The Art Of Maintaining Moral Ambiguity

От: Мэнди 8:43 мудак, ты сильно налажал Микки пялится на сообщение целых две минуты, а затем переворачивается на бок, скрипя диваном Лео. Волнение постепенно расходится по венам. У него совершенно нет блядских идей даже с чего начать исправлять пиздец. А вообще, он даже не удивлён, что всё пошло под откос в таком быстром темпе. Никогда ничего не бывает запросто, всегда и во всём надо надрывать задницу, но чего он уж точно не ожидал, так испортить всё первым. Наверное, это эгоистично — думать о себе в таком русле. Или просто наивно было думать, что между ними всё будет цвести и пахнуть до тех пор, пока Йен не решит вернуться домой. Что они мило попрощаются и разойдутся каждый с единственно счастливыми воспоминаниями. Микки допускает мысль, что надо бы позволить Йену себя ненавидеть. В этом случае ситуация хотя бы не усложнится ещё больше. И они не навяжут сами себе иллюзию когда-нибудь преодолеть эти трудности. Йен станет отстранённым, у них обоих на сердце будут гадить кошки, но зато всё будет просто как дважды два. С ними будет покончено, Йен сможет свалить на все четыре стороны, а Микки останется здесь, как всегда. Слова сообщения сливаются перед глазами, когда сердце в груди Милковича снова возвращается к жизни. Приходит мысль, что он не слышал его стука с прошлой ночи. Звон в ушных перепонках с каждым ударом заставляет его мечтать о том, что этот насос откинется нахуй и заглохнет навсегда. Слова, сказанные Лео вчера ночью, мутным пятном всплывают в голове. Они казались такими успокаивающими, такими вдохновляющими. Сейчас, этим бодрящим, реальным утром, они выглядят как ещё один мираж. Возможно, брюнет — обычный сопляк, но он должен отпустить прямо сейчас. Это чувство, чем бы оно ни было: одержимость, увлечение, любовь, Боже упаси — причиняет слишком много боли, чтобы оно того стоило. Йен в любом случае планирует уехать. А чё нет-то. Все уходят. Все, блять, уходят. Палец Микки несколько секунд парит над кнопкой вызова, пока он наконец не нажимает на неё и не прикладывает динамик к уху. После двух гудков сестра поднимает. — Какого хуя, Мик? Он лишь морщится на удивлённый тон, с которым эти слова были сказаны. — Слушай, Мэндс… — Даже не думай, жопошник. Ты слишком сильно облажался. — Да знаю я, Боже. Все поставили себе целью напомнить мне об этом? — гримасничает он. — Ты думаешь, я ещё не понял? На другом конце молчание длится добрую минуту, пока Мэнди наконец не нарушает его, кратко вздыхая. — Ёбаный в рот, Мик. Когда ты уже научишься держать язык за зубами? — Всё так плохо? — спрашивает Милкович, проклиная себя. — Ну Блэйк ушёл, так что ты хотя бы был прав, — тихо произносит Мэнди. — А мне и не сильно хочется оставаться с парнем, который оказался такой сопливой тряпкой. — Прости. Серьёзно. Не надо было мне встревать. Мэнди снова вздыхает. — Мик, я знаю, что ты сейчас звонишь, чтобы узнать о Йене. Тебе же насрать на Блэйка. — Эй. Ты моя сестра, — не соглашается Милкович. — Это не значит, что ты волнуешься о моих засраных отношениях больше, чем о своих. Даже если именно ты засрал и мои, и свои. Микки не может найти в себе сил спорить. — На сколько всё плохо по шкале от "норм" до "пиздец"? — Я не знаю, Мик, — признаётся сестра. — Только знаю, что зря ты смылся после этого. Я пыталась поговорить с ним, но из него слова не вытянешь. А сегодня утром он ушёл. Понятия не имею, куда. Брови Милковича сходятся на переносице. — Ушёл? — Да. Без слов. У-п-и-з-д-о-в-а-л, — по буквам произносит она. — В туман. — Чёрт возьми. — Знаешь, куда он мог пойти? Брюнет напрягает извилины. — Да хуй его проссы. Он бегает по утрам. Ещё засветло. Иногда не возвращается даже к тому времени, когда я ухожу на работу. Любуется рассветом или чё он там. — Рассветом? Кажется, противоположности внатуре притягиваются, — смеётся девушка. — Ты собираешься мне помочь или нет? — подхватывает заразительный смех Мик. — А ещё что? Нихуя, я всё ещё злюсь на тебя. И плюс мне надо на работу через двадцать минут, — по ту сторону трубки слышится какой-то шум, а потом звон ложек. — Я собираюсь порвать с ним, Мэндс, — осторожно подбирая слова, объявляет Милкович и отстранённо скребёт ногтём кожу около пальца. В этот раз тишина длится дольше, а все звуки какой-либо деятельности разом исчезают. — Ты дебил?! — восклицает наконец Мэнди, и Микки чувствует, что если бы сейчас сидел рядом с ней, то получил бы смачный пинок в предплечье. Приглушённый голос (предположительно Игги) что-то спрашивает на заднем фоне. — Он говорит, что собирается бросить Йена, — сообщает сестра старшему брату с отвращением в голосе. — Мэнди, блять! Не передавай ему то, что я говорю тебе! — протестует Милкович. — Не смей разбивать парню сердце, ей-Богу, Микки. Он так чертовски хорошо тебе подходит. И устраивает всю семью, поэтому ты не бросишь его. Он платит за съём, — Мэнди останавливает пылкую речь и вслушивается в слова Игги. — Игги говорит, что, если ты выкинешь его из дома, он тебя выкинет. Микки фыркает. — Меня-то? Пусть попробует. — Ставлю тебя на громкоговоритель. — Нет, не смей ставить меня… Но уже слишком поздно — все звуки кухни в динамике разом становится отчётливей. Почему я не единственный ребёнок в семье? — Дубина, какого хрена ты хочешь загомнячить хоть что-то хорошее? Мик чуть ли не стонет, услышав голос брата. — Отъебись, Игги, не твоё собачье дело. — Ещё как моё, — отвечает брат. — Йен оплачивает часть счетов, а это значит, что я могу дальше продолжать хуи пинать. — Игги, ты устроишься на работу по-любому: порвёт он с Йеном или нет. А с Йеном он не порвёт! — влезает Мэнди. — Не могли бы вы оба перестать решать всё за меня? Я здесь у руля. — Вот и зря, потому что ты сам не умеешь принимать адекватные решения, — говорит Игги. — Мик, ты самый счастливый человек на земле, когда находишься рядом с ним. Кажется, до тех пор, пока Йен не появился, я даже не видела, как ты улыбаешься. Какого чёрта ты хочешь внезапно обрубить все концы? — вопрошает Мэнди. Брюнет вздыхает, взвешивая: сказать правду или сочинить какую дичь, чтобы полегче отделаться. — Он трахается с другими, — наконец еле выдавливает парень. Оправдание звучит слабенько даже для его собственных ушей. Брат ржёт. — Ты сам сказал ему, что он может это делать. Не пытайся провести меня, именно я направил тебя на путь истинный, когда это произошло. Не вини его, если сам чмо, которое не может сказать "нет". — Вы получаете сраное удовольствие, всячески обзывая меня? — интересуется Мик, даже не надеясь на извинения. — Да потому что так и есть, Господи Боже. Я понимаю, что ты неравнодушен к нему и это по какой-то невъебической причине тебя пугает, но винить его серьёзно не за что. На что из этого он подписывался, а? — ровным голосом произносит сестра. — Ты привёл его. Ты вышел из шкафа, ты начал встречаться с ним. Он спит в твоей кровати, потому что ты этого хочешь. И в самом начале ты кого-то трахнул, а не он. — Откуда… — Ой, не думай, что Йен не рассказал мне, ты не единственный человек на земле, с которым он разговаривает, — выплёвывает Мэнди. Но потом её голос смягчается: — Слушай, Мик, я не говорю, что он не чувствует того же по отношению к тебе. Я не прошу тебя отступиться и всё такое. Я говорю, что ты так много для него сделал вещей, о которых он никогда тебя не просил. Только потому что он тебе нравится. Он делает тебя счастливым, вот почему ты так поступаешь. И это о чём-то говорит. Но если ты в кои-то веки не сделаешь чего-нибудь для себя, не отрастишь яйца и не признаешься ему во всём, он уйдёт, а ты будешь жалеть. — Бля, — выдыхает Милкович, понимая, что собирается говорить начистоту. — Ладно. Хорошо, к чёрту, открытые отношения не единственная причина, по которой я завязываю с этим. На линии воцаряется удивлённая тишина. — А что ещё тогда? — в конце концов спрашивает Мэнди. — Ну… в какой-то момент он уедет обратно в Чикаго. Я не хочу… прощаться с ним, — медленно, зудя от нервов произносит брюнет. В горле становится ком, правда больно обжигает, умоляя забрать слова обратно. — Микки… — начинает сестра после короткой паузы. В её голосе сочувствие, будто она понимает, но всё равно не планирует соглашаться. Игги тут же перебивает её: — Это найтупейшая вещь, которая вылетала из твоего рта. — Эй, засунь свой язык в жопу, я здесь пытаюсь быть честным. — Ничего кроме сопливых рыданий я тут не слышу. Ты слышал когда-нибудь о курортных романах? Это не повод включать девчонку. — Я не включаю девчонку! — громко возражает Микки. Он счастлив, что Лео с семьёй вроде бы как ушли по делам задолго до его подъёма, потому что с течением разговора его голос всё повышается и повышается. — Я просто стараюсь к себе прислушиваться. — Ни черта подобного. Ты запал и теперь боишься, что он оставит тебя с разбитым сердцем и в соплях, когда уйдёт. Вылитая бесхарактерная истеричка. — Ой, да как тебе угодно, козёл. Мне не нужно твоё одобрение, — бубнит Мик, садясь на диване и протирая глаза. Он стонет, когда боксеры неприятно обтягивают кожу из-за вчерашней воды с хлоркой, и из-за этого раздражителя накрывает волной воспоминаний. Смех Йена, когда они брызгались друг в друга. Вкус его губ. Тёплое чувство в груди Милковича, так часто ассоциирующееся с ним в последнее время. Бля. — Если ты бросишь его, я всё равно останусь с ним друзьями, — объявляет Мэнди. — Я тоже, — поддакивает Игги. — С ним даже курить весело. Он вечно подкидывает какие-то ебанутые идеи. Это прикольно. — Ты никак не передохнёшь от его вечного присутствия. И я разрешу ему спать в моей кровати. — Если вы оба так без ума от него, почему бы вам не начать трахаться с ним? — отбивается Милкович. — Тебе что, двенадцать лет? — стонет сестра. — Ты бы безжалостно расчленил нас, допусти мы хоть мысль о подобном. И прекрасно знаешь об этом сам, — говорит Игги. — О чём базарите? — слышится отдалённый голос Колина. — Это Микки на проводе? — Не говорите, блять… — Микки хочет бортануть Йена, потому что слишком боится в конце остаться с осколками вместо сердца, — вводит в курс дела Мэнди, и шум протеста Колина сливается со скрипом стула о кафель. — Чё за нахуй? Даже не думай бросать стриптизёра, Мик, он снабжает нас половиной дохода. Я уже начал было подумывать о микроволновке на лишние деньги. И плюс, если он уйдёт, кто будет покрывать долю нахлебника Игги? — А я о чём! — отвечает тот, хрипло смеясь. — Никто не будет, потому что Йен не уйдёт, а Игги найдёт работу, — объясняет младшая Милкович, перекрывая смех братьев. — С чего бы тебе отказываться от парня, который выглядит так горячо, как Йен? — ржёт Колин. — Учитывая то, как выгдядишь ты сам? Если бы я встречался с такой же горячей цыпой, я бы сидел на ней, пока не оттянули. — Ну всё, я кладу трубку, — срывается Мик, чаша терпения переполняется и выливается через края. — Спасибо за хуйню, лохи. Парень заканчивает звонок настолько разъярённо, насколько это можно сделать на айфоне (жалкое зрелище, которое всерьёз заставляет его заскучать по старой раскладушке), и со стоном откидывается назад на диван. Он отказывается поддаваться мыслям о том, что семья может быть права, и вместо этого цепляется за всевозможные оправдания своего решения. Жизнь была куда легче без Йена. А ещё жизнь была намного скучнее. Попрощаться сейчас будет проще, чем прощаться потом. Но Йен всё равно останется здесь, в этом же городе какое-то время. Так близко и так далеко. Я только что всем объявил, что я гей, могу двигаться дальше. Мне неинтересен никто, кроме него. Милкович призывает себя отыскать хоть какой-нибудь аргумент, которого не будет хотеться опровергнуть, но любая дальнейшая попытка поддержать своё собственное неуверенное решение превращается в череду нелепых ругательств. — Блять. Сука. На чёрно-белых часах в гостиной без пятнадцати девять, когда брюнет наконец начинает собираться на работу, до которой остаётся ещё час. План вроде бы как незамысловат: пять минут на то, чтобы добраться до дома, ещё пять — чтобы принять душ и пятьдесят минут — чтобы помучаться от панического безумия. Обычный четверг. По дороге домой он не может удержаться и прокручивает в голове каждый диалог с Йеном, пытаясь натолкнуть себя на мысль, куда тот мог пойти. Мозг с радостью подкидывает идею, что рыжий, должно быть, вообще ушёл навсегда. Брюнет быстро отметает её и фокусируется на звуках собственных шагов. Всегда такие мелкие. Крошечные. Несут вперёд, вперёд, вперёд, но никогда не приводят дальше обычного. Он торчит в одном и том же месте уже девятнадцать лет. Девятнадцать сраных лет. И в течение одного месяца Йен невольно подтолкнул его сделать и осознать вещи, о которых он и не мыслил. Он взял его за руку и постепенно привёл к крутым изменениям. Мысли на лету перемещаются к вчерашнему разговору. Ты бы поехал со мной? Блять, наверное, следовало бы. Но Милкович привык двигаться маленькими шажками. Этими крошечными, кропотливыми, но жизненно необходимыми шажками. Проживать от одного дня до другого, от одной платы за аренду до другой, от этой проблемы до той, никаких изменений в сюжете, никаких лишних движений в отложенном механизме. Наверное, вот почему он так быстро запал. Потому что Йен — новый источник света, новая жменя вселенной, которая так была ему нужна, а он даже не догадывался. Но сорваться с места и заглянуть в другой мир, чужой мир по своей прихоти? Ради навязчивой идеи? Далёкой надежды? Аззура комфортна своим постоянством. Но Микки интересно, когда Йен уйдёт, когда сложит свои пожитки и вернётся домой, каково это будет? Когда боль утихнет, а эхо прощаний останется позади. Всё будет как прежде? Останется ли вообще что-нибудь как прежде? Его кровать, например. Будет больше места для потягушек или простыни будут вечно холодными? Будут ли внезапные пробуждения на рассвете с отдалённой надеждой, что Йен сейчас окажется рядом, пытаясь улизнуть на свою пробежку, или Милкович будет просто дрыхнуть до обеда? Будет ли перерыв на обед долгожданным или ненавистным? Слишком много времени, чтобы думать, слишком много времени, чтобы сожалеть о том, что было, и о том, что могло быть. Вместе с неприятным чувством в животе зарождается осознание нарастающей безнадёжности. Он так проебался. Телефон жужжит в кармане, вспугивая рой мыслей в голове, и Микки достаёт его перед очередным пешеходным переходом. От: Мэнди 9:22 видела твоего мальчика на пересечении тридцать второй и пидорской Брюнет моргает, пялясь в экран, потом печатает смс и переходит улицу, даже не посмотрев по сторонам. что он делал? Проходит пара секунд — и ответ прилетает обратно. откуда я знаю я не следила за ним дебил ты недалёкий Милкович закатывает глаза, одновременно приближаясь к своему дому. отъебись Он засовывает телефон обратно в карман и втягивает носом воздух, поднимаясь по лестнице на крыльцо. Сейчас лучше всего просто не забывать дышать, подводит итог брюнет. Немного прибраться, отработать смену и посмотреть, вернётся ли Йен сам. Может, работа даже освежит голову и приведёт мысли в порядок. Может, вот тогда уж у него появится идея о том, что же делать.

———————

7 февраля, 2016 Люди так быстро приходят и уходят. Это слишком явная смена обстановки по сравнению с домом. Там всё оставалось тем же. Никто не уезжал, никто не заселялся. Но сейчас все, кого я встречаю, испаряются через день. Это даже удобно. Сделать первое и единственное впечатление, а затем медленно отдаляться, пока не накроет первый шторм. Не уверен, что смогу наслаждаться нормальной жизнью снова, если когда-нибудь вернусь домой. Не то чтобы мне и эта жизнь нравилась. Просто к тому времени, как я приеду в Чикаго, по моим расчётам, я уже полностью забуду, как заводить длительные дружеские отношения. А когда я вообще знал, как это делается? Не думаю, что хоть кто-нибудь в точности умеет это делать. Это я всё к чему. Тот мужик и правда опять пришёл, и уже с предложением о работе. Он руководит передвижной труппой, развлекающей взрослых, и один из их танцоров уволился, поэтому он просит меня занять его место. Я согласился даже не думая. У меня будет тёплое местечко, еда. Может, даже постоянные клиенты. В противовес постоянно меняющемуся потоку людей, который я созерцаю каждый день. И в добавок мне будут платить за то, что мне нравится делать. Блять, да я бы даже согласился, предложи он мне копать могилы, если это на время избавило бы меня от надрачивания индианских хуёв. Мой новый босс неплохой парень. Может, немного скользкий, но зато относится с уважением и не жалеет зарплаты. Он даже не делал мне грязных предложений. И мне не приходилось трахаться с ним не под каким предлогом. Надо бы запомнить этот день. Сегодня утром следует уже готовиться к отъезду. Я взволнован. Кто знает, возможно, всё окажется хуже, чем представляется сейчас, но я хотя бы буду ещё дальше от Чикаго. Это ещё один шаг вперёд, подальше от этого гиблого места, в котором мне приходилось жить. Возможно, когда у меня случится следующий приступ, я буду там, откуда меня не вышвырнут, когда я покажу свою уязвимую сторону. Может, этого приступа не случится вообще, раз уж я буду заниматься тем, что мне нравится. Может, тогда просто из-за давления армии моё состояние достигло критической отметки. В любом случае, всё вроде бы как идёт к лучшему, по крайней мере, настолько, насколько это возможно для такого, как я.

———————

День проходит в беготне из-за неустанно прибывающего потока посетителей, и настроение Микки отнюдь не улучшается, когда подходит время обеда, а на горизонте не единого известия о Йене. Не то чтобы он удивлён. Скорей расстроен. Милкович опирается на деревянные перила набережной с сигаретой меж пальцев, стеклянными глазами оглядывая пейзаж, и понимает, что ровно так всё и начиналось в тот день, когда он встретил Йена, — в конце мая. Он съёживается, когда зелёный прилив неспокойной воды, волнующейся под ним, только приводит к воспоминаниям о нефритовом калейдоскопе глаз. Я безнадёжен. Брюнет затягивается, но дым не приносит желаемого облегчения. — Заплачу, если расскажешь, о чём думаешь, — раздаётся рядом чистый женский голос с акцентом. Микки закатывает глаза, продолжая пыхтеть сигаретой. — Нахуй надо, — произносит он, выпуская дым и не глядя в её сторону. — Я-то не грубила, — мурлычет девушка. — Ты где-то витаешь. — Ты спрашиваешь меня, о чём я думаю, — отвечает Мик, оборачиваясь к незнакомке. Она худая, с оливковой кожей, кудрявыми чёрными волосами и далеко посаженными глазами. Одета в дорогое хуй-проссы-как-называется нечто, заправленное в заоблачно дорогую такую же невыговариваемую хуетень, и улыбается так, что брюнету хочется кричать на весь свой внутренний мир. Он узнаёт это выражение лица. И у него совсем нет времени на подобное. — Но ты зря теряешь время, принцесса. Девушка надувает губки — продуманный ход, который заставил бы кого-нибудь другого дать слабину. Милкович некоторое время непробиваемо смотрит на неё, а затем смеётся, оборачиваясь на океан и поднося сигарету к губам, и в эту секунду девушка перехватывает его манёвр, выхватывая из пальцев никотиновую палочку. — Не… Блять, хорош, они дорогие нынче, — протестует Мик, но она просто кривляется и затягивается. Брюнет раздражённо вздыхает. — Какого хуя ты там хочешь от меня, просвети? — не выдерживает он, когда она аристократично выпускает дым в обратную сторону от него сторону и передаёт сигарету обратно. — Узнать тебя получше, — отвечает она, пожимая плечиком, и опирается на перила на манер парня. — Чтобы ты смог узнать меня. Микки хмыкает. — Милая, у меня парень есть, — информирует он её, посылая вслед саркастичную улыбку и упиваясь расширяющимися глазами напротив. Возможно, ему приносит слишком большое удовольствие вставлять свою фирменную "я гейский гей" карточку при каждом удобном случае. В большинстве своём потому, что это сразу же вызывает у всех необъятный шок. — Но мой брат, Игги, только что откинулся из тюрьмы, — продолжает Милкович с наигранной небезразличностью. — Уверен, ему до зуда в ладошках захочется узнать тебя получше. Могу позвонить ему, он быстренько прибежит сюда. В тюрьме женщинами не балуют. Девушка открывает рот в попытке произнести что-то связное, одновременно отступая на шаг. — Ты ге… — Да, — жёстко обрубает её брюнет, не выпуская сигарету изо рта. — Стопроцентный. Большой любитель членов. Понимаешь? Девушка фыркает и разворачивается без единого слова, в ускоренном ритме съёбываясь подальше, будто её только что обозвали жирной шлюхой. Милкович обращает своё лицо обратно к океану, выдыхает струйку дыма и против воли улыбается. Он вспомнинает себя пару месяцев назад. Тот Микки принял бы её предложение, хоть и с вялым энтузиазмом, расстроенный и сбитый с толку, задаваясь вопросом, почему ему не так уж и сильно хочется зажечь с красоткой. Покорно размышляя, а не сломалось ли чего в нём, что же может быть с ним не так, если лучше уж помереть, чем начать мутить с девчонкой. Спрашивая себя ещё и ещё, не выёбывается ли он, раз женский пол всегда испытывает к нему влечение, а он в ответ просто-напросто не может найти в себе то желание, о котором так охотно разговаривают братья. Сейчас всё сходится. Улыбка Микки расползается шире, и он спешит заткнуть сигаретой этот неожиданный прилив веселья. Пусть с Йеном сейчас полный пиздец, зато во всём остальном наведён порядок. Микки думает, что даже если Галлагер уйдёт, жить с новым опытом станет чуточку легче. Внезапно рядом чувствуется какое-то движение, и парень понимает, что не один. Опять. — Ёбаная срань, я же сказал тебе, я не… — поворачивается он вправо, ожидая увидеть ту самую девушку снова, но натыкается на самый что ни на есть живой предмет своих внутренних терзаний. Йен слабо улыбается. — Привет. Микки не сводит с него глаз, парализованный внезапным приступом нервозности, с которым, как он думал, давно уже покончено. Он поворачивается обратно к горизонту, докуривает сигарету за ещё один неглубокий затяг. На секунду задумывается, когда никотин успел стать опять в сладость. — Привет. — У тебя перерыв? — спрашивает Йен, рядом опираясь на ограду и высматривая людей, шныряющих по пляжу. — Пять минут осталось, — отвечает Милкович, тушит сигарету о дерево барьера и выкидывает её подальше. Он тоже опирается и борется с пробирающей дрожью, когда поднимающийся ветер начинает дуть с востока. Потом сопит, прищуриваясь из-за солнца, выплывающего из-за облака. — Где ты пропадал? — интересуется. — Ходил на пробежку, — просто отвечает рыжий, дёргая плечом. — Это приводит мысли в порядок и всё такое. — Ты нашёл лучшее место для созерцания рассвета? — Не. Я уже подумываю, что в этом дерьмовом городишке таких вообще нет. Встающее из-за океана солнце со всех сторон выглядит одинаково, — говорит Йен. Милкович жуёт губу, ощущая, как горит от волнения кожа. — Ты остаёшься? — тихо спрашивает он, помолчав. — Микки, — твёрдо произносит Галлагер. Взгляд брюнета перебегает на парня рядом с собой, и на мгновение их глаза встречаются. — Сейчас тебе нужно быть максимально честным со мной. — М-м, — это не похоже ни на согласие, ни на отказ, но эта просьба мгновенно чем-то откликается в груди Милковича. — Что ты от меня хочешь? Чтобы я перестал встречаться с другими людьми? Йен спрашивает это таким бесцветным тоном, почти обыденно, но нотка натянутости намекает на то, что это важно, поэтому Микки понимает, что вилять ни к чему. — Да. Именно, — он отказывается поднимать глаза от пляжа, расстилающегося внизу, но в груди что-то уже отлегло, когда не дающие покоя слова наконец вылетают в мир. — Но не мне решать, так? Йен тихо хмыкает и запрокидывает вверх голову. Милкович следит за его движениями, и намёк на улыбку проскальзывает на его лице. — Что? — спрашивает он, легонько толкая рыжего в руку. Йен улыбается в голубое небо, а потом опускает глаза на пляж. — Ты настолько отличаешься от парня, с которым я встречался. В смысле… — делает паузу рыжий, скрывает улыбку, опуская голову, и затем застенчиво глядит на парня рядом с собой. — В хорошем смысле. — Правда? — Да, — подтверждает Галлагер, упираясь локтём в ровную поверхность перил и кладя на ладонь подбородок. Повисает комфортная тишина, звуки океана наполняют её, и этого более, чем достаточно. — Можно спросить тебя кое о чём? — мягко вопрошает Йен. — Смотря что, — беспечно отвечает брюнет, Йен фыркает. — Что такое? — более серьёзно спрашивает Микки. — Почему… — прерывается Галлагер на полуслове и сглатывает, не отрывая глаз от толпы на пляже. — Почему ты потрахался с тем чуваком, если не хотел этих свободных отношений? Это вводит Микки в ступор, и он просто моргает, заставляя вернуться к вопросу, которым он задавался неделями. — Блять, мужик, я без понятия, — наконец признаётся парень. — Я ревнивый и вспыльчивый дурак, этим всё сказано. Бармен сказал что-то, когда вы зашли в приватную комнату. Не знаю, это было так глупо. Я просто взбесился. — Почему ты не пытался со мной поговорить об этом после? — Да потому что, — начинает Милкович, — я первым закрутил с парнем, так? Нельзя же после такого требовать, чтобы ты сосал мой и только мой член. Это нечестно. Йен шумно выдыхает, а брюнет переминается с ноги на ногу. Он понятия не имеет, сколько ему осталось до конца перерыва. Это не столь важно. — Ну, если быть честным, — произносит Галлагер, — я сказал это только чтобы тебя позлить, потому что сам вышел из себя. Это было дерьмово с моей стороны. Я тоже не хочу спать с другими. — Ёбана, — выдыхает Мик. Он борется с желанием закурить ещё одну сигарету. — А мы оба с говнецом. Йен пожимает плечами. — Теперь уже лучше. По крайней мере, мы признаём, что мы такие. Милкович понимает, что это было что-то типа обмена извинениями. Волнение, которое он даже не замечал до этого, постепенно сходит на нет, и он немножко ближе придвигается к парню. Он понятия не имеет, о чём думал, разговаривая о возможности порвать с Йеном, особенно когда рыжий здесь, тёплый и такой родной, стоит рядом. Брюнет смотрит на океан, волнующийся в такт его дыханию, и лучи солнца так приятно греют кожу. — Вообще… — говорит Галлагер, сжимая перила чуть крепче. — Я подумываю о том, чтобы уйти из клуба. Микки с удивлением поворачивается к нему. — Серьёзно? Почему? — Из-за этого мы только и делаем, что ссоримся, — объясняет парень. Он выдыхает через нос, хмурясь. — И я по горло сыт работёнкой вроде этой. Наши с тобой отношения заставили меня пересмотреть парочку вещей. — Да? Ух ты ж блять. Мик достаёт ещё одну сигарету, выбивает из зажигалки огонь одним щелчком. Он передаёт сигарету Йену после затяжки и думает, то ли та прошлая сигарета была неудачной, то ли этот шум в висках вызван чем-то посущественней, чем никотин. — Думаю, я годен на что-то большее, чем секс за деньги, — выговаривает Йен с сигаретой между губ. — Может, я даже начну заниматься чем-нибудь полезным. А не буду ждать, пока моё тело сморщится к старости и я перестану быть горячим. Микки очень сомневается, что такое когда-нибудь произойдёт. Наверное, ему следует сейчас плясать от радости, но его мучает ещё один вопрос. — Ты же не только для меня это делаешь? Ты правда хочешь уволиться? Йен улыбается и слегка толкает его в локоть. — Да, я делаю это для тебя. Но и для себя тоже, мне так хочется. Для… для нас, да, — парни обмениваются взглядом, отчего Милковичу приходится скрывать румянец. — В таком случае… — произносит он, незаметно вытирая слезинку с глаз и прочищая горло. — Я скорее всего смогу устроить тебя на работу в "Лео'с". Если у тебя нет пунктика "не трахать босса". Йен закатывает глаза. — Не обольщайся. Босс там только Лео. Микки ржёт. — Эй, отвали, понял? Я управляющий этой дырой. Лео просто торчит на кухне, проклинает и орёт на всех. — Так точно, босс. Спустя секунду они смеются уже вместе, но зычный голос сзади заставляет обоих повернуться. — Твой перерыв закончился пять минут назад, мелкий кусок дерьма! — Голос из ада, — бубнит брюнет, пробегаясь пальцами по волосам, и Йен снова смеётся. — Я ещё поговорю с ним об этом. Он романтик, точно примет тебя. — Спасибо, Мик, — искренне произносит Галлагер сквозь широкую улыбку. Микки цепляет свой бейдж обратно и суетится, тщетно избегая взгляда рыжего. — Ну так что, между нами всё хорошо? — робко мямлит он. Йен подаётся вперёд и легко целует его в щёку. Когда он отстраняется, Милкович всячески проклинает пиццерию с её начальством, призывающим сейчас же приступить к обязанностям вместо того, чтобы плавиться из-за тепла, разливающееся по телу. — Да, — заверяет Галлагер. — Всё хорошо. Увидимся дома, — бросает он напоследок с лучезарной улыбкой, прежде чем разворачивается и начинает отдаляться. Брюнет завороженно смотрит ему вслед, пылая от пяток до ушей, пока парень не растворяется в толпе. — Микки, я прикончу тебя на том самом месте, где стоишь, если ты не вернёшься назад в мой ресторан в ближайшие тридцать секунд! — снова орёт Лео, привлекая недовольные взгляды туристов и выводя Милковича из ступора. Мужчина смотрит по сторонам, прожигая взглядом каждого, кто посмел закатить глаза. — Что? Вы же хотели всеми порами прочувствовать дух побережья Нью-Джерси? Вот он вам, отродье ханжи, — он разворачивается и исчезает в пиццерии, не переставая качать головой, и Микки блаженно щурится, заново прокручивая поцелуй рыжего на своей коже. Может, думает он. Может, в кои-то веки всё будет относительно хорошо.