The Art Of Maintaining Moral Ambiguity

— Сегодня, — выдыхает Йен неделю спустя, падая на кровать и абсолютно не задумываясь о том, что сейчас глубокая ночь, — официально был мой последний рабочий день. Больше я не числюсь в рядах шлюх. Микки улыбается, тянется к нему, и Йен льнёт ближе. — Когда это ты был шлюхой? — сонно отвечает брюнет на это, максимально придвигаясь к парню, смыкая пальцы на его спине и мягко целуя в губы. — Совсем чуть-чуть — был, — спорит Галлагер, просовывая руку под бок Милковича. — Мы просто выживаем, — невнятно произносит тот. — Ты и я. Какая это проституция? — Выживаем, — повторяет Йен. — Тогда ладно. Брюнет одобрительно мычит в ответ, устраиваясь на груди рыжего. — Ну и как настроение, суперзвезда? Готов месить тесто? — Поживём — увидим, — хмыкает Йен. — А старые пидоры всё так же будут лапать меня за задницу, ожидая в ответ милую улыбку? Мик лыбится в конопатую ключицу. — Если хотят остаться без руки — пусть попробуют. Они оба смеются в темноту, приглушённо и с облегчением, и Милкович всячески гонит от себя мысль, что так любовь и должна выглядеть. По другому и быть не может. И вот он здесь, со всем тем, чего не было у его матери, чего, как он думал, никогда не будет у него. Каждое нежное слово, чуткость друг к другу, теплота — всё, о чём мечтает каждый романтик. Конечно, это всего лишь иллюзия, скрывающая под собой неукоснительный, надвигающийся страшный суд. Но нахуй иллюзию, нахуй туманное будущее, нахуй Армагеддон, потому что Микки знает: то, что он чувствует здесь и сейчас, реально. Всё по-настоящему. Пульс, барабанящий в ушах, кровь, льющаяся по венам, кожа под пальцами Йена — всё это чёртово доказательство этого. Ты не можешь чувствовать себя таким живым и бодрым, когда что-то нереально. Такое просто невозможно. Брюнету хочется сказать что-нибудь, чтобы удостовериться, что эта идеальная, обволакивающая атмосфера комнаты не только в его голове, потому что всё до сих пор кажется таким неустойчивым: он ведь никогда ничего не делал, чтобы привалило такое счастье. Микки хочет спросить об этом, поговорить на эту тему снова. Хочет довести Йена до белого каления, быть разъярённым — что-нибудь, что бы было более отрезвляющим, чем эти их спокойные рациональные беседы. Потому что Галлагер должен злиться. А исходя из опыта Милковича, когда ты зол, ты срываешься. Может, он просто должен принять тот факт, что всё наладилось в кратчайшие сроки. Но он не может отделаться от мысли, что что-то не так, что-то всё так же осталось недосказанным или неувиденным. Будто знак, маячащий впереди, который всё никак не удаётся разглядеть. Шифр, который невозможно прочесть. Но опять же, может быть, всё будет хорошо. Брюнет не произносит больше ни слова, просто пытается считать каждый вдох-выдох рыжего, созвучный с ударами своего сердца.

———————

20 февраля, 2016 Давненько я не писал! Завертелся как белка в колесе. У меня такое ощущение, будто я нашёл новую семью. Всё так странно, словно я попал в другое измерение, где движется абсолютно всё. Словно я нахожусь в каком-то кино про цирк уродов или Бурлеск. Я танцую и этим неплохо так зарабатываю. Меня здесь кормят, я нашёл новых друзей. Никогда не думал, что буду артистом, мать его! Но самое офигенное это то, что не надо трахаться за деньги. Мои коллеги (семейка Аддамс, как называет нас директор) — все разношёрстные и преинтереснейшие. И у всех в запасе есть занимательная история. Иногда я настолько заслушиваюсь их прошлым, что забываю о своём, когда очередь рассказывать доходит до меня. Я перечитал мои старые записи, когда выдалась свободная минутка. Не могу поверить, что я просто взял и присоединился к циркачам, учитывая все обстоятельства. Моё сценическое имя — Joli Garçon, что ещё нормально по сравнению со Смазливым Мальчиком, которое ко мне привязалось ещё в армии. Эту хотя бы многие не понимают. Удивительно, как точно моя жизнь идёт по кругу. Я серьёзно не вникаю, при чём здесь французский, если наш босс, господин Кенни, совершенно точно ирландского или шотландского происхождения, с такой же бледностью кожи, как и у меня. Это всё предстаёт в каком-то манерном и наигранном виде, но потом я вспоминаю, что мой сосед по палатке может сосать свой собственный член, и успокаиваюсь. Если для того, чтобы повысить планку шоу, нужно немного французского, я даже жаловаться не буду. Это забавно. Недавно я гадал, вернусь ли домой. Эта мысль постоянно посещала меня. Когда я был в армии, я планировал вернуться к семье после того, как отслужу. Когда меня выставили, я был почти уверен, что вот-вот сдамся и немедленно поеду в Иллинойс. Я просто откладывал это на потом, приговаривая, что время ещё не пришло. А когда придёт это время? Я понятия не имею, что там дома происходит. Ощущение такое, будто это всё меня не касается. Будто нет ничего важней, чем здесь и сейчас. Нет ничего реальней, чем я. А может, даже я нереален. Может, весь мир крутится вокруг одного-единственного человека, и этот человек не я. Земля такая огромная. Где мой дом? В Чикаго? Я не знаю. Если бы у меня был дом, логично же, что я не был бы бездомным. Мы готовимся к отъезду из Индианы послезавтра, поедем куда-то на восток. Надеюсь, мы доберёмся до побережья. Я никогда не видел океан.

———————

Всё будет хорошо. Микки прокручивает эти слова в голове, как мантру, всю следующую неделю, когда Йен начинает работу в "Лео'с" и они вместе начинают своё путешествие в нормальные отношения. Всё кажется степенным. Устойчивым. Они не ссорятся, постоянно вместе, но что-то из всего этого напрягает. Отталкивает контрастом. Будто грядут изменения, будто дрожь в руках Милковича, когда Йен целует его, сейчас уже значит куда больше. Словно их тела знают что-то, чего разум не знает, улавливают непостижимые колебания энергии, которые прямым текстом кричат о конце света. Всё бурлит под спокойной поверхностью. Это бред. В основном потому, что Микки ничего не может сделать. Половину времени он уверен, что всё бесполезно: деньги не стоят того, чтобы их зарабатывали, жизнь не стоит страданий, Йен не стоит этой ужасной постоянной неизведанности. Если только не наоборот. И эта часть проёбана уже с самого начала. И брюнет это знает. Наступает второе воскресенье июля, когда Йен перестаёт ходить в церковь. Микки спрашивает почему. — Нашёл занятие получше, — просто отвечает рыжий. Милковичу такой ответ кажется слишком расплывчатым, но он верит. В конце концов, с ним произошло то же самое.

———————

28 февраля, 2016 Сегодня мы пересекли границу Огайо. Два дня назад полиция шмонала нашу труппу, но Кенни оказался хитрее, чем я думал. Они пропустили нас, будто мы обычные жонглёры, выступающие для детей, а не шоу для сексуальных извращенцев. Я не вникаю в легальную суть всего этого, но я, в конце концов, несовершеннолетний без паспорта, поэтому я больше, чем обрадовался, когда мы так легко отделались. Моя жизнь такая странная, насыщенная и сюрреальная. Мои коллеги-актёры в основном безнадёжные торчки, и я иногда с трудом противостою искушению попробовать что-нибудь из этой дряни. Но каждый раз говорю себе нет. Не знаю, почему мне всё ещё не наплевать. Может, я всё ещё лелею мысль, что, когда приеду обратно домой, я смогу вернуться в школу, начать заниматься спортом. Нельзя одновременно быть и спортсменом, и наркошей. Достаточно того, что я курю. Я скучаю по спорту! Серьёзно скучаю. Я был чертовски хорош в баскете. Вообще, я скучаю по многим вещам. По семье. По церкви. Рутине. В нашей труппе есть священник по типу такого, какой был в армии. Каждое воскресенье он проводит службу. Удивительно, но большинство из нас ходит. Я осознал, что по-настоящему прислушиваюсь к учению, потому что оно так отличается от всех церковных, на которых я присутствовал раньше. Здесь нету скучных пений или монотонных молитв проповедника. Службы неизменно проводятся на свежем воздухе, даже когда мы задерживаемся в одном месте не больше дня. Священник рассказывает об единстве и нераздельности Бога, а также о наших представлениях о Нём. Некоторые из нас представляют Его в виде воздуха, говорит он, и это нормально. Другие — в виде человека, божественного тела или голоса в небе. Этот мужчина проповедует поэтично — так, что религия приобретает смысл. Не религия даже, потому что это всё неорганизованно и едва выглядит как система верования. Это принятие.

———————

Между парнями всё постепенно утихомиривается. Их сосуществование с каждым днём становится всё привычней. Микки замечает, что Йен уходит в писательство. Кажется, что он пишет каждую свободную от работы минуту. Стоит середина июля, когда Милковичу становится интересно. — Что ты там строчишь? — спрашивает он, когда они сидят на полу комнаты у подножия кровати. Микки пытается читать журнал, а Йен занимается бумагомаранием. — Всё, что приходит в голову, — отстранённо отвечает Галлагер, отрывая карандаш от страницы, чтобы закинуть назад прядь волос со лба. — Ты пишешь истории или что-то ещё? — притворяясь поглощённым чтением журнала, вопрошает Мик. Йен поднимает уголки губ, но не отвечает. Милкович переводит на него взгляд, толкая в бок, и улыбка парня становится шире. — Поэзию? Заклинания, что ли? — Я пишу, что пишу, ладно? — холодно откликается рыжий, всё ещё не отрывая глаз от блокнота. — Это не просто дневник, верно? — не отстаёт брюнет вопреки нежеланию другого парня идти на разговор. — Жизнь в этом месте слишком скучна, чтобы её записывать. — Что ты хочешь, чтобы я сказал? Что я пишу о тебе? — ухмыляется Галлагер в дневник. — О, пожалуйста, избавь, — махает на него Милкович руками. — Я должен сравнивать тебя, — начинает Йен театральным тоном, бросая карандаш и драматично простирая руку перед собой, — с облачным днём? — Заткнись уже. — Хотя ты ещё более… штормящий и темпераментный. — Йен, надеру задницу, ей-Богу. Галлагер гримасничает. — Ты всегда говоришь это, но никогда не дела… — он обрывается на полуслове, начиная хохотать, когда Милкович ощутимо тыкает его в бок. И Мик совсем не возражает, когда его тянут вслед за собой на пол. Смотря на парня под собою сверху вниз, брюнет пытается скрыть ухмылку. — Почему я должен мириться с тобой? В ответ Йен улыбается и кладёт ладонь на затылок парня, мягко наклоняя его голову и встречая его губы своими в нежном напоминании. Мик улыбается в поцелуй, смакуя вкус губ рыжего. А, точно. Его сознание уплывает, когда он понимает, чего хочет. Здесь и сейчас, пока атмосфера такая лёгкая и непринуждённая. И нет ни бурлящей злости, ни разочарования или другой обуряющей эмоции. — Эй, — произносит Милкович, убирая волосы с глаз. — Слышишь это? Брови Йена в замешательстве сходятся на переносице. — Нет. Милкович ухмыляется, томно целуя парня. — Именно. Дом пуст. — Игги ушёл? — Ага. На поиски работы. — Поверить не могу. Микки смеётся и наклоняет голову, чтобы снова соединить их губы, одновременно раздвигая ноги Йена. Пальцы рыжего запутываются в тёмных волосах, другую руку парень кладёт на чужое бедро. Лишь спустя несколько блаженных минут брюнет настойчиво тянет края майки Галлагера. Йен отстраняется, хитро улыбаясь. — Микки Милкович, вы хотите украсть моё целомудрие? — Ты хочешь, чтобы я прекратил? —интересуется брюнет с поднятыми бровями, спускаясь ниже и целуя чужую ключицу. — Лучше вернуться к писулькам? — спрашивает он, не отрываясь от шеи Йена, а затем вопросительно поднимает голову. Милкович смеётся, когда Галлагер подаётся вперёд, пылко сталкивая их губы вместе, утягивая их обоих назад, а Мик проводит языком по нижней губе парня. — Там… кровать, — мямлит Йен в перерывах между поцелуями. — А ты глазастый, — с ухмылкой произносит брюнет, нежно прикусывая бьющуюся на шее парня жилку. Галлагер оттягивает его волосы, что болезненно откликается в паху Милковича. — Ну так двигайся, блять, — приказывает рыжий, будто Мик должен был и без этого догадаться. Йен выпускает его волосы, и Микки чуть ли не бросается ползком к кровати, но всё же встаёт на ноги, чтобы не выглядеть так отчаянно. Что на самом деле так. Но не в этом суть. Йен встаёт следом и снимает с себя майку, в то время как брюнет садится на край кровати, тоже стягивая с себя одежду как раз к тому моменту, когда рыжий усаживается между его ног и легко соединяет их губы, будто поцелуй и не прерывался. И вот опять появляется это медленно расплывающееся тепло, которое и не уходило и — Микки готов молиться на это — никогда не уйдёт, потому что он никогда не чувствовал подобного раньше и вряд ли почувствует снова, если Йен решит уйти. Поцелуй углубляется, и Милкович обвивает ногами талию парня, резко выдыхая, когда чужое тело начинает тереться о его горящий член. Йену удаётся расстегнуть джинсы их обоих, что вряд ли бы когда удалось брюнету в подобной ситуации, и они отстраняются лишь на секунду, чтобы избавиться от одежды, после чего снова сливаются в единое целое. Парни возвращаются в прежние положения, и ненужный кусок ткани боксеров ощущается как какой-то новый уровень пытки. — Хочешь, чтобы я трахнул тебя? — выдыхает рыжий, пальцем проводя по талии Микки. Тот извивается, притягивая Галлагера ближе и собственнически хватая его за волосы в попытке хоть как-то взять контроль над ситуацией и вернуть фокус вертящейся перед глазами картинке. — Блять, да. Йен бросает взгляд отнюдь не святоши, и Милкович уверен, что мысли, возникшие у него в голове от этого взгляда, только что приговорили его к дальнему кругу ада. Йен тянется к прикроватной тумбочке, вытаскивает смазку и презервативы из ящичка и бросает их на кровать рядом, снова набрасываясь с ожесточённым поцелуем. Парни высвобождаются от боксеров (наконец-то, ебись оно конём), и Йен оставляет на груди Микки поцелуй, широко открывая рот, и лишь свежий ветерок помогает остудить жар, обжигающий кожу после его поцелуев. Йен в полной мере наслаждается этой неспешной прогулкой по коже парня, в конце концов останавливаясь на косточке бедра Милковича, и тянется за тюбиком, щедро выдавливая смазку на пальцы, а затем легонько нажимает большим пальцем на колечко брюнета, в то же время зацеловывая кожу на его бедре. — Всё хорошо? — негромко спрашивает Галлагер, и Микки не может сдержать сдавленного смешка. — Ты — блять! — серьёзно спрашиваешь меня об этом сейчас? Да, всё пучком, — тот медленно насаживается на чужой палец, безмолвно умоляя Галлагера не миндальничать, и прерывисто выдыхает, когда рыжий подчиняется, одновременно опуская голову, чтобы губами обернуть головку члена брюнета. Галлагер даёт Мику пару секунд на то, чтобы прийти в себя, и добавляет второй палец, нежно разрабатывая Милковича, а затем смыкает рот на эрекции парня и не медля двигает головой вниз. Это слишком, просто чертовски немилосердно, до боли невыносимо, когда Йен сглатывает вокруг члена и одновременно пальцами находит простату. — Блять! — выкрикивает брюнет, сжимая пальцами простыни обеими руками. — Не… я с… Галлагер вроде бы как расшифровывает послание, выпуская член изо рта, от чего наоборот становится ещё мучительней. Йен добавляет третий палец, и Микки хнычет, воспламеняясь каждым миллиметром кожи. — Так, ладно, просто… — задыхается он, потому что кислород будто выкачали из комнаты, но рыжий уже вынимает пальцы и тянется за презервативом. Он раскатывает его и тянется за ещё одним поцелуем, в этот раз медленнее, словно в каком-то обещании, которое Милковичу требуется распознать, но этого не происходит, просто, нахуй, не происходит, потому что всё, о чём парень может думать, это о том, что сейчас будет. Ничего не должно помешать этому. Блять, это взаправду. Когда Йен входит, боль пронизывает тело, но не так сильно, как брюнет ожидал. Галлагер притупляет неприятное чувство, кусая нижнюю губу Милковича медленно, чувственно, мучительно оттягивая её до тех пор, пока наконец не вставляет по самые яйца. Все беспокойства брюнета о том, что он станет на точку невозврата, когда этот момент всё-таки настанет, что он никогда после этого не сможет отпустить, что вот он — конец концов, — всё это обрушивается в полную силу, когда дыхание парней смешивается, взгляды встречаются, а Йен ждёт безмолвного подтверждения, что всё нормально, и чары рушатся прямо в тот момент, когда Микки наклоняет голову парня, втягивая в поцелуй. — Сука, — на одном дыхании выговаривает Милкович в губы рыжего. — Я в порядке. Сперва Галлагер движется медленно, постепенно набирая ритм. Губы парней не разъединяются до тех пор, пока дыхание не становится жизненно необходимым сию же секунду. — Быстрее, Галлагер, — требует Мик, оборачивая ноги вокруг талии парня. Новый угол, когда Йен начинает вбиваться более настойчиво, выбивает весь воздух из лёгких, и разряд электрического тока пробивает позвоночник. — Чёрт, — выдыхает брюнет. — Чёрт, Йен. Блять. Это всё. Это блядское всё, будто он принял что-то сильное и чертовски нелегальное, и сейчас, когда он испробовал это, прочувствовал кайф каждой клеточкой тела, вгрызаясь зубами в кожу Йена параллельно с зубами Йена на своей коже и хныча под жаром ощущения рыжего внутри себя, он убьёт за то, чтобы почувствовать это снова. Но то, как Галлагер даёт ему эти ощущения, — будто Микки хрупкое тело, готовое сломаться, — заставляет дрожать на краю, не имея сил что-либо сделать. — Завязывай — ёбаный! — с сопливой хренью, чувак, — стонет он. Йен не уменьшает ритм, но опирается на одну руку и поднимает бровь в ответ. О Бог, он великолепен. Микки почти забывает о том, что хотел сказать, готовый согласиться на что угодно, лишь бы рыжий выглядел вот так, но нет, он не может выдержать ещё одной секунды ощущения словно подвешенности на краю бездны. — Трахни меня. — А ты… тот ещё командир, — вставляет Йен, тяжело дыша, но следует приказу, оставляя влажную дорожку на шее парня. Его толчки становятся сильнее, глубже, всё ещё медленно, но идеально, так блаженно. Микки уверен, что никто в мире не заставлял никого так чувствовать до этого. Губы Галлагера полностью покидают тело брюнета, и парень становится на колени, подхватывая ноги Милковича под коленями, чтобы начать толкаться с ещё лучшей точностью. Микки выкрикивает ещё одно задушенное "блять!", прежде чем буквально перестаёт видеть на секунду, а затем крепко хватается за изголовье кровати, достигая конца. На секунду ритм Галлагера сбивается, и видно, как самоконтроль ускользает с его лица через волну оргазма, когда он кончает вслед за брюнетом. — Мик! — стонет Йен, почти до боли стискивая бёдра Милковича, когда пробивает наслаждение, и его движения замедляются, пока он наконец не отстраняется. Проходит пара минут тишины перед тем, как Галлагер поднимает голову от кадыка на шее парня, удовлетворённо и нежно улыбаясь, и целует его в губы. Затем он отлепляется и скатывается на кровать, снимая резинку и шлёпая через всю комнату, чтобы выбросить её. Микки уже начинает скучать по весу его тела и усилием воли не раскрывает рта, чтобы умолять рыжего забить хуй на уборку и вернуться в постель навсегда. Йен на секунду выходит из комнаты, а возвращается уже с полотенцем, бросая его Милковичу, который кивает благодарно, если не облегчённо, и вытирает живот. Галлагер заваливается на кровать и тянется за пачкой сигарет на тумбочке, зажигая одну, тем самым ставя точку после одного большого, долгого предложения. — Ну нихуя себе, — смеётся Микки в неверии, откидывая в сторону полотенце. — Да уж, — соглашается Галлагер с сигаретой во рту. Сейчас он выглядит особенно удовлетворённым собой. Милкович закатывает глаза. — Захлопнись и дай мне это сюда, — говорит он, протягивая руку за сигаретой. — Я даже не сказал ничего! — защищается рыжий с полуфальшивой интонацией, уступая наркотик. — Думаешь, я твою морду кирпичом не замечу? — вызывающе произносит брюнет, поднося сигарету к губам. Йен не отвечает, только смотрит таким взглядом, что впору ледники растапливать. — Что? — спрашивает Мик спустя секунду, отдавая сигарету назад. — Да ничего, — отвечает Галлагер, не убирая прежнее выражение лица и игнорируя протянутое. — Просто ты… великолепен. Милкович пялится на него с полураскрытым ртом, застопорившись на словах, которые даже не может подобрать. Наконец он останавливается на застенчивой улыбочке и бубнеже: — Не говори так. Парень затягивается ещё раз, прежде чем Йен не забирает сигарету обратно. — Иисусе, — выдыхает рыжий. — Почему мы раньше не потрахались? Микки смеётся. — Мы живём под одной крышей с тремя другими ушлёпками. Хрен ты минуту улучишь. — Нет, у нас было время, — Йен расплывается в ухмылке и обнимает брюнета поверх плечей. — Ты просто любишь подразнить. — Нихуя подобного, — мямлит тот, прижимаясь к Галлагеру и переплетая пальцы своей руки с рукой парня, свисающей с его плеча. Брови Йена взмывают вверх, тем самым показывая, что это звучит неубедительно, и рыжий выпускает облако дыма в противоположную сторону. Микки против воли улыбается и сходится на том, что честность будет не худшей вещью в данный момент. — Серьёзно. Просто раньше я не был с… парнем, блять. Понимаешь? Йен удивлённо моргает. — Хочешь сказать, что я только что лишил тебя девственности? Милкович хмыкает. — Я не девственник с тех пор, как мне четырнадцать стукнуло, Галлагер. Рыжий качает головой и давит улыбку. — Девочки не считаются, ты же знаешь. Микки взирает на него пару мгновений и наконец покорно вздыхает. — Ладно. Ты сорвал мою… ягодку, — его коробит от собственных слов, а Йен уже громко смеётся, сжимая чужую руку. Ну прямо "Я в Смерть бывал мучительно влюблён"¹. — Просто… не слишком обольщайся, ладно? — настаивает Милкович, перекрывая смех рыжего. — В этом нет ничего такого. — Конечно-конечно, — заверяет Йен с наигранной беспечностью, и Мик внутренне готовится принять следующий подкол. — Надеюсь, теперь ты будешь менее раздражительным? — Галлагер посылает брюнету едкую ухмылку, и тот пинает его под рёбра, чуть ли не сталкивая с кровати, но в последний момент хватая за талию и с улыбкой втягивая в поцелуй. Кажется, напряжение в кои-то веки рассосалось. Может, это было оно — последнее связующее звено, ещё один шаг к гармонии. Сейчас они знают друг друга. Больше нечего скрывать. Полная гармония.

———————

28 марта, 2016 Чёрт возьми! Не могу поверить, что наконец нашёл дневник. Когда мы были в дороге, он потерялся среди бардка в фургоне. Без писанины я сходил с ума, но в то же время выступал каждую ночь, а мастерство оттачивал днём. Но сейчас с волнением и лёгкой грустью объявляю тебе, короткий отрывок моей памяти, что я официально снят с должности Joli Garçon'а. Уверен, Кенни тоже загрустил из-за этого. Они собирались податься в Теннесси, а я не много знаю о Нашвилле да и не слишком горю желанием узнать. Поэтому мы разделились, и, когда я собирал вещи, я нашёл дневник под дальним сиденьем фургона. Сейчас я в Пенсильвании, в автобусе на пути в Филадельфию. Не знаю, собираюсь ли я остаться здесь надолго, но мне интересно поглядеть, как на восточном побережье обстоит дело с гомосексуальностью. Думаю, надо сначала посмотреть на город и понять, стоит ли оставаться, а если окажется, что нет, то я могу направиться в Джерси ещё до начала лета. Я снова путешествуют один, и это странно, но я изменился. Свыкнулся. Сейчас я кочевник, да. Так вроде их называют в истории. Я не против найти какое-нибудь постоянное местечко, но мне пока что не подвернулся случай остаться где-нибудь надолго. Зато больше я не чувствую себя так грустно и одиноко. Думаю, сейчас меня сложнее дезориентировать, потому что я живу в постоянном движении. Типа, постоянно балансирую на краю "вот-вот выйдет из-под контроля", но всё как-то справляюсь. Я поднакопил круглую сумму за время пребывания в труппе, так что, кажется, пару недель мне не придётся пускать в ход свои навыки.

———————

10 апреля, 2016 Это так окрыляет. Вот, в чём всё поменялось. Я перестал чувствовать себя как в ловушке из-за невозможности вернуть домой и стал свободным. Могу идти куда угодно. Я безымянный, правильно? С тех пор, как меня выкинули из армии, я всем говорю, что моё имя — Кёртис, и они верят. Принимают за чистую монету. Я даже могу подделать акцент и заверять, что я ирландец, и они с большой вероятностью купятся, если я сыграю на отлично. Люди доверяют друг другу, и это наитупейшая вещь, которую я видел. Я врал каждому встречному на своём пути, а они этого даже не поняли. Блять, они верили мне! Видимо, мир создан для того, чтобы потихоньку высасывать из людей жизнь. Чёрт, да я даже перед всем городом могу заявить, что умею летать, и они поверят мне, если я притворюсь, что быстро исчезаю и перемещаюсь в пространстве, потому что они намертво припечатаны к одному месту всю жизнь, а то, как живу я, и вправду похоже на полёт. Вперёд, вперёд, вперёд, двигаться вперёд так долго, чтобы сошло за левитацию. Как перелёт малиновки. Да, точно. Если мир полон неперелётных галок, то я малиновка.

———————

В начале августа они видят Гейба (ака Мистер Проседь) в последний раз. У парней перерыв, они растянулись на лавочке около пиццерии, и Микки как раз заводит свою стёбную песенку про рабочую сеточку для волос Йена в миллионный раз, когда появляется этот мужик и начинает приближаться к ним таким уверенным шагом, будто он хозяин вселенной. Милкович не видел его с четвёртого июля и умер бы счастливым, не увидя этого жучару до конца жизни. Но вот он здесь, стоит с высоко задранной головой и сверкающими глазами, и брюнет с отвращением понимает, что за всю жизнь ему ещё не попадались такие уёбки. — Итак, Кёртис, — вздыхает Гейб с напыщенным видом, — я уезжаю из города. Обратно в Бостон. Йен напрягается и хмурит лоб. Милкович покрывается гусиной кожей, услышав голос мужчины, и сканирует его снизу вверх испепеляющим взглядом. Гейб ничуть не смущается из-за встретившей его тишины, не спуская цепкого взгляда с рыжего. — Я хотел знать, будешь ли ты здесь следующим летом, когда я вернусь, Кёртис? Галлагер задумчиво вытягивает губы в трубочку и пожимает плечами. — Кто знает? Я свободен, как ветер. Мистер Проседь искренне смеётся, будто шутка невесть какая оригинальная, а затем лучезарно улыбается парню, успокаиваясь. Омерзительнейший уебан. — И ты ни капельки не пересмотрел моё предложение? — спрашивает он с отвратительно нежной улыбкой. — Какое ещё предложение? — вопросительно поворачивается Милкович к Йену. Тот лишь трясёт головой. — Нет, ответ тот же. — В таком случае, Кёртис, мне придётся видеть тебя лишь во снах, — напевает Гейб. — Эй, за словами следи, — предупреждает брюнет, порываясь встать, но Йен хватает его за талию и утягивает обратно на скамейку. Он тактично улыбается, поглаживая кожу Микки большим пальцем. — Хорошей дороги, — натянуто отвечает рыжий. — Полагаю, Кёртис, — мужчина делает паузу, чтобы бросить на Милковича взгляд отвращения, — это прощание, — Гейб машет рукой в последний раз, очаровательно улыбаясь, а затем разворачивается на каблуках и быстро растворяется в толпе. Йен вмиг расслабляется, облегчённо вздыхая. — Слава богам, он наконец съебал. Микки следит за парнем, вдруг ощущая этот электрический разряд снова, чувство, будто он что-то упускает, будто его сейчас же поразит молния, если он не найдёт укрытия. — Что он плёл там? — спрашивает парень, глядя в ту сторону, где исчез мужик. — Он причинял тебе неудобства? — Это всё часть работы, Мик, — объясняет Галлагер. — Подавленные женатые мужики становятся одержимы тобой, потому что за деньги ты даёшь им почувствовать себя реальными. Он хотел взять меня с собой в Бостон, чтобы я был его спутником или хрен пойми кем ещё. Он какая-то шишка в Массачусетском правительстве. — И ты отказался, — неуверенно утверждает брюнет. Рыжий хлопает его по руке со смешком. — Конечно я сказал нет. Ты видишь меня на следующем самолёте в Бостон? Микки выдавливает улыбку, но что-то во всей этой истории чувствуется неладным. — Какого хуя он вообще тебя позвал в ёбаный Бостон? Всё, что ты делал, это пару раз станцевал перед ним. Рот Йена пару раз открывается-закрывается, и он несколько секунд он пребывает в растерянности, но затем встряхивается и пожимает плечами. — Понятия не имею, мужик. Как я говорил, он одержим мною. Наверное, хотел создать иллюзию реальности. Брюнет скептично поднимает бровь и отчаянно молит, чтобы тугой узел в низу живота развязался. Йен утешающе улыбается и протягивает руку, чтобы положить ладонь на лицо Микки, заглядывая ему в глаза. — Ну же, Мик, он уехал. Забудем про него. Несколько мгновений Милкович вглядывается в лицо парня, а потом кивает, позволяя рыжему поцеловать себя. Но страсть, с которой целует его Галлагер, не разрешает это напряжение внутри. Тем не менее, Микки уже давно зависимый, поэтому всё равно легко тонет в своей пагубной привычке.

———————

10 мая, 2016 Я нахожусь в Фили уже несколько дней, но не впечатлён. Это место давит на меня. Я не знаю, куда идти и что делать. Я обосновался в южной части, кочуя от приюта к приюту, потому что уже приловчился к выживанию. Но у меня кончаются деньги, и в последнее время я часто думаю об океане. Вон он, совсем рядом. Зачем я торчу в этом незнакомом приграничном и пугающем городе, если океан в паре часов езды? Я поспрашивал о прибрежных городках Джерси, и много кто из местных упомянул место недалеко от Атлантик-Сити — Азурру. Говорят, оно популярно среди туристов, что значит, популярно и среди богатых скрытых гомосексуалов. Идеальная клиентура. Думаю, послезавтра я потрачу оставшиеся деньги на поезд до Атлантик-Сити, а потом постоплю до Азурры, чтобы посмотреть, вокруг чего такая шумиха. Ну или по крайней мере я увижу океан. И может даже найду приличную работу в клубе. Честно говоря, я могу танцевать даже для престарелых пьяных тёток, если хорошие чаевые будут обеспечены. И вообще, я собираюсь оторваться по полной.

———————

13 мая, 2016 Знаю, я не много пишу. И у меня нет хорошего оправдания этому. Это быстро надоедает, и плюс у такого бездомного, как я, есть определённые рутинные делишки, которые даже перечислять незачем. Я размышляю о многих вещах, но большинство из них забываются до того, как я успеваю их записать. Я, конечно, постоянно в движении и всё такое, но почти ничего не приносит мне реального вдохновения. Хочу найти что-нибудь, что бы заставило снова мой мозг работать. Что-то, что пленит меня. Я устал размышлять о доме, о своей жизни, о себе, о том, как бессмысленно человечество, учитывая то, что я вижу одних и тех же личностей в разных людских телах снова и снова. Я уже всё это написал. Хочу найти что-нибудь, чего не буду понимать, что будет волновать меня до тех пор, пока я не достигну прозрения. Не может быть такого, что я видел уже всё, что можно. Что я уже повстречался со всеми, с кем было начертано. Мне только семнадцать, это не может быть концом. Удиви меня, мир. Подкинь какую-нибудь неожиданность хоть раз в жизни.

———————

18 мая, 2016 Я наконец-то собственными глазами увидел чёртов океан, и он божественен. Точно не такой, каким я представлял его. Он темнее и постоянно волнуется, даже в самые безветренные дни. Я бы даже сказал, он почти всегда зелёного цвета. Я могу наблюдать за волнами часами. За тем, как одиноко дышит океан, такой огромный и такой величественный. Иногда я представляю, как я теряюсь в его глубинах, и даже тогда, когда на мили вокруг будет одна лишь вода, для меня он будет прекрасен. Единый могучий организм. Это город взаправду напоминает мне о моём старом районе. От него веет сумасшествием, честно говоря. Такое ощущение, что по некоторым улицам, которые попались мне на пути, я ходил уже миллионы раз. Что касается гейства, здесь всё обстоит на удивление живёхонько. Есть даже отдельная улица, тянущаяся вплоть до набережной. Полиция тут не особо активная (мои молитвы были услышаны). Прошло только четыре дня моего пребывания здесь, а у меня уже появился постоянный клиент. Он на редкость довольно-таки привлекательный и значительно отличается от тех старых пердунов, с которыми я привык работать. Хоть он и намного старше меня, зато совсем не противный, как обычно бывает, учитывая мою удачу. Я нашёл старое здание для ночлега с наборчиком самого разного рода обкуренных, которым по большому счёту насрать кто я и где я сплю. Идеальный ли это вариант? Нет. Устраивает ли он меня? Абсолютно. Пока я более-менее здесь не обоснуюсь, я и так чрезмерно счастлив спать в месте, где с меня не требуют аренду. Следовательно, я экономлю деньги, остаюсь сытым и даже могу позволить себе защитный крем.

———————

Проходит два дня, за которые Йен уговаривает Микки пойти смотреть восход солнца над океаном. Как это случилось, остаётся загадкой. Вроде бы в один момент он, полусонный, в постели отбивается от Галлагера ногой, а в следующий уже отмораживает зад на каменном утёсе, спасаясь одним лишь термосом с кофе. — Ну и какого лешего ты притащил меня сюда, Рыжий? — сотый раз за утро спрашивает брюнет, в сотый раз получая возмущённый шик в ответ. Он обиженно прячет лицо в кружке кофе, а затем искоса бросает взгляд на нежные тона неба горизонта. — Просто скажи… — Ш-ш. — Да я знать хочу… — Ш-ш. — Скажи мне уже, бл… Йен со скоростью молнии наклоняет лицо ближе, чтобы заткнуть брюнета поцелуем. Милкович расшифровывает это как ещё один шик. Рыжий премило улыбается, отодвигаясь, и нежно берёт лицо парня в ладони. — Будь добр, засунь свой язык в жопу на секунду, — шепчет он, выпуская смешок, когда Микки несильно толкает его в грудь. Вот тогда уже Милкович затыкается и начинает следить за небом. Всё происходит медленно. Сначала ничего почти нет. Лишь намёк на то, что что-то будет, золотой проблеск, оставляющий гадать, а появится ли солнце когда-нибудь вообще. Затем оно медленно выплывает, малюсенькое, розовое, словно мини-копия реального солнца. Оба парня молчат, и, хотя Микки не может назвать себя музыкальным знатоком, он мысленно сравнивает рассвет с медленно нарастающей симфонией. Он понимает, что сидит в предвкушении живописного момента, но всё происходит затянуто. Солнце набирает в размерах, и небо вместе с тем оживает и словно приходит в движение, двигаясь в одном направлении, как сюжетная линия, в которой действие всё приближается и приближается к кульминации, и тебе кажется, что картинка уже отложилась в памяти, пока не отводишь взгляд на секунду, затем поворачиваешься снова и на прежнем месте находишь уже целую новую историю. Брюнет отворачивается в последний раз, перед глазами играют золотисто-оранжевые и спасательные голубые вспышки, смотрит на парня рядом с собой, парня, который, должно быть, соткан из солнечных лучей, не иначе. Он никогда ещё не сиял так ярко, как сейчас. Это кажется банальным — думать на такую тему, но по-другому не скажешь: вот он, сидит по правую руку, источник солнечного света, его кожа отливает розовым и жёлтым, волосы — самим огненным солнцем, а в глазах плещется океан. Микки открывает рот в попытке произнести что-нибудь, первое, что придёт на ум, но рассвет слишком громкий и впечатляющий. Он отпивает свой кофе и понимает, что познал истину. Йен сказал, что восход над океаном везде одинаковый. Милкович знает, что это не так, но не скажет этого. Йену и не нужно находить подтверждение на небе. Так же, как не нужно знать того, что лучший вид отражается от его собственной кожи. Брюнет отвлекается от Галлагера и переводит взгляд на горизонт, созерцая уже концовку. Приглушённый, нарастающий цвет дня. — Сегодня мой день рождения, — объявляет рыжий. — Мне восемнадцать. Милкович делает ещё один глоток, вытирая губы ладонью. — Поэтому ты заманил меня сюда? — Я никогда не встречал закат с кем-то, — произносит рыжий. — Чувствуется по-другому. Брюнет барабанит пальцами по холодному камню под собою. — Извини, я без подарка, — тихо признаётся он спустя секунду. — Я же не знал, что сегодня твой день. — Я собираюсь домой, Мик. Милкович заторможенно моргает и в изумлении поворачивается к Йену. — Чего? — В Чикаго, — объясняет тот почти шёпотом. — Я хочу домой. —Да, — отвечает брюнет так же тихо. — Знаю, — он сглатывает подступающий к горлу комок паники, и металлический привкус на языке подсказывает, что подтекст этих слов куда глубже. — Да нет же, — мягко произносит Галлагер, и Милкович понимает. Ему даже слышать не надо. Рыжему может не произносить этого вслух. Но он произносит: — Я имею ввиду сейчас. Вот и всё. Это оно. Взрыв, вырвавшийся из глубины, сверкающее статическое напряжение, пробуждающийся к жизни и принимающий зловещие очертания пиздец. Пальцы Микки сжимаются на термосе, и будь это что понежнее, уже давно б трещало по швам. Блять. Только не сейчас. Глупо даже допускать мысли о таком. Схуяли не сейчас? А? Чем сейчас не подходящий момент для того, чтобы в лепёшку раздавить его сердце? — Ты же не поедешь со мной, не так ли? Это не вопрос. Утверждение. Наверное, поэтому на него ничего отвечать и не надо, и Йен говорит снова. — Ты никогда не собирался ехать со мной, — потухшим голосом произносит он. И, по правде говоря, хочется опровергнуть это. Хочется принять вызов, пойти наперекор здравому смыслу и пойти за Йеном на край грёбаного мира. Но это невозможно. Потому что если Микки сделает это, то подпишет себе приговор. Это свяжет его реальными обязательствами. Потому что это в прямом смысле саморазрушение. Зависимость. — Я не могу всё бросить, — надломленным голосом оправдывается брюнет. — Я так и думал. Они молчат с минуту или больше. Мимо даже успевают пройти ранние прохожие. Нахальное напоминание о том, что мир куда громаднее, чем рассвет, громаднее, чем их проблемы. Когда чьи-то шаги затихают вдали, Микки протягивает руку и нежно поворачивает лицо Галлагера к себе за подбородок, чтобы поцеловать утешающе и обнадёживающе. Никто из них не нарушает тишины, когда они разрывают поцелуй, всё ещё упираясь лоб в лоб, не желая мириться с реальностью. — Мне нужно кое-что сказать тебе перед тем, как я уеду, — дрожащим голосом говорит Йен, и Микки почти уверен, что тот едва сдерживает слёзы. — Ты разозлишься. В горле Милковича встаёт ком, и он хочет сквозь землю провалиться, но всё, что удаётся, — это лишь отстраниться от рыжего. — Ну значит не говори этого, бля, — произносит он умоляющим голосом, что значительно отличается от непоколебимо каменного лица. — Забей. — Не могу. Брюнет не находит в себе сил поднять глаза и почти не вздрагивает при следующих словах парня. — Этот Гейб был клиентом, — выдавливает Йен чуть слышно. Микки сводит брови вместе и на секунду переводит взгляд на лицо рыжего. — Да, я заметил. То, как он раз пятнадцать платил тебе за танцы, сложно было не разглядеть. — Нет, Мик, — тихо качает головой парень. — Перед тем, как я устроился в клуб. Милкович немигающим взглядом смотрит на океан, мозг отказывается осознавать только что услышанное. А затем понимание налетает вихрем. Паника и ужасное тошнотворное чувство сбивают с ног, и парень делает над собой усилие, чтобы снова взглянуть на Йена, из-за слабости в руках едва не выпуская термос. — Это то, о чём я думаю? — губы Галлагера вытягиваются в тонкую линию, и брюнет неверяще хмыкает, глазами возвращаясь к океану будто в поиске подтверждения, что это никакой не развод. — Микки… — негромко произносит рыжий после терзающей тишины. — Нет, подожди, я правильно понимаю? — перебивает Милкович, пряча дрожащие руки. — Ты трахал этого чувака за деньги, пока жил в моём доме и спал в моей кровати? Йен не сводит с него глаз, полных паники и поражения, и в любой другой ситуации этого было бы достаточно, чтобы бурлящая в груди брюнета ярость утихла. — Да, — с болью в голосе признаёт парень. Мик открывает рот, чтобы то ли сказать что-то, переспросить, разъяснить, то ли орать от разочарования, то ли просто разреветься нахуй. Ты лгал мне. Я спас твою чёртову жизнь, а ты лгал мне. — Но я покончил с этим, — быстро дополняет Галлагер, когда брюнет так ничего и не произносит. — Сразу же после Дня независимости. Милкович отшатывается назад и чуть ли не летит с этого сраного камня вниз на влажный песок. Он с ужасом пялится на Йена. — После Дня ёбаной независимости? Ты серьё… Выражение искренности, сочащееся с лица Галлагера, выбивает Микки из колеи. Он просто встаёт, избегая взгляда парня и всем своим видом показывая, что собирается свалить отсюда подальше. — Мик! — кричит ему вслед Йен, вскакивая и собираясь последовать за парнем. — Что? Ну?! — орёт брюнет, крутанувшись на сто восемьдесят и всматриваясь в глаза рыжего, потому что нет, он не может молча уйти, никогда не мог. — А о чём ты думал, прости? Что ты можешь пользоваться мною до тех пор, пока не надоест? Сыграть на моей жалости к твоей несовершеннолетней заднице, блядовавшей на улице, чтобы заработать на хлеб? Я привёл тебя в свой дом, в семью, блять, — голос предательски срывается, и Микки с яростью вытирает влагу, начинающую проступать на глазах, понимая, что сейчас тупо закатывает сцену, но останавливаться уже поздно. Йен делает шаг навстречу, и то, как Милкович рефлекторно отступает на такое же расстояние, разрывает сердце даже ему самому. — Нет уж. Иди поищи себе другое тёплое тельце. С меня хватит, Йен. — Хватит, значит? — рыжий сжимает челюсть, нотки злости начинают прокрадываться и в его голосе. — После всего этого, после всего того, что… — После чего же, а? — брюнет в раздражении простирает руки. — Потому что всё, что вижу я, это фальшь везде и всюду. Галлагер раскрывает рот, чтобы что-то произнести, но его глаза со всеобъемлющей болью в них говорят лучше всяких слов. — Микки, то, как я чувствую себя… — Это уже неважно, — хмыкает Милкович, уводя глаза подальше от лица напротив. — Всё равно, как ты чувствуешь. Ты врал, ёбаный в рот! Скрывал правду, присосался намертво, а теперь собираешься свалить. Ты ничем не отличаешься от других. — Микки, — дыхание Галлагера сбивается, он делает ещё один отчаянный шаг вперёд. — Пожалуйста, не ставь на нас крест. Не сегодня. Брюнет безрадостно смеётся, нервно скребя кончик носа ногтём, совсем как в моменты, когда готовится убивать. Он находит ситуацию контрастной тому, что происходит внутри него. А внутри лишь приступы астмы вкупе с рыданиями. Микки качает головой, будто заканчивая разговор, и издаёт ещё один выстраданный смешок. — В общем, Йен, с днём рождения тебя и всё такое, но я больше не хочу видеть твоего лица в своей жизни. Когда Милкович разворачивается в этот раз, он уже не озирается, Йен не зовёт, а прибрежный ветер дует холоднее, чем обычно.

———————

31 мая, 2016 Я встретил парня. Его глаза такие же голубые, каким я представлял океан.