The Art Of Maintaining Moral Ambiguity

Они уходят в спешке. Уже второй раз за месяц Микки понимает, что возвращается домой на пару с Йеном во влажных боксерах. Парням удаётся сбежать от семьи Милковичей и от чьих-либо расспросов, проскальзывая через дом к выходу под предпоследний залп салютов. Они останавливаются около входной двери. Йен держит брюнета за талию, и они вместе пялятся на пустую улицу. — Трамвай уже не ходит. — Автобус? — Не. Слишком поздно для него. — Я не дойду. — Мне теперь убер заказать надо? — Я не дойду, — повторяет Йен, подчёркивая свои слова, усаживаясь на обочину. — Слишком далеко. — Блять. Ладно. Потрачу пару зелёных на твою пьяную задницу. — Я не настолько пьян, что не могу идти. Просто твой дом находится на другой стороне набережной, нахуй. Получше места на всём побережье не нашлось? Милкович не отвечает, потому что сейчас особенно сильно не хочет признавать, что Йен прав. Вместо этого он клацает в своём задрипанном, раздолбанном айфоне, который он приобрёл полулегальными средствами два года назад, и открывает приложение для Уберов, которое никогда ещё не использовал, вызывая машину. А затем садится около Галлагера и ждёт. Отдалённые звуки фейерверков слышатся вдали. — Эй, — говорит рыжий. — М-м? — Ты веришь в судьбу? — Судьбу? — Да, — Йен сдувает почти сухую прядь волос со лба. — В судьбу. Типа фортуну. Предназначение. Микки выпячивает на него глаза. — Типа, вся херня происходит по причине другой херни? Йен хрипло смеётся. — Значит нет. Микки жуёт губу и думает об этом. Серьёзно вдумывается. — Ну я не знаю, — наконец выдыхает он. — Мой батя помер в тюрьме, а я в буквальном смысле наблюдал за тем, как левый мужик изжил мою мать. Жизнь тупо усложнилась с того момента. Если судьба реальна, я должен быть на вершине списка "Отстой Вселенной". Рыжий постукивает по бетону. — Ну… — говорит он. — Я верю в неё. — Кто бы сомневался. Галлагер шикает: — Я вообще-то тут пытаюсь говорить о высоком. Милкович двигает бровями в приглашающем жесте, побуждая парня продолжать. — Я верю в неё, — медленно произносит Йен, — потому что, если бы всё это дерьмо не приключилось и я бы не пустился путешествовать по стране, я никогда бы не встретил тебя и никогда бы не стал счастлив. Брюнет на это лишь закатывает глаза, отворачиваясь от Йена, чтобы скрыть учащённое сердцебиение и улыбку, в которую растягиваются губы. — Заканчивай давай. — Нет, а что, — продолжает рыжий, и Милкович думает, что тот, должно быть, над ним стебётся, заметив румянец аж до самой шеи. — Ты много значишь для меня. О, нет. Ты делаешь так, что всё приобретает смысл, вот. Или не смысл, а что-то другое. Сейчас всё выглядит менее пугающе. Я знаю, обычно это продолжается недолго, но сейчас именно так. — Ты такой болтливый под градусом, — подмечает Милкович. Йен опять шикает на него. — Знаешь, ты самый милый, самый добрый… слушай же, Микки! — Я слушаю. — Точно? Брюнет не может удержаться от смеха. Йен тычет ему в бок локтём до тех пор, пока тот не успокаивается. — Да слушаю я, Йен, — снова повторяет он с подозрительно милой улыбкой. — Ты самый лучший друг, который у меня был, — честно признаётся Галлагер, и это заставляет брюнета зависнуть. — Лучший лучший друг. Милкович смотрит на рыжего на протяжении очередного учащённого сердцебиения, Йен поворачивает голову к нему, и Мик понимает, как много значат эти слова. Больше, чем "я люблю тебя" или "ты мне нужен". У него никогда не было лучшего друга. Вообще никакого подобия близкого друга. Он бы так и не узнал, каково это — иметь лучшего друга, если бы это не настигло сейчас. Может, вот, в чём заключается дружба. Лёгкий разговор. Комфортная тишина. Проводить каждый день вместе и не надоедать друг другу. Признавать вещи, которые никогда не произносил вслух раньше. Сидеть пьяными на тротуаре, разговаривая о судьбе, дружбе и припизднутых жизнях. — Наверное, я тоже считаю тебя своим лучшим другом, — Микки сваливает такой порыв на алкоголь, чтобы придать себе смелости вымолвить вслух. — Это классно, — говорит Йен, останавливаясь лишь на мгновение, прежде чем добавляет: — Учитывая то, что я твой единственный друг, — громко смеётся он с собственных же слов, а Мик смотрит на него не больше двух секунд и тоже не удерживается и награждает Галлагера небольшим смешком. — Пошёл нахрен, — говорит он. — Да ладно тебе, — защищается рыжий с ядовитой ухмылкой, которая скоро смягчается до искренней. — У меня же кроме тебя тоже друзей нету, — Мик улыбается на это, может немного грустно, а затем тянется вперёд, сталкиваясь с уже встречающей его конопатой рукой. Их пальцы переплетаются, и всё вмиг становится хо-ро-шо. Йен придвигается ближе на миллиметр и кладёт голову на плечо брюнета. — Собираешься когда-нибудь отчалить в Чикаго? — интересуется Милкович после минуты молчания, во время которой вдалеке взрываются хлопушки и шумит прибрежный ветер. — Наверное, — задумчиво произносит рыжий. — Возможно, когда-нибудь. Мик поворачивает голову и мягко целует парня в голову. Хотелось бы видеть звёзды чётче. Интересно, видны ли вообще звёзды в Чикаго. — Ты бы поехал со мной? Микки глупо моргает, ошеломлённый вопросом. — А? — Если бы я туда вернулся, — тихо объясняет Йен, — ты бы поехал со мной? Да. Микки хочет сказать это не раздумывая. Но затем он задумывается о семье. О счетах. Об Азурре. Обо всём, что складывает его жизнь здесь. Может, он даже заскучал бы без океана. — Я не знаю, — честно отвечает он. Йен кивает, всё ещё не отрывая головы от чужого плеча. — Я понимаю. Что-то внутри Милковича подсказывает, что он бы не собрал яйца в кулак, чтобы уехать. Чтобы стольким рискнуть ради туманного будущего. Он просто надеется, что Йен задержится здесь как можно дольше, чтобы со временем идея поехать с ним стала оптимальней. — Я бы скучал по тебе, — шепчет рыжий. — Если бы я уехал, я бы скучал по тебе. Микки сжимает его руку. Снова зарывается в волосы. — Ты бы писал мне? — бормочет он в рыжие патлы. Галлагер улыбается. — Конечно я бы писал тебе. Я бы прислал фотокарточку с наилучшим видом на панораму Чикаго. С реально качественным снимком. Напечатанном на блестящей бумаге. А потом я бы писал чертовски длиннющие письма каждый месяц с описанием даже самых несущественных деталей моих будней, будней моей семьи, моих соседей. И я бы посылал их до тех пор, пока ты в конце концов не заблокировал бы мой почтовый адрес. — Обещаешь? — Мг. — Вообще-то, мы могли бы общаться по скайпу, как все нормальные люди. — У меня нету компьютера. — Смс-ки? — И телефона нету. Своего, я имею ввиду. Микки отпускает ладонь парня и льнёт ещё ближе, поднимая руку, чтобы нежно пройтись пальцами по рыжим волосам. Йен расслабляется под прикосновениями и прижимается к нему. — Так ты серьёзно собираешься писать мне письма, как какой-нибудь дружок-пидорас по переписке в Средневековье? — Ага. — Но это же случится не скоро, правда? — спрашивает Милкович, морщась из-за ноток надежды, проскочивших в его голосе. — Правда, — сонно подтверждает Йен. — Точно не до осени. Ты же знаешь, к тому времени наплыв туристов-клиентов спадает. — Понял. Они сидят в таком положении ещё немного, и, может, мысль умолять Йена остаться навсегда проскальзывает в голове, но Милкович уверен, что никогда не произнесёт этого вслух. Никто не хочет услышать то, что и так понятно. Но от этого не менее ненавистно. Где-то на подсознании плещется вопрос, почему их машина едет так долго. — Ты хочешь, чтобы я остался? — внезапно спрашивает Галлагер. Микки не чувствует страх, когда отвечает: — Да, я хочу, чтобы ты остался. — Надолго? Микки тянется губами к виску Йена, но не получает возможности ответить, потому что звук рычащего двигателя прерывает их. Убер уже поравнялся с соседним домом, поэтому Милкович тычет локтём Йена, который вздыхает с ожидаемым усилием и встаёт, чтобы подать брюнету руку. Они не разъединяют пальцы, когда Микки пытается стоять, не покачиваясь, или когда они оба забираются на заднее сиденье. Йен садится излишне близко, придвигаясь вперёд, чтобы по очереди чмокнуть брюнета в щёку, шею, подбородок. Милкович притворно ворчит, но улыбка, которую никак не удаётся подавить, выдаёт его с головой. Галлагер шепчет что-то про ненормально огромные уши водителя половину пути, а Микки пытается его заткнуть. И одновременно борется со своим смехом. — Вы приехали в Азурру на медовый месяц? — спрашивает таксист после безмолвного наблюдения. После этого брюнет уже не может сдержать ржание. — Нет, — отвечает рыжий с напускной вежливостью, слегка отлепляясь от чужой шеи, чтобы внятно говорить. — С месяц назад он заказал парня по вызову и до сих пор не заплатил мне. Микки вспыхивает. — Я бы заплатил тебе, если бы ты того стоил, сучка, — отстреливается в ответ он, пытаясь отдышаться. В ответ Йен легонько кусает его в пульсирующую на шее венку, и Милкович давится воздухом. Именно в этот момент он уже не может остановить себя даже несмотря на постороннего человека в машине. Он поворачивает голову и ловит губы рыжего своими, сразу же углубляя поцелуй и оттягивая нижнюю губу парня, спускаясь ладонями к его бёдрам. Руки Йена оборачиваются вокруг его талии, и рыжий целует его с жаром, отчаянием. Нам нужно домой прямо сейчас. Водитель не произносит больше ничего, отводя глаза подальше от зеркала заднего вида. Микки не уверен, удовлетворён ли таксист ответом на свой первоначальный вопрос даже когда они вываливаются на обочину напротив дряхлого дома в дерьмовом районе, потому что Галлагер выводит его из машины, как только та останавливается, и брюнет возится с ключами, когда Йен приклеивается к нему со спины и обнимает за талию, бесконечно сильно усложняя задачу вставить ключ в долбаную дверь. Микки как раз подумывает о том, а не разъебать ли окно и влезть через него, когда ключ наконец поворачивается, — слава богам — и парни заваливаются в дом. Сейчас уж точно в глазах таксиста они выглядят как молодожёны. Йен немедленно цепляет пальцами пуговицы на рубашке Милковича, а тот тянет края футболки рыжего. Их безжалостно сталкиваются вновь. Микки на ощупь захлопывает дверь за спиной и ведёт их к гостиной, когда Галлагер наконец успешно заканчивает расстёгивание пуговиц на чужой рубашке, страстно срывая её с бледных плеч. Брюнет уверенно толкает его к стене в коридоре, отстраняясь, чтобы снять футболку с рыжего через верх. Его глаза мечутся к распалённым губам Йена, к его груди, впадине у его бёдер, и он улучает момент просто чтобы взглянуть на Галлагера. Убедиться, что он существует. Блять, кажется, ему никогда не надоест смотреть на него. Он бы писал сонеты о его коже, если бы не был рукожопом. Рисовал картины, используя один только цвет его глаз, сочинял симфонии о его улыбке, чтобы, когда Йен уйдёт, осталось хоть что-то от него на память. Если бы брюнет мог. Если бы он только мог. Но увы. К сожалению, Бог наделил его этими грубыми загребущими руками, не предназначенными для высокого, и умом потребителя. Он не может позволить себе такую роскошь, как искусство. Никогда даже не думал о нём в нужном русле. — Что там увидел? — спрашивает Галлагер с обезоруживающей улыбкой, напоминая о себе после пары морганий. — Ну нахуй. Тебя. Мик хотел сказать "Нахуй тебя", но его дыхание сорвалось, слишком просто разоблачая мысли. Он всегда пытался сдерживать себя. Раньше. Когда это было нужно. Теперь к чёрту все эти потаённые эмоции, вот они, здесь, заберите и распишитесь. Милкович уверен, что все его помышления давно ни для кого не секрет. Бегают на лбу, как строчка для телеведущего. Ты убил для меня любое возможное ближайшее будущее! Ты засел в моих лёгких, как ёбаный никотин! Если ты уйдёшь навсегда, я могу умереть молодым! Брюнет думает: да и хер с ним. Если уж то, что происходит сейчас между ними, делает его свободным. Йен медленно подбирается к нему после такого заявления, наклоняя голову, чтобы словить губы напротив в горячем поцелуе, и притягивая его к себе ближе. Сердце Милковича трепещет при каждом движении, неустанно отбивая ритм, прежде чем замирает. — Я хочу тебя, — вдыхает Галлагер в губы напротив, и сознание брюнета уплывает. Он думает, что если не доведёт их обоих до кровати в ближайшие семь секунд, то грохнется в обморок. Мик отлепляет парня от стены, пока Йен непрерывно целует его, и ведёт их через коридор к двери. Они падают на кровать в клубке сплетённых конечностей и спутанных поцелуев, и Микки так нуждается в рыжем, Божечки. Милкович устраивается между ног Галлагера и возится с застёжкой на его джинсах. Йен запускает пальцы в его волосы, потягивая. Внизу он тёплый, а атмосфера вокруг тихая. — У тебя есть презерватив и прочее дерьмо? — проговаривает Мик, когда рыжий прокладывает мокрую дорожку на его шее. Йен прерывается и роняет голову на подушку под головой. — Чёрт. А у тебя нет? Микки поднимает на него удивлённый взгляд. — Уж извини, не ношу с собой повсюду, ты единственный, с кем… — он обрывается на полуслове, вздрагивая. Вот дерьмо. — Подобное у меня хранится только на работе в шкафчике, больше же нигде не надо… — объясняет Йен, останавливаясь, когда выражение лица Микки становится кислым. — Подожди, что ты сказал? Желудок брюнета скручивается из-за замешательства рыжего, а в ушах звенит слишком громко, чтобы услышать вопрос. Он садится на пятки, высвобождаясь из объятий Йена и утомлённо потирая веки. Только не сейчас. Этого разговора не должно быть. Милкович не может снова выслушивать о том, что его недостаточно. За резкой сменой настроения следует грохот открывающейся входной двери и громкие голоса Милковичей. — Йоу, Мик! — кричит Игги. — Ты дома? — Сука, — вздыхает брюнет. — Да, сучёныш, что такое? — орёт в ответ он, протягивая руку за ближайшей майкой. — О, Боже, это их одежда? — приглушённый голос сестры сочится отвращением. — Пожалуйста, не говорите мне, что один из них прямо сейчас по яйца всаживает другому. — Мы не трахаемся, Мэнди! — кричит Микки из спальни, вставая и открывая свою дверь в то время, как Йен что-то тоже надевает на себя. — Такую перспективу только что подрубили на корню мои родственнички, — он останавливается, завидев свою семью, и замечает среди них белую макушку. — Господи Иисусе, что Брэд здесь делает? — вопрос выходит сам собой. — Блэйк, — исправляет Мэнди. — Привет, Микки, — нервно приветствует его парень. Он наклоняется чуть в сторону, чтобы помахать рыжему, который рукой опирается на дверной проём за спиной брюнета. — Привет, Йен. — Да мне похуй. Чё он здесь? — спрашивает Микки, игнорируя явную попытку Блэйка подлизаться. — Он мой парень, — отвечает Мэнди. — Ты же приводишь своего парня в дом. — Это потому что Йен платит за проживание, блять, — не соглашается брюнет. — И не ждёт на завтрак бельгийские вафли, а жрёт хлопья, как и все мы. — Ты правда думаешь, что я не ем хлопья? — спрашивает Блэйк с улыбкой. Но Микки совсем не в игривом настроении. — Я думаю, — отвечает он, делая шаг вперёд и напрямую вгрызаясь в парня взглядом, — что ты полагаешь, будто тусоваться с нами в наших же трущобах кажется чем-то вроде общественно-полезной работы и способом стать святошей, но когда нас настигнут очередные трудности, ты просто съебёшься. Вот что я думаю, — он приближается ещё на шаг, наблюдая, как глаза Блэйка расширяются, но парень продолжает стоять как в землю вкопаный. — Наша семья тебе не благотворительность. Слишком ущербная для тебя. — Микки, остановись, — призывает сестра после минуты ошеломлённой тишины. Взгляд Милковича скользит к ней, и ему кажется, что в её глазах стоят слёзы, готовые вот-вот сорваться с ресниц. — Боже, Мик, — неверяще произносит Колин, а Игги лишь дипломатично отмалчивается. — Что с тобой не так, чёрт возьми? — спрашивает Блэйк, без намёка на дружелюбие в голосе. — Или ты единственный, кому можно быть счастливым в отношениях? Микки смеётся почти безумно. — Счастливым в отношениях? Да что ты знаешь вообще?! Так-то по факту счастливые, только когда он не трахает других парней, будто меня не существует, и не даёт приватные танцы твоему братцу за деньги двенадцать сраных раз за ночь, — рот Блэйка так и остаётся открытым, а в глазах застывает ужас. Да, именно так я и думаю. — Микки… — слабым голосом вклинивается Йен. — Почему ты… И тогда сердце Микки останавливается. Может, оно даже не начинало биться. Он не может разобраться, что там творилось у него в груди считанные минуты назад. — Самый милый человек, которого ты встречал, а? — мямлит он, упорно отказываясь поворачиваться, чтобы не смотреть на парня за спиной. — Сегодня я сплю у Лео, — выплёвывает Мик, его руки дрожат. Сейчас он не может разговаривать нормально, не сочась ядом. И это чувство не покидает даже когда он проходит мимо своих родственников к двери, потому что он поворачивает голову на полпути, встречается взглядом с глазами рыжего, и ещё одна фраза слетает с его уст: — И Йен? Почему бы тебе очень сильно не постараться не трахать всё живое, пока меня нету? Застывшее выражение злости и боли на лице парня оставляет Милковича опустошённым, но он всё равно разворачивается и уходит восвояси.

———————

29 января, 2016 Я нашёл место, где я могу цеплять парней регулярно, и я даже поднакопил достаточно, чтобы на автобусе укатить в Индианаполисе. Четырёхчасовая езда — и я здесь. Но чувство потерянности никуда не ушло. Что за дерьмо я творю? Такую жизнь я себе хочу? Каждый день около меня крутится сотня лиц, опять и опять. В мире так много людей. Как люди раньше вообще жили, когда ещё было неизвестно, что Земля круглая? В их понимании, должно быть, всё по нескольку раз обновлялось, и обновлялось, и обновлялось. Или, возможно, они представляли мир самым большим предметом, который когда-либо видели. Но как им удавалось стоять на вершине горы, видеть, на сколько далеко расстилается мир, и не чувствовать себя песчинкой? Напуганной. Беспомощной. Ничего не значащей. Сейчас мы забываем об этом. Дробим мир на кусочки, чтобы создать ложное впечатление власти. У нас есть города и районы, поэтому мы можем создавать мирки внутри мира, чтобы нам казалось, будто мы оставим что-то существенное после себя. Мне до одури хочется что-то да значить. Быть счастливым — значит принять, что ты существуешь без цели. Или никогда даже не задумываться об этом. Потому что никто в должной мере не может принять такого, верно? Люди повторяют, что живут ради чего-то или кого-то, но это ведь неправда. Живут-то они, чтобы сопротивляться бессмысленности. Мы все просто заблуждаемся, и думаю, это нормально — не часто думать об этом. Хотел бы я найти что-нибудь, что бы заставило меня заблуждаться снова. Раньше это была армия, школа. Перспектива поступить в колледж. Спорт. По нему я скучаю больше всего. Я так и не смог профессионально начать заниматься баскетболом. Я мог бы вернуться в Чикаго и не предупреждать свою семью об этом, но что бы я делал там в одиночку? Я бы просто был таким же потерянным, как и здесь. Лучше уж двигаться вперёд, чем назад.

———————

— Блять, — выдыхает Микки после задумчивой, безмолвной ходьбы. — Блять. Он отчаянно пытается обмозговать весь пиздец, произошедший за ночь, но всё будто сливается в одно пятно. Алкоголь в его крови давно выветрился, оставляя после себя тяжёлую усталость под веками. Всего сорок минут назад он был предельно счастлив. А кажется, будто год уже прошёл. Быть с Йеном как кататься на американских горках. Вверх и вниз, вправо и влево, никогда не оставаясь на одном месте, врезаясь на полном ходу во всё и вся. Он сам накликал на себя беду, вот в чём дело. Притянул за уши. Купился на идеальную любовь с первого взгляда. Втрескался до такой степени, что ослеп. Микки надеется, что с его улицы будет слышен звук океана, так что не придётся идти в тишине. Надеется, что где-нибудь рядом будут взрывать салюты, закатывать вечеринки и смеяться во всю глотку. Что-нибудь, что сделает эту дорогу менее одинокой. Что напомнит, что он не единственный человек на земле. Может, тогда это хоть на каплю облегчит груз на душе. Напомнит, что на нём свет клином не сошёлся. Он стучит в дверь Лео спустя пару пропущенных кварталов и пытается нацепить улыбку на лицо, когда недовольный мужчина появляется на пороге. — Сейчас час ночи, чёрт возьми, мне насрать, что вы там… — Лео затыкается, когда понимает, кто перед ним. — Микки? — Здорова, — приветствует его брюнет, нервно почёсывая нос. — Могу я остаться у тебя на ночь? Только на одну ночь. — Дома какие-то проблемы, дитятко? — Типа того. Лео устало потирает лоб и вздыхает. — Конечно. Проходи. Только тихо — дети спят. — Понял. Лео пропускает его в дом, ведёт к кухне и наливает стакан воды, ставя его на стол перед Микки, а затем присаживается напротив него. — Итак? — спрашивает мужчина, когда брюнет благодарно отпивает из стакана. — Что "итак"? — отвечает он, вытирая влагу с губ тыльной стороной ладони. — Ты мне расскажешь, какого хрена делаешь у меня дома посреди ночи или мне самому насочинять себе? Микки вздыхает и делает ещё один глоток. Лео ждёт. — Кажется, я проебался, — наконец произносит парень. — Не исключено, — соглашается босс, игнорируя взгляд, которым Милкович его награждает. — Как именно? — Помнишь того чувака, с которым я ходил на свиданку? — Высокий рыжик, с которым ты исчез во время перерыва? — Да, это он. Мы типа встречаемся где-то меньше месяца. Видимо, я слишком поспешил, — Мик опускает глаза на грязный стол под своими ладонями. — Напридумывал, что жизнь может быть как в сраных… романтических комедиях. Или как в одной из тех книг, которые читаешь и тебя пробирает. И ты думаешь, что всё реально, пока… не испытываешь то, что уже и есть реальность. И вот эта реальность отличается от того, что ты смотрел или читал, — Микки делает паузу, чтобы отдышаться, мягко постукивая по столу. — Ему хочется ебаться с другими людьми. И в то же время спать в моей, блять, кровати. А я просто боюсь выглядеть слишком… боюсь сказать нет, — его брови сходятся на переносице, и Милкович чувствует, что надо исправиться. — Ну, и потому что недавно я отдрочил одному парню, так что все эти правила выглядели вроде как моей идеей. В любом случае, сейчас я, можно сказать, прямым текстом назвал его шлюхой. И это пиздец. Я натворил такую хрень. — Парень, — начинает Лео сочувствующим тоном, сужая глаза. — Не думал, что ты до мозга костей тряпка. Микки удивлённо моргает. — Извини, что, нахуй? — Понимаешь, — говорит Лео, игнорируя брюнета, — я был знаком с моей женой два месяца, прежде чем предложил ей руку и сердце. Знаешь, что она сказала в первый раз? Категоричное нет. Поэтому я спросил её снова месяц спустя, потом ещё раз через месяц, и вот тогда она ответила "да". Мы в браке уже пятнадцать лет. Я всё ещё доволен, как слон. Иногда ты просто чувствуешь сердцем. — Твой пример слишком отчаянный, — не соглашается Мик. — Ну ты же хотел реальной жизни. Вот она. Жизнь да ещё и реальная. Иногда, Микки, ты встречаешь кого-то, и понимаешь: это он. И потом все остальные кажутся такими ненужными. Вообще насрать, насколько быстро или медленно до тебя дойдёт. А если ты не можешь принять этого и высказать тому пацану, что ты чувствуешь, до того, как всё загомнячить навеки, то ты тряпка. И это не обсуждается. Это ты виноват в том, что он спит с другими, раз не говоришь ему, что против этого. Так что давай сегодня хорошенько выспишься, а утром пойдёшь и всё исправишь, ага? Микки в растерянности пялится на босса. — Просто тупо… сказать ему? Я понятия, блять, не имею, как это сделать. — Всё просто. Подходишь и говоришь: "Я не хочу, чтобы ты трахался с другими", — широко разводит руки Лео, и Милкович рискует на ещё один вопрос. — Хорошо, предположим, я так сделаю, — проговаривает он, — предположим, я так и скажу ему, а он уйдёт. Что тогда? Лео пожимает плечами и опирается на спинку стула. — Тогда ты должен научиться не тратить свою энергию на тех, для кого ты значишь меньше, чем они для тебя. — Как будто я не научился, — тихо произносит брюнет. — Нет, потому что ты никогда ещё не любил, дитя моё. У тебя сердце размером с этот чёртов Атлантический океан, у тебя раньше просто-напросто не было шанса показать этого. Я-то вижу. Микки судорожно вздыхает. — Ну, я ему всякого дерьма наговорил… — Такое случается, когда человек много значит для тебя. — …прямо после того, как он доверился мне… — Милкович упирается локтём на крышку стола и кладёт лоб на ладони. — Сука, и как мне сейчас показать, что я не пугаюсь какой-то там биполярки или что это, после такой херни? — Чего-чего? — Ты о биполярке? — брюнет кивает в сомкнутые ладони. — Да, его из армии вышвырнули за это. Передалось от мамки, она тоже всякую сумасшедшую бурду творила, — он поднимает голову, смотрит на Лео со складкой на переносице из-за сведёных бровей. — Что, если я не справлюсь? Со всеми этими проблемами? — Дитя, тебе девятнадцать, и ты уже успел пройти через ад. Если влюблённость — худшее, что с тобой случится в жизни, то я бы назвал тебя нехилым счастливчиком. — Нет, в смысле… — Микки кладёт пальцы на веки, и перед глазами плывёт. Он в курсе, что слишком много болтает, но, находясь в полубреду из-за стресса, он и в голову не берёт. — Он сбежал из Чикаго. Что, если я совершаю ошибку, удерживая его здесь, когда ему, возможно, нужна медицинская помощь? Я не шарю в этой биполярной хуйне, но у него больше никого нет в этом залупинске. Что, если… — взгляд Милковича останавливается на белой стене напротив. — Что, если ему нужны лекарства. Лекарства, которые он не потянет оплатить. Я не потяну оплатить. — Нельзя сжигать мосты, даже не миновав их, Микки. Как насчёт начать со сна и завтрашних извинений? Рано ещё волноваться о вашем общем "и в болезни, и в здравии", если он даже не хочет разговаривать с тобой. Микки испускает облегчённый вздох. — Да, ты прав. Лео тянется через стол и похлопывает парня по руке. — Знаю. Иди спи, amico¹. Диван в твоём распоряжении, — он встаёт, скрипя стулом по шероховатому кафелю, с глазами, куда добрейшими, чем Мик привык видеть. — Лео? — окликает брюнет мужчину, и тот поворачивается в немом вопросе. Подобие ухмылки появляется на лице Милковича. — Спасибо, мужик. Лео отмахивается, тоже расплываясь в улыбке. — Да, да. И лучше бы тебе завтра не уходить с работы пораньше. В качестве благодарности. Микки морщится, но кивает. — Ладно. Это справедливо. Лео одаривает его небольшой улыбочкой. — Спокойной ночи, парень. — Ночи.

———————

1 февраля, 2016 В Индианаполисе не так уж много гей-баров, но всё равно хватает. Прошлой ночью я подцепил одного очень интересного мужчину, который много отвалил мне за один лишь танец и больше ничего! Он сказал, что ещё найдёт меня на неделе перед тем, как уедет из города, но я сомневаюсь, что мы увидимся снова. Я честно не возражаю против той работёнки, которой занимаюсь. Не карьера мечты, конечно, но точно так же всё было и с Недом. В этот переломный для меня момент чего уж не сделаешь ради денег. Вот такая она, отвратительная реальность. Я сбежал, но не попал ни в какое большое путешествие. Не встретил любовь всей своей жизни и не нашёл духовное просвещение. Я отсасываю парням за бабки половину дня, а другую просто голодаю. Спать по ночам приходится в приюте, но днём на улице всё ещё подмораживает. У меня связаны руки, я не могу ни расти, ни развиваться. Никаких планов или конечной цели. Шум в голове опять возвращается, и я боюсь, как бы одним прекрасным днём он не стал нарастать. Или полностью исчез. Такова реальность.