, красивую форму губ, миндалевидный разрез глаз и понимает, что ему не противно то, что он видит. Он не восхищается внешностью парня, но это может быть из-за того, что у него тот самый синдром избирательного зрения из-за кое-кого. И этот кое-кто, наверное, сейчас трахает богатого папика за деньги. "Мы не в отношениях", — напоминает себе Микки. Не-а. Ему интересно, почему всё ещё присутствует ощущение того, что секс с левыми людьми может разрушить то самое хрупкое, что между ними, затормозить развитие их отношений и оставить дрейфовать в омертвелое, равнодушное никуда. Однако что за нахуй? Почему Йен может делать всё, что взбрендит, а Милкович должен сидеть здесь, как какой-то чахнущий почитатель рыжего зада? Единственная вещь, которую брюнет терпеть не может, — это быть вовлечённым в неравный бой. Именно в этот момент он начинает закипать. Он не определился, на что злится больше: на Рыжика, на ситуацию, на Мистера Проседь, на парня, сидящего рядом или на ёбаного бармена, но он определённо точно зол на кого-то или что-то, а лучшего мотива для следующего решения и не придумаешь. — Хорошо. Милкович произносит это после того, как до дна выпивает стакан виски (которое стопроцентно разбавлено, обобщает он, теперь уж точно, особенно когда было вылито в глотку настолько быстро) и вытирает губы тыльной стороной ладони. Парень пялится на него с минуту, раскрыв рот и очевидно перебирая хмельные мысли, а затем захлопывает челюсть и оживлённо кивает. Иисусе. Мик ведёт мудака через клуб, параллельно отбивая его руку, когда та тянется обернуться вокруг чужой талии (может, даже в попытке сделать сексуально, но всё равно выглядит как доминанство), и заранее сглатывает ком вины, уже начинающий образовываться в горле.

———————

19 января, 2016 Достаточно много чего произошло, но только сейчас впервые задолго я чувствую себя нормально, чтобы написать это всё сюда. Думаю, следует начать с главной новости. Меня выперли. Я знаю, что это неожиданное и слишком упрощённое описание этого события после долгого отсутствия, но так будет правдивей всего. Они сказали, что им насрать, куда я пойду, но в армии мне оставаться нельзя. И знаете почему? Потому что они думают, что я псих. И это наводит на мысль: а что, если это действительно так. Я влез в жестокую драку с парнем, которого трахал, — Трайсом, потому что он стал слишком прилипчивым и я почувствовал себя странно. А в итоге всё зашло слишком далеко. Я попытался задушить его. Понятия не имею, что на меня нашло, и теперь я чувствую себя таким уёбищем каждый раз, когда думаю об этом. Он просто-напросто испытывал ко мне симпатию. А я чуть не убил его только потому, что со мной хотели подружиться. Какого хуя? Хотя даже не из-за самого факта драки я оказался на улице. Подобные стычки происходят постоянно. На следующий день после инцидента я не мог разлепить глаза. Как только прозвенела подъёмная сирена, я пытался, я знал, что надо подниматься, но меня словно приклеили к койке. Конечности просто отказывались двигаться. Будто вся та тяжесть, что я ощущал в стопах, за одну ночь распространилась по всему телу, просочилась в мозг, и я просто не смог найти сил встать. Вообще никак. Даже когда пришёл сержант и начал орать, чтобы я поскорей поднимал задницу с постели, я слышал его голос будто сквозь толщу воды, и что бы он ни говорил, я всё равно не смог встать. Я ужасно выглядел. И так же ужасно чувствовал. Я сам приходил в ужас от своего состояния. Он вытащил меня из кровати. В прямом смысле — схватил за локоть и вытащил оттуда, но я не мог пошевелить ногами, и поэтому всё, что я делал, — это просто стоял в одних боксерах у всех на виду. Думаю, на меня орали около пятнадцати минут, прежде чем моё нулевое восприятие расценили как повод для беспокойства, а не простой бунт. Всё было как в тумане. И никого не было рядом, чтобы помочь, чтобы подержать меня за руку. Я не мог самостоятельно одеться, поесть, принять душ — ни-хе-ра. Зато была эта ужасная тупая тяжесть, которая делала из меня немощного, и единственное, что я мог ощущать, — это ярость, всепоглащающую ненависть к самому себе. Потому что эти простые вещи, эти пиздецки простые вещи, я элементарно не мог взяться ни за одну из них, даже когда кто-то криками мне в рожу приказывал сделать их. Психиатр тоже приходила в казарму. Она, естественно, была мягче, чем мой сержант, но я всё так же не мог сделать ничего. Кажется, она просто осматривала меня, потом спрашивала, почему я решил пойти в армию, и я вроде бы не совсем складно отвечал. Наверное, она услышала всё, что хотела, поэтому ушла, и дальше была лишь тишина. Было непонятно, почему они оставили меня одного и не заставляли просыпаться рано утром и одеваться. Я не думал, что жёсткий распорядок армии "маршировать вперёд, вперёд и только вперёд" мог смириться с таким отклонением, как это, но так и было, мне разрешили просто лежать и находиться на грани сна и страха. Та женщина вернулась и сообщила, что, возможно, я биполярен. Она сказала, что они не собираются платить за моё лечение. Они сказали мне, что я должен убираться как можно скорей. Хотя и выделили мне кровать в небольшом медицинском центре до тех пор, пока я самостоятельно не поднялся на ноги. Но в ту минуту, когда я встал с кровати и смог двигаться после четырёх дней спячки (что, как сказала женщина, было неожиданно скорым для моего первого депрессивного эпизода), они сказали, что мне нужен доктор, а затем выставили меня со всеми моими небольшими пожитками. Поэтому сейчас я в каком-то мухосранске Западной Индианы без единой идеи, что делать дальше. Я сплю под мостом, и они разрешили мне оставить себе казённое зимнее пальто (что, я уверен, против правил, но в какой-то момент они почему-то стали относиться ко мне не как к номеру, а больше как к бедному ребёнку, которого до усрачки пугает его диагноз), но по ночам всё равно жесть как подмораживает. У меня нет ни копейки, и я даже не знаю, откуда добыть хоть цент. А есть что-то надо. Я боюсь, что одним утром я проснусь и испытаю это чувство снова. Опять не смогу подняться. Я боюсь, что замёрзну до смерти только оттого, что просто не смогу пошевелиться. Я всё ещё не могу смириться с этим диагнозом, которым меня заклеймили. Моника биполярна, а я не такой псих, как она. Я не настолько сумасшедший, чтобы прыгать с крыш, чтобы проверить, умею ли летать, или резать запястья на День благодарения. Не такой отбитый, чтобы накуриться ангельской пыли и трахаться с братом мужа. Не такой. Но я не могу перестать проводить параллели. Тоже бегаю от проблем. Также провожу дни в постели. У меня слишком много времени, чтобы думать. Мне невыносима мысль сравнения с нею. Мы абсолютно разные. Как у нас может быть что-то общего, если мы абсолютно разные? Я не псих. И я не Моника. Мне просто пришлось уйти. Пришлось бежать, спасать свою жизнь. Я пошёл в армию, потому что хотел. Это был не импульс, а чистое выживание. И это то, о чём нужно подумать сейчас. Выживание.

———————

Всё, связанное с этим парнем, кажется таким неправильным. Микки даже не целует его. Конечно нет. Йен уже разрушил такую возможность. Но наряду с этим что-то всё равно не так. Его рот на шее Милковича слишком влажный, его рука слишком невесомо лежит на талии и слишком жёстко — на стояке. Он слишком низкий, чуть ли не ниже брюнета, а его дыхание чересчур жаркое. Они надрачивают друг другу в переулке, и Микки пытается направить всю свою ярость на это действие, но от этого облегчения не получает даже после нефееричного оргазма. Без единого слова на прощание Милкович застёгивает джинсы и направляется в клуб, даже ни разу не обернувшись через плечо. И уж точно не ожидает первым делом наткнуться на лицо Йена, когда совершает своё не такое уж и величественное пришествие. Галлагер врезается в него, и брюнет замечает на нём накинутую верхнюю одежду. Видимо, собирался на перекур. Желудок Мика скручивается. — По сигаретке? — кричит Галлагер, перекрывая слишком громкие биты. И в данный момент Милкович не желает ничего так сильно, как покурить. — А что, блять, по-твоему, я делал только что на улице? — вместо этого огрызается он. На такой враждебный ответ Йен лишь поднимает брови. — Ты отказываешься от халявной сигареты? Брюнет смотрит на него в течение нескольких секунд, испытывая желание быть как можно дальше от него и одновременно быть рядом с ним, прямо под боком, всю оставшуюся ночь, чтобы быть уверенным, что он ни с кем, кроме него. Хотя Микки, вообще-то, аннулировал все свои возможные права на подобные запросы около пяти минут назад. — Ага, окей. Пошли уже. Тот парень уже не здесь — по-видимому свалил, огорчённый сценой после быстрого даже-не-перепихона, и Мик выпускает расслабленный вздох. Рыжий вытаскивает красный Мальборо из кармана куртки и передаёт одну сигарету парню рядом, другую приберегая для себя. По какой-то причине Милкович совсем не удивлён тем, что всё заканчивается одной сигаретой на двоих. Они разговаривают о чём-то вроде того, что к первой выкуренной марке сигарет ты неосознанно привязываешься с первой затяжкой и в дальнейшем предпочитаешь курить только её одну. Может, есть пара-тройка исключений в этом обобщении, но да, по крайне мере с Милковичем всё так и обстояло. Он помнит свою первую сигарету. Когда ему было одиннадцать и один из маминых премилейших бойфрендов в очередной раз ушёл не сказав ни слова, он просто вышел на крыльцо, сел на ступеньку, а потом туда подошёл и Джоуи, закурил сигарету и тихо предложил ему затянуться. И Микки попробовал и не закашлял, не возненавидел курение, но так же пока что и не понял этого. То был красный Мальборо. Он пробовал курить другие сигареты дважды в своей жизни: Кэмел и Ньюпорт, но всегда возвращался к Мальборо. Вот что такое курение, вот как оно чувствуется на языке, пахнет и ощущается. Что-либо другое кажется дешёвой подделкой, вынужденным способом потребления никотина за неимением лучшего выбора. Микки думает, что, возможно, так и с людьми. Более того — он уверен в этом, наблюдая за тем, как Йен удерживает наркотик меж двух пальцев и нежно выдыхает струйку дыма. Прямо сейчас он уничтожен. Причина — рыжие волосы и зелёные глаза. У-ни-что-жен. Мальборо уничтожило Кэмел, уничтожило Ньюпорт. Йен уничтожил всех оставшихся семь миллиардов людей на планете. Всего лишь дешёвая подделка. Вынужденность. — Всё нормально? — спрашивает рыжий немного искажённым из-за дыма голосом. Милкович жуёт губу и подбирает следующие слова очень осторожно. — Чё там твоему сталкеру нужно было? — интересуется он. Йен смеётся. — Хуесос заплатил мне три сотни за десятиминутный танец. Даже не пришлось сосать ему. Он и не просил, — парень стряхивает пепел с сигареты. — Грех жаловаться. Сальто желудком? Легко. Я такой дебил, ебите меня семеро. Йен даже не трахался с мужиком, а Милковича уже понесло играть в дрочилки с другим чуваком из злости. И назло кому? Йену? Йену, который не делал ничего, кроме как выполнял свои обязанности, прописанные в договоре? Он мог бы пустить это на самотёк, просто не рассказывать Галлагеру, но что за отношения это тогда? Нахуй отношения, что за дружба это будет тогда? "Просто будь честен", — говорит он себе. Затягивается дымом. — Я переспал кое с кем сегодня. Что-то типа того, — выдыхает. Рыжий моргает несколько раз, глядя на брюнета, не доводя сигарету до губ. — Правда? — его голос тихий, но не дрожащий. Мягкий, но уверенный. — Правда. Галлагер опирается о стену позади себя и глубоко затягивается сигаретой. На короткий миг Милковича посещает страх, что он не скажет больше ничего. Что он просто оставит эти слова парить в воздухе. Парни всё так же стоят, Галлагер задумчиво смотрит в землю, Микки не отводит взгляда от него. Они курят. Брюнет ждёт. Сейчас не его очередь говорить. — Ладно, — наконец произносит рыжий, отбрасывая сигарету и отталкиваясь от стены. — Спасибо, что сказал мне. — Ладно? — Ладно, мы же в свободных отношениях, — дополняет он, выдавливая улыбку. Брови Милковича сведены вместе. Подождите. — Вообще-то… — Я всё равно собирался поговорить с тобой об этом. Мне кажется, это будет хорошей идеей, понимаешь? На данный момент. — Йен… — Серьёзно, Мик, всё нормально, тебе не нужно извиняться. Мы можем спать с другими людьми, — рыжий по-доброму улыбается и подходит ближе, предупреждая любые дальнейшие пререкания тем, что кладёт ладонь на щёку Микки, и подчёркивая свои слова мягким поцелуем. Милкович ненавидит себя за то, что мгновенно расслабляется под этими губами парня, за то, что не может его оттолкнуть даже сейчас, в момент, когда он просто уходит ко дну. Галлагер не убирает руку с лица напротив, когда немного отстраняется. — Всё нормально, — повторяет он. — В любом случае, мне кажется, что мы спешим. Мысли в черноволосой голове двигаются со скоростью хромой черепахи, брюнет не может даже раскрыть рот, чтобы сказать: "Нет же, я хочу тебя". Блять. Чёрт. БЛЯЯЯТЬ. Микки хочет сгребсти Йена в охапку и трясти его до тех пор, пока тот не поймёт чего-то, пока не поймёт хоть чего-нибудь, например, что сам Милкович не хочет видеть никого рядом с собой, что ему нужен лишь Йен и что Йен тоже должен нуждаться лишь в Микки. Но он не может. Он не может, потому что это означало бы, что он слишком много парится, что на самом деле он не хочет ничего тормозить. Потому что это уж точно нарушит равновесие между ними. Он не может, потому что, как оказалось, Йен хочет других людей. Потому что Милковича ему недостаточно. Пока что недостаточно. И, возможно, никогда не будет достаточно. — Мне нужно обратно в клуб, закончить смену, — произносит рыжий, наконец убирая ладонь с кожи брюнета. — Мы обсудим правила и всё такое, когда я закончу, договорились? Нет. Не договорились. Потому что как насчёт правила не трахаться с другими людьми? Микки кивает и старается не выглядеть так, будто готов вот-вот расплакаться нахуй. — Хорошо. Йен оставляет ещё один чмок на губах Милковича, и тот из последних сил цепляется за чужую куртку, будто парень собирается испариться в любую секунду. А потом Галлагер и правда уходит назад в клуб, и брюнет остаётся один в переулке, всячески пытаясь не впасть в панику. Почему. Почему. Почему. Почему?

———————

Микки отчаянно хочется вернуться домой в одиночестве, особенно когда Йен почти прямым текстом заявляет, что ему норм трахаться со всеми подряд. Но Милкович физически не может. Каким-то образом он догадывается, что неведение будет куда хуже, чем картина Галлагера, под ручку возвращающегося домой с кем-то ещё. Более того, брюнет почти хочет, чтобы рыжий пришёл домой с кем-то, чтобы избежать с ним ещё одного разговора, потому что последняя такая беседа оставила его наедине с сухим комом в горле и трясущимися — хоть и несильно — руками. Он не понимает, почему Галлагер настолько зациклен на медленном развитии их отношений с Микки, в то время как совершенно точно хочет перетрахать половину гейского населения Западного побережья. Милкович не может разобрать, то ли это из-за жалости рыжего к нему, то ли из-за того, что Галлагер не собирается задерживаться в доме Миковичей надолго, то ли (брюнет даже не позволяет себе тешить себя этой мыслью из-за страха, что его надежды оправдаются) Йен просто видит в нём кого-то особенного. И трудно определиться, какой из этих сценариев наихудший. По дороге домой они всё же устанавливают кое-какие правила. Простенькие, логичные правила. Не приводить никого домой. Не оставаться ни у кого на ночь. Стопроцентное доверие. Эти правила больше для Йена, чем для Микки. Потому что если Милкович замутит ещё хоть раз с другим человеком, содержимое его желудка вывернется наружу. Но он не произносит этого вслух. И просто позволяет Галлагеру думать, что они на равных условиях. А потом Йен протягивает руку и переплетает их пальцы в течение продолжительной тишины под конец их прогулки и возвращения домой. Микки Богом клянётся, что дыхание спирает так, что невозможно вздохнуть. Этой ночью он так сильно мутозит мочалкой по телу, что кожа покрывается красными пятнами. Когда всё успело пойти к чертям за такой короткий отрезок времени? Грёбаных полмесяца — и добро пожаловать сложностям. Брюнет винит только себя. Может, если бы он не вспылил и не пошёл передёргивать с каким-то парнем из-за слепой ярости, а вместо этого подождал бы и расспросил Йена обо всём случившемся, наверняка они остались бы в прежних блаженных и медленно, но верно развивающихся во что-то ещё отношениях. Но Милковичу же всегда нужно как-то проебаться, верно? Просто пойти и усугубить ситуацию. Он даже не может подобрать яйца в кулак, чтобы набраться смелости и суметь возразить: "Нет, не ладно, нихрена не ладно, перестань повторять это". Блять. Галлагер уже дрыхнет, когда брюнет выходит из душа. Сам он уже уверен, что не сомкнёт глаз ни на минуту этой ночью. Вместо комнаты он заходит в гостиную, врубает телек и (не)смотрит стрёмные реклама-шоу. Милкович едва поворачивает голову, когда диван прогибается рядом с ним, но затем даже удивляется, когда обнаруживает, что это не Мэнди, а Игги. — - Выглядишь так, будто кто-то нассал в твоё виски сегодня, — открывает рот он, упираясь локтём в спинку дивана и поворачивая голову к брату. Тот на это лишь фыркает. — Проблемы в раю? — спрашивает Милкович-старший. Микки продолжает втыкать в телевизор. Какая-то женщина восторженно отзывается о безвкусном браслете с блестящими камушками — может бриллиантами, а может и нет. — Я думаю, что… проебался по-крупному, — в конце концов произносит он неуверенно. Сложно вспомнить хоть один раз, когда они вот так разговаривали с Игги по душам. Микки ближе с Мэнди, честно говоря, и вся семья знает это, так что ни у кого раньше не было поводов беспокоиться за него. Может, тюрьма сделала Игги сентиментальным, или что. Кто, блять, знает? — Кто бы сомневался, — смеётся брат, когда Милкович посылает ему уничтожающий взгляд. — Поподробней. Микки кусает губу и косится на экран перед собой. Та же самая женщина выливает немного моющего средства на браслет, и две другие женщины хлопают в ладоши, когда ничего не происходит. — Ты был когда-нибудь в… свободных отношениях? — наконец выдавливает он. Игги медленно моргает. — Да, конечно. Милкович немного ёрзает, скрещивая лодыжки. — Ну и каково это, блять? Брат смотрит прямо в глаза, и брюнету хочется сжаться под его неморгающим взглядом. Проходит минута, прежде чем он понимает, что Игги ведёт себя так трезво, потому что он… трезвый? На всех так действует первая неделя после освобождения? Микки подмечает, что с лет так девяти ему ещё не приходилось общаться с братом, когда бы тот не был под кайфом. — Ты имеешь ввиду, как я мирился с тем, что моя девушка трахалась со всеми подряд, и одновременно не хотел убивать? — немного погодя спрашиват он. — Да, можно и так сказать, — мямлит в ответ Микки. По телеку показывают один и тот же браслет в разных цветах. Для брюнета они все как под копирку — ни разницы, ни вкуса. Игги потирает пальцем нижнюю губу, что заставляет Милковича прийти к мысли: не характерная ли это черта всех Милковичей? Потому что абсолютно все из семьи делают этот жест, включая его самого. — Знаешь, что сделай, Мик? —спокойно начинает Игги. — Снеси своему уёбку крышу. Брюнет хмыкает: — Чего? Брат стреляет бровями. — Он хочет трахать других. Ты нет. Так выеби его до такого состояния, чтобы он не смог даже смотреть на других. Милкович лишь морщится на безапелляционный совет брата, но на самом деле принимает его к сведению, ведь видимых недостатков или нелогичности здесь не наблюдается. Браслеты стоят 59.90 долларов каждый плюс доставка и всячины для ухода. Микки отстранённо подмечает, что это просто смешно. Он даже даром не взял бы эту безвкусицу. — Так какого хуя ты всё ещё сидишь тут? — вопрошает Игги. Милкович-младший поворачивается к нему с удивлением на лице. — Что я тебе только что сказал, имбецил? Мик смотрит на часы в телеке. — Вообще-то сейчас час ночи. — Именно. Поэтому бери козла за рога, пока не поздно. — Не будет это типа… пиздецкий пиздец? После того, как он заявил, что не прочь спать с другими? — сомневается брюнет. Игги раздражённо вздыхает. — Сейчас лучшее время для этого. Послание с тайным смыслом. Покажи ему, что ты не какая-то там сопливая, ревнивая сучка. На самом деле Микки чувствует себя именно сопливым и ревнивым, но всё же признаёт, что лучше всего будет не раскрывать этих своих чувств. Телефонный номер для заказа браслетов крупными цифрами светится на экране целых две блядских минуты. Милкович поднимается с определённой целью. Он без единого слова поворачивается в сторону своей спальни, но тут его останавливает голос брата. — И Микки… — А? — Пожалуйста, больше никогда не заставляй меня разговаривать с тобой о гейском сексе. Брюнет ржёт. — Идёт. Так уж и быть, говнюк. В его комнате темно, когда он нажимает на дверную ручку, проскальзывает внутрь, и глазам представляется картина распластанного на кровати голого Йена, лежащего на спине и откинувшего голову в сторону. В груди Милковича только что прошёл грёбаный ураган. Сердце барабанит, как под спидами, и столько эмоций охватывает все части тела сразу, что кажется, будет кто-то сейчас взорвётся. Ноги просто не справляются со своей задачей и подкашиваются. Блять, он разъярён. Но разъярён не так, как ранее, и не так, как когда теряет контроль над собой и хочет заставить кого-то захлёбываться в крови. Это… Это злость, которую он раньше никогда не испытывал. Что-то тошнотворнее, но от этого более волнующее. Может, это даже не злость, а что-то ещё, что-то хуже и упрощённей. Токсичная потребность. Он словно недавно подсевший наркоша, ползущий обратно к своему пороку после первого случая саморазрушения. Что-то во всём этом представляется как белый флаг на войне, когда Микки подходит ближе к Йену, а затем седлает его бёдра, проводя пальцем по нижней губе спящего парня. Галлагер раскрывает глаза, и Милковича клинит. Клинит между двумя противоречивыми чувствами, с одной стороны желая игнорировать Йена до тех пор, пока он не захочет того же, что и Милкович, а с другой стороны испытывая тягу припасть своими губами к коже парня и показать ему, почему он должен нуждаться только в Микки. И это последнее скоро выигрывает. Галлагер открывает рот в попытке сказать что-то, но Милкович не оставляет ему шансов, набрасываясь на него с грубым поцелуем. И в этом поцелуе нет ни капли нежности, ничего из разряда "узнать получше" или трепета, как в первый их раз. Он даже не игривый и ничуть не уютный или ленивый, как в последние недели. Он собственнический, жёсткий и немного отчаянный. Милкович вкладывает в него всё, что отказывается сказать вслух. Нахуй тебя. Нахуй тебя. Нахуй тебя. И да, нахуй рыжего за то, что, приплясывая, ворвался в его жизнь, будто только и был создан для этого, даже не оставляя Микки времени для почувствовать себя не в своей тарелке или приспособиться. Нахуй Йена за его идеальность. Нахуй Йена за то, что стал необходим, как воздух. И нахуй его за то, что заставляет Микки дышать свободнее, когда находится рядом. Нахуй его, потому что это всё значит, что, когда он уйдёт (а он уйдёт), Микки останется под толщей воды навсегда. Галлагер обязан прочувствовать, что значит этот поцелуй. О чём он кричит в лицо. Но парень не робеет, не съёживается. Даже не утруждает себя тем, чтобы подняться. Он подаётся навстречу, он запускает руку в волосы брюнета и оттягивает их практически до боли. И почти такой же ритм можно почувствовать в его губах, в его дыхании и его учащении. Ну нет уж, нахуй тебя. Почему именно туда? Микки не знает, но проходит секунда, короткое мгновение, во время которого Милкович гадает, правда ли вся эта хрень со свободными отношениями — это всё, что хочет рыжий. Его мозг крепкой хваткой цепляется за эту идею, и это воодушевляет, заставляет поверить в то, что Галлагер сказал это только потому, что взбесился из-за того, что Микки пошёл и поебался, что на самом деле он не планировал ничего такого и что сейчас он точно так же, как и Милкович, рассержен и болен таким раскладом. Но брюнет отметает эту мысль, отказываясь верить в то, что способен значить так много для кого-то, и вместо этого бесцеремонно засасывает шею рыжего, намеренно ставя отметку на коже. Нахуй тебя, ты мой. Он вспыхивает, осмысливая эти слова, но это лишь побуждает к действию, и брюнет оттягивает время, кусая кожу тут и там: под подбородком Йена, на мочке уха, на груди, на косточках плеч. Он откидывает одеяло с тела рыжего и спускается ниже, путешествуя губами по прессу парня, оставляя дорожку бледных красных отметин. В стриптизных правилах наверняка есть пунктик насчёт засосов, потому что они разбивают иллюзию, напоминают клиентам, что танцоры тоже люди. Каким-то образом мысль о Мистере Проседь, замечающем сиреневые отметины на коже Йена, оставленные губами Милковича, только раззадоривает. Микки оттягивает резинку боксеров Галлагера, балдея от того, как тот тянет его за волосы в ответ, и проводит языком по впалому боку, нежно прикусывая тазовую косточку. — Я, пожалуй, отсосу тебе, — бормочет он в кожу Йена, настойчиво стягивая чужие боксеры, всё ещё покрывающие рыжее тело. Галлагер приподнимает бёдра вверх, полностью одобряя намерения парня, и Микки рывком срывает его бельё, наконец открывая миру эрекцию рыжего. И Господи Боже. У него голова идёт кругом от того, как быстро та наливается кровью, почти в одно мгновение. Милкович поднимает взгляд вверх и встречается глазами с рыжим, а затем снова кусает внутреннюю часть его бедра, паралелльно нежно посасывая и зализывая языком это место, вырывая из уст Йена резкий выдох. Он никогда раньше не отсасывал, но совершенно точно получал приличное количество минетов на свой счёт. И хотя они ни разу не были невероятными, крышесносными и такими, о которых мечтает каждый парень, Мик всё же признаёт, что пару девушек, что услаждали его таким образом, были чертовски хороши в этом деле. Как жаль, что все они зря тратили своё время на гомосексуала, к тому времени ещё не имеющего понятия о своей ориентации. В любом случае, Микки отлично справляется с ролью притворщика и заставляет поверить, что он прекрасно знает, что делает, и вообще всё знает. Он начинает неспешно, смыкая пальцы на стояке Йена и облизывая его от основания до кончика. Когда тот срывается на выдох с содроганием и ещё крепче цепляется в чёрные волосы, Микки смелеет. Он проводит языком вокруг самого кончика (скорее потому, что это то, что обычно делают порнозвёзды), а потом осторожно оборачивает губы вокруг Йена, медленно опускаясь вниз и всасывая щёки внутрь. А это проще, чем я думал. — Блять, — выдыхает рыжий, когда Микки двигается уже вверх, быстрым темпом принимая в рот, и ускоряется, любопытствуя, насколько много удастся взять. Он останавливает ладони на бёдрах парня в попытке удержать его на месте, возможно впиваясь ногтями до красных следов-полумесяцев, что не может не вызвать удовлетворение. Он несколько раз насаживается на член, с каждым движением опускаясь всё ниже, пока наконец не достигает его основания в то время, как конец ощутимо толкается в горло. Милкович сглатывает с наполненным ртом, тем самым вызывая стон у другого парня, и Галлагер всё так же продолжает больно и отчаянно держаться за его волосы, когда брюнет отстраняется, закончив дело. Какого чёрта все думают, что это так сложно? — Ми… — проглатывает свой стон Йен, когда их взгляды встречаются, и брюнет обратно набрасывается на стояк без всякого предупреждения, в этот раз вбирая его всего за один подход. То, как Галлагер откидывает назад голову, представляется новым культом. Он что-то лепечет, дерзко пропуская волосы Мика сквозь пальцы одной руки, а другой рукой цепляясь за простыни. Милкович глотает снова, издавая звуки вокруг плоти парня, одновременно жёстко работая языком, сначала выпуская всё полностью, а потом снова опускаясь. — Ёбаный… Мик… Чёрт… Я… Уже… Йен извергается неожиданно, и тёплый, незнакомый вкус наполняет рот Микки, отчаянно привлекая внимание к собственному стояку. Он глотает всё. И он не чёртова сучка. Йен шумно дышит ещё добрые тридцать секунд, неотрывно впериваясь глазами в потолок, пока наконец не собирается с мыслями и не переводит взгляд на парня внизу, который тянется к его губам, чтобы сорвать быстрый поцелуй и самодовольно улыбнуться. — Блять, Микки, у тебя нету рвотного рефлекса, — говорит Галлагер, будто только что открыл для себя откровения Десяти заповедей. Милкович моргает в ответ, вопросительно поднимая бровь, и ловит себя на мысли, что с большой вероятностью выглядит как бардак во плоти прямо сейчас, особенно когда пальцы рыжего натворили хуйню с его волосами, а губы до сих пор влажные, но Йен смотрит на него как на что-то красивое. Он пожимает плечами. Никогда не придавал этому значения, хотя и осознавал, что не так склонен к рыганию, как некоторые, но до этого пока что не было шанса узнать, есть ли у него рвотный рефлекс на самом деле. Потому что он как минимум ни разу не совал в рот палец. Или член. Но в данный момент это звучит как похвала и добавляет очков к самооценке. Целью минета Йену было напомнить парню, кто такой Микки Милкович. И, возможно, эта цель достигнута. На ближайшую ночь уж точно. Йен отстраняет его от себя и прежде, чем брюнет может что-либо понять, кладёт руку на его ремень, чтобы проскользнуть ему в трусы и резко схватить его член. Это происходит грубо и безапелляционно, и когда рыжий находит его губы и впивается в них, то весь мир сокращается до них двоих и невысказанной ярости ночи. В этом нет ничего любовного, нежного или стереотипно-избитого. Только звериное. Милкович думает, что, наверно, влюблён. — Бл… чёрт, Галлагер. Йен. Он испытывает второй оргазм за эту ночь, удовольствие разливается по телу. Этого заставляет откинуться на бок практически без дыхания. А потом Йен его целует — глубоко, медленно и с наслаждением. Брюнет сгребает в кулак рыжие волосы и думает о том, что если они продолжат вот так целоваться, то он кончит ещё раз всего через пару минут. Как это жалко. Ни один из парней не произносит ни слова, когда они отстраняются и сворачиваются под боком друг у друга на одной кровати с намерением вообще не двигаться в ближайшее время. Удовлетворённый и спокойный, Мик засыпает с отдалённым чувством решимости где-то внутри и рукой Йена на своей талии.