The Art Of Maintaining Moral Ambiguity

— Твой fidanzato¹ забегал, — объявляет Лео, как только нога Микки переступает порог офиса. — Написал заявление об увольнении. Просил оформить всё немедленно. Глаза у него краснючие, как у чёрта. Милкович отвечает на это лишь коротким кивком, снимает куртку и вешает её около двери. — Как мне показалось, твой чудо-мальчик не просто был недоволен работой, — не отстаёт босс. Брюнет подходит к столу и склоняется над листом, прикреплённым к планшету, упрощённо называемым инструкцией, в которой размещается информация обо всех важных делах, которые предстоит сделать на этой неделе. Он пробегает глазами строчки и резко останавливается на интересном событии. — На этой неделе ждём санинспекцию? — Так что либо он был под кайфом, либо ты довёл это милое беззащитное существо до слёз, — заключает Лео, разлёгшись в своём кресле. — Лео, блять, давай просто закроем эту тему? — вздыхает Мик, сжимая в руках планшет. — У нас есть дела поважнее. Например, как сделать так, чтобы это дырявое корыто не закрыли. — Я просто ума не приложу, зачем вы изводите друг друга. — Надо бы почитать новый устав, потому что я уверен, что ты первый раз о нём слышишь, потом вычистить говно с кухни, проверить, всё ли нужной температуры, и, ради Бога, заставь своих работников хоть раз вымыть руки… — Милкович. Брюнет затыкается, пустым взглядом уставившись в планшет. Он не решается поднять глаза на босса, боясь увидеть в его взгляде жалость. Потому что видок у него сейчас и правда жалкий. Притворяясь, что всё нормально, выливая эту пугающую и нервирующую энергию в отрицание вкупе с работой, задворками разума он понимает, насколько хлипкое его оправдание. — Если нужно, можешь взять выходной, — предлагает Лео. — Я сам здесь справлюсь. — Ну и на черта он мне? — возмущается Микки, чувствуя, как злость поднимается изнутри. Итальянец поднимает брови и наконец посылает этот самый взгляд сочувствия и лёгкой грусти. Милкович горько смеётся, сотрясаясь всем телом, и закатывает глаза. — Боже. Мой мир не крутится вокруг Йена ёбаного Галлагера, понятно? Я не собираюсь брать перерыв только потому, что он… — слова снова предательски застревают в горле. Парень моргает, тяжело вздыхая, — ушёл, — слабым голосом заканчивает он предложение. Лео смотрит на брюнета некоторое время с оценивающим выражением лица, а затем вздыхает и пожимает плечами. — Что ты там говорил? Санинспектор? Микки кивает, облегчение волнами приходит по венам. — Во вторник, скорей всего. — Тогда иди работай, — командует босс, махая ему рукой в сторону двери. Работы много, это правда, но недостаточно. Милкович проводит весь день, на автомате приказывая подчинённым делать то и не делать это, придираясь даже к малейшим деталям, но в перерывах между этими вспышками активности он вспоминает о мае, о своей жизни до Йена, гадая, чем он раньше вообще занимался в свободное от работы время. Какого хуя вообще можно было что-то делать без Йена. Раньше он был вполне доволен своей жизнью. Жил от одного рабочего дня до другого. Вся энергия была ровно распределена по всей неделе. Крутился в этом заурядном ритме, не осознавая, что жизнь — это куда больше. А потом жизнь и впрямь изменилась к лучшему. В этом и проблема. Как только жизнь становится ярче, она не может вновь вернуться к прежним размерам. Йен может уйти, но Микки никогда не сможет вернуться к прежнему. Он станет опустошённее. Дефектнее.

———————

А Йен и впрямь уходит. Милкович физически не может вынести присутствия той маленькой части себя, которая надеется увидеть парня дома под конец дня. Всё, что он должен был сказать тогда и что даже сейчас просится наружу, за день до предела накопилось в мозгу, и он отчаянно хочет видеть Йена на своём диване, возвращаясь с работы, хотя бы чтобы выплеснуть на него всё, что мучает с тех пор. Но рыжего всё нет. — Он ушёл, — тихо говорит Мэнди за спиной, когда Микки растерянно останавливается в дверях своей комнаты. — Собрал свои пожитки, попрощался и ушёл. — Ясно, — отвечает Милкович надломленно, тяжело опираясь на деревянную дощечку. — Я так и думал. Спиной он всё ещё чувствует взгляд сестры, делая пару потерянных шагов в глубь комнаты, а потом закрывает дверь, опирается на неё и медленно, без сил сползает вниз.

———————

Йен оставляет свой дневник. То, как этот блокнот оказывается одиноко лежащим на подушке в то время, как следы его хозяина потихоньку испаряются с каждым часом, довольно живописная картина для обозревания. Будто Галлагер априори существовал в другом измерении и никогда не должен был перескочить из одного мира в другой, но всё же ему как-то удалось побывать здесь, и сейчас он исчез, оставив дыру во временном пространстве. Технически, в это время пляж закрыт, но это не мешает Микки оказаться здесь ночью с бутылкой виски в одной руке и с этим проклятым дневником — в отведенной за спину другой, когда он пытается набраться смелости сделать решающий манёвр, забросив этот последний кусочек, оставшийся от Йена, в воды Атлантики. Внутри разгорается спор, в основном состоящий из немного подвыпившего голоса, утверждающего, что дневник может пролить свет на мысли Галлагера, что тот оставил его именно за этим, и пиздец какого пьяного вопля, экспериментирующего, насколько громко можно мысленно заорать "Захлопнись нахуй!!!" без единого напряга голосовых связок. К сожалению или к счастью, более-менее трезвая часть побеждает, и Милкович опускает руку и падает на песок, издавая задушенный стон разочарования. — Сука, — зло шепчет он, откидывая дневник в сторону и покрепче перехватывая бутылку виски. Микки не размазня. Никогда им не был. Он не ревел, когда в первый раз прилетело в нос, не пускал слезу, когда уезжали братья или когда помер батя-говнюк. Брюнет не плачет. Его мозг просто-напросто не привык так реагировать на боль. Он злой. Холодный. Оцепеневший. Но не ревёт. Поэтому и призывает хоть кого-нибудь сказать ему почему, почему, ёбаный в рот, он сейчас сидит на пустом пляже, слушает рёв океана и яростно вытирает слёзы, катящиеся из потемневших глаз? Он винит в этом алкоголь. И ещё чуть-чуть — атмосферу, смешанную со стрессом. Всё это наваливается, превращаясь в невыносимый ком в горле. Потому что иначе нет оптимальной причины, приемлемого сценария, чтобы Милкович мог объяснить оплакивание своего разбитого сердца. Ну потому что алло, разбитое сердце? Это не что-то из разряда "маст-хэв для подростков". Его часто и по-крупному кидали, да, это не новое ощущение. Ну и откуда тогда слёзы? Брюнет делает глоток спиртного и откидывается на спину. Холодный песок нещадно жалит открытую кожу. Звёзды ярко светятся, набережная закрыта на ночь, и ничего не удерживает пьяный мозг от сравнения ночного неба с Йеном. Парень до белых пятен зажмуривает глаза в попытке дезориентировать себя, но всё, что получается, — это привлечь наплыв воспоминаний. — Блять! Да дайте же мне передохнуть! — кричит он в безразлично волнующийся океан, усаживаясь прямо и драматично вскидывая руки, отчего алкоголь опасно булькает в бутылке. Звёзды светят всё так же неизменно, рассыпавшись то тут то там, и, по правде говоря, это приводит Микки в бешенство. — Что?! Что, блять, ты сказать мне хочешь? Хочешь, чтобы я признал, насколько тупорыло поступил? — он в курсе, что сейчас выглядит сумасшедшим, срываясь на звёздах, но он никогда не сомневался, что его будущее будет похоже на жизнь невменяемого алкаша, где говорить в никуда будет нормальной практикой, придающей некую лёгкость. Сейчас он даже видит смысл в молитвах. — Ладно, — продолжает Милкович монолог, ставя бутылку в песок и непонятно куда жестикулируя. — Я вёл себя как отсталый. Купился на эти штучки. И именно ты провёл меня вокруг пальца. Счастлив теперь? Не мог ничего лучше придумать, кроме как потрахаться со мной? Не натрахался ещё? Иди, блять… твори мир во всём мире. Нахуй тебя. Я накачу заяву за изнасилование… на твою непоседливую задницу. — С кем ты базаришь, блять? Из-за голоса Колина за спиной Микки чуть не получает микроинфаркт. — Господи Иисусе! — он резко поворачивается назад, различая силуэт брата и беспомощно открывая рот в попытке оправдаться. Но наконец сдаётся и вздыхает. — Ни с кем, наверное, — бубнит он под нос и обратно возвращается к панораме океана. Колин ничего не говорит, просто подходит ближе и тихо усаживается рядом с брюнетом. — Я тебя обыскался, Мик, — наконец говорит брат. — Ты куда-то сразу исчез, не успев домой зайти. Милкович-младший дёргает плечом и подтягивает колени к груди, оборачивая руки вокруг них и усмиряя дрожь. — А паренёк здорово тебя потрепал, — выдыхает Колин и тянется за бутылкой, на секунду припадая к горлышку губами. — Что-то типа того, — еле слышно произносит Мик, пальцами медленно вытягивая выбившуюся из джинс нитку. — Тебе не нужно говорить, что ты был прав, кстати. Я и так знаю. — Ага, — повисает тишина, во время которой брюнет укладывает подбородок на колено. — Но я всё равно бы прав. Младший Милкович закатывает глаза и издаёт гортанный звук отвращения. — Ну спасибо за поддержку, отбитыш. Колин смеётся, и уголки рта Микки тоже немного тянутся вверх, но в конце концов лишь собираются в прямую линию. Брат вскоре успокаивается, и парни молча сидят наедине с океаном и собственным дыханием. — Ну а как ты вообще, дитёныш? Крепишься? — негромко спрашивает Колин, и Микки с удивлением понимает, что это самое искреннее беспокойство, которое брат озвучивал за последние сто лет. На секунду ему хочется сдаться и признать, что нет, он не в порядке, что он не знает, получится ли у него сдерживать слёзы каждую такую ночь, если одиночество снова начнёт давить. — Да, — врёт Милкович. — В пизду их, правильно? — голос звучит надломленно даже для него самого, и парень рвано выдыхает. — В пизду его. Наверное, Мик раньше никогда так сильно не ценил брата, как сейчас. То, как тот вечно бросался грудью вперёд, всегда защищал. Сплачивал всех вместе. Как единое целое. Но сейчас, когда Колин позволяет Микки притвориться, парень вспоминает, как по-настоящему любит семью. Эти ребята просто рядом, когда это надо. — Ему было не насрать, Мик, — наконец утвердительно говорит брат. Коротко, но твёрдо. — Он проебался, но ему было не насрать. Брюнет не отвечает, просто смотрит на представление, устроенное мощью океана, и пытается заставить себя поверить в эти слова. И когда Колин поднимает руку и кладёт её на плечи своего младшего брата, чего никогда не делал раньше, Микки поддаётся. И когда Микки больше не может сдерживать жжение в глазах и позволяет нескольким скупым слезинкам соскользнуть по щекам, Колин и слова не говорит.

———————

Дневник покоится на прикроватной тумбочке целую неделю, пока Милкович снова не обращает на него внимания. Кажется, он самую чуточку боится того, что внутри. Боится, что может найти оправдание Йену. Или наоборот — насыпать соль на рану. Но события всё ещё свежи, отсутствие Галлагера всё ещё слишком ощутимо, а чувства всё ещё не остыли, чтобы возвращаться назад, переживать и чувствовать это снова. Каждый раз, когда мысли подводят к чужим записям, брюнет всячески пытается отогнать их. Тяжелее всего ночью, когда вот он, блокнот, лежит прямо здесь, но сама идея открыть его вызывает тошноту. Он всё ещё разъярён. Взбешён. С разбитым сердцем. Эти эмоции не меняются даже через неделю. Микки злится, Йен не возвращается. И часть Милковича цепляется за надежду, что рыжий ещё вернётся. С каждым разом угасающую, но стабильную. А ещё одна часть его думает, что если он прочитает дневник, то вся их совместная история сведётся до выдумки, обычного книжного рассказа и имя Йена по-настоящему вычеркнется из этой истории. Но Микки сам этого захотел. Сам напросился. Сам позволил этому так плохо закончиться. Не хотел слышать правду из уст Йена. И, наверное, это кажется нечестным, но он винит себя за произошедшее. Блять, да он винит себя вообще во многом. На часах три ночи, идёт седьмой день, последнее число августа, когда Микки становится невмоготу от любопытства. Он сорок секунд сидит на краю кровати, тупо пялясь на дневник на своих коленях, пока наконец не открывает его. Поначалу в нём не описывается ничего интересного. Кажется, Галлагер начал вести его с лета прошлого года — может, в качестве нового хобби, а может, продолжил старую привычку в новом блокноте. Просто чтобы убить время. Размышления старшеклассника. Школа, спорт. Но Микки не пропускает ни единого слова. Подтверждение того, что Йен вёл сравнительно нормальную жизнь, успокаивает. Но брюнет всё ещё зол. И всё же продолжает читать, продолжая влезать в мозг рыжего глубже и глубже, пока на часах не высвечивается пять утра, а в дневнике — ноябрь. И всем своим нутром Милкович делает особое упрямое усилие, чтобы связать все описываемые события с Йеном, которого он знал, объяснить всё с другой стороны, чтобы написанное не изменило направления и не стало бессмысленным. Возможно, Галлагер не стоит такого уровня концентрации. Но дневник личный, местами непонятный, и Йен пишет о таких вещах, что заставляют мозг Микки кипеть, заставляя его перечитывать написанное множество раз, чтобы понять всё правильно. Он всё ещё злится, но Галлагер оставил дневник намеренно, а Милкович всё равно зависимый, чтобы бросить всё на половине. Он засыпает на описании какой-то глупой школьной дискотеки с усталыми глазами и ускоренно бьющимся сердцем, сладко напоминающим о том, что ничего не прошло. Всё ещё живо.

———————

Первая неделя сентября всегда самая забитая в Аззуре. Последний заключительный отрыв перед тем, как лето помашет ручкой, и родители со спокойной душой смогут отдыхать от своих отпрысков пять дней в неделю. Но для Милковича это даже удобно — заполняет дни суетой обслуживания посетителей, истощает настолько, что хватает сил только завалиться в кровать сразу после смены. Он не притрагивается к дневнику в продолжении недели с неизменным оправданием тем, что он слишком уставший, слишком занятой. На самом же деле Микки просто хочет растянуть на подольше. Немного отойти от боли, прежде чем узнает всё. Поэтому он ходит на работу, возвращается домой и постепенно заново учится жить в семье из четырёх человек. Братья и сестра не относятся к нему так, будто он фарфоровый, но и не спрашивают про Йена. Будто тот и вовсе не существовал. Игги находит работу на стройке и берётся покрывать долю рыжего без единого пика. Колин покупает микроволновку, на которую давно глаз положил, даже не пересчитывая по двести раз бюджет. Даже Мэнди подыгрывает, чего Микки определённо не понимает. Она любила Йена как друга. Они словно были двумя сторонами сучливой монетки. Это доходит до того, что однажды брюнет просто становится уверен, что если он когда-нибудь упомянёт имя рыжего, то Милковичи посмотрят на него так, будто он выжил из ума, и деликатно проинформируют, что этот Йен — всего лишь вымышленный персонаж его воображения. Но всё же маленькие детали, к которым им всем заново приходится приспосабливаться, выдают тот факт, что Галлагер был реален, был здесь, в этом доме, а потом ушёл. Мельчайшие детали. Как, например, та, что Йен просыпался первым, поэтому всегда делал кофе и, если повезёт, даже завтрак. Теперь же как карта ляжет. Кто угодно просыпается первым. И, по правде говоря, теперь хлопья выглядят едою нищебродов по сравнению со свежими блинчиками. И каждый пятничный вечер Мэнди и Йен смотрели по телеку любое кино, что попадалось под руку, будь то "Дневник памяти" или "Годзилла против Мехагодзиллы 2", и чаще да, чем нет, Микки присоединялся к ним и критиковал абсолютно всё, пока Мэнди наконец не прибегала к физическому насилию, чтобы заткнуть его. Но это того стоило, если Йен начинал смеяться. Сейчас по вечерам сестра всё чаще уходит гулять с друзьями с работы, и Микки засыпает на диване перед повтором какого-нибудь кулинарного шоу. Он вообще чаще остаётся ночевать на диване, продолжая ссылаться на то, что это совпадение, на самом деле зная, что на кровати в спальне стало слишком много места для одного и что, если он не поспит на ней ночь, можно будет притвориться хоть на секунду. Он не уверен, в чём именно притвориться. В общем. Просто сделать вид. В один из вечеров пятницы он как обычно идёт в гостиную, чтобы в который раз уснуть под выпуск "Chopped", как вдруг слышит приглушённый и озабоченный разговор братьев и сестры на кухне. Но не такой уже и тихий, раз каждое слово можно слышать из коридора. — С ним всё в порядке? — интересуется Мэнди. — Прошло уже две недели, а он ни разу не заговорил о Йене. — Он ходит как зомби, отвечаю, — делится Игги. — Просыпается утром, идёт на работу, а вечером заваливается спать. — В первую ночь он был сам не свой, но с тех пор… ничего, — комментирует Колин. — Вообще никак ни на что не реагирует. Это пугает. Что за херня между ними произошла? — Понятия не имею, — отвечает сестра. — Я же говорила вам, Йен просто сказал, что здорово проебался и собирается обратно в Чикаго. Ни слова больше. Ну ещё оставил адрес, чтобы я написала ему через месяц. Сердце Микки проваливается в пятки. Он дал Мэнди свой адрес? — Как думаете, мы всё правильно делаем? — продолжает девушка. — Что именно? Притворяемся, будто никакого парниши никогда и не было? — иронично спрашивает Игги. — Да. — Вы знаете Мика, — вздыхает Колин. — Он не любит распространяться о проблемах. Если мы попытаемся завести разговор о рыжем, он, скорее всего, притворится, что первый раз в жизни слышит это имя. Лучше, если мы будем просто вести себя как ни в чём не бывало. И надеяться, что так оно и будет. — Может, нам надо найти ему нового ухажёра? — неожиданно вопрошает Мэнди. — Я могу сводить его сегодня в "Феечку". Только попробуй, блять. — Ну, если только это облегчит твою совесть, сестрёнка, — говорит Игги. — Но я не думаю, что пойти в то место, где он встретил своего бывшего, будет лучшей идеей. Да. Послушай брата. — Нет же, это будет весело! Я приглашу друзей с работы. Боже упаси. — Мэнди, признайся, ты просто хочешь сходить в гей-клуб и не выглядеть, как глупая сводница, — сухо подмечает старший брат. Брюнет в коридоре сдерживает смешок. — Микки уж точно не захочет идти в клуб с тобой. В его представление об идеальной пятнице входит побыть наедине с собой и поделать… всё, что он обычно делает. Мэнди и слушать не хочет. — Да мне насрать, чего он там хочет. Ему полезно будет подышать свежим воздухом вне дома. Нужно написать всем. Она не сможет затащить меня в клуб, если я спрыгну с крыши. Хмм. — Микки! — орёт сестра в глубь дома, и брюнет вздрагивает. — Собирайся, мы идём отрываться! Парень выжидает пару секунд, прежде чем появиться из коридора, неохотно откладывая мысли о суициде на потом. — Что ты, блять, удумала? Отрываться она идёт… — Мы с друзьями хотим проинспектировать клубы в пидорском квартале. Если ты понимаешь, о чём я. И нам нужен гей, — мило улыбается девушка. — Пойдёшь со мной, мой дорогой гомосексуальный братец? — Я похож на педика по вызову или что? — спрашивает брюнет, шагая по кухне и открывая шкафчик для того, чтобы выудить оттуда стакан. Сестра закатывает глаза и сдувает прядь со лба, наблюдая, как брат наполняет стакан водой из-под крана. — Месяц буду покупать тебе травку. Милкович задумчиво жуёт нижнюю губу. — Три месяца, — торгуется он, делая глоток. — Два, — уверенно произносит Мэнди, скрещивая руки на груди. Микки обдумывает предложение, а затем пожимает плечами и опускает глаза в стакан, сдаваясь. — Считай, ты только что сняла педика на ночь, — объявляет он, пряча улыбку, и сестра чуть ли не визжит от радости, подскакивая и обвивая руками шею парня. — Но чёрта с два я буду танцевать вместе с вами, — пытается перекричать вопли девушки Мик, вынужденно похлопывая её по спине ладонью. — И если кто-нибудь хоть раз заикнётся о моей ориентации, я ухожу. — Договорились, — улыбается Мэнди.

———————

Микки сильно не заморачивается, просто по-быстрому принимает душ и натягивает на себя первое, что из шкафа выпадет (это оказываются выцветшая футболка Radiohead, которую когда-то, кажется, носил Джейми, и джинсы), что, конечно же, мгновенно выбешивает Мэнди. — Можешь не позорить меня? — устало вопрошает она. — Мэнди. Я не буду переодеваться только потому, что ты думаешь, что я не по-гейски выгляжу. — Это не из-за этого! — настаивает девушка. — Ты выглядишь так, будто из кровати только что выкатился. — Не знаю, заметила ли ты, но мы живём в Джерси. Поэтому спрячь подальше свои понятия о гламуре. — Микки, если ты хочешь делать вид, что тебя не ебёт, это не значит, что ты должен ходить, как бомж, — стонет Мэнди. — Ты меня на слабо берёшь? — спрашивает он, выпрямляясь и кривляясь в ответ на взгляд отвращения, которым награждает его сестра. Их спор прерывается громким стуком в дверь и женскими голосами за ней. — Я просто ума не приложу, почему ты так одержим тем, чтобы выглядеть, как крутой парень, — возмущается девушка, направляясь в сторону коридора. — Ну, учитывая, что я по крайней мере парнем-то и являюсь, это и объясняет всё, — продолжает стоять на своём Милкович. Потом он трясёт головой и вздыхает. — Бля, натуралы такие тупые. Мэнди в который раз закатывает глаза и распахивает входную дверь, сразу же меняя выражение лица на солнечное. — Приветули, Мэнди! — приветствует её группка девушек, немедленно наводняя гостиную. Их всего четверо: тощая блондинка, одетая со вкусом, тощая брюнетка, одетая ещё круче, милая девушка с тёмной кожей, на вид старше их всех, и русоволосая девчушка с футболкой с компрометирующей надписью "Котики лучше людей". — Это твой брат? — спрашивает тощая блондинка, когда девочки заканчивают ритуал обнимашек друг с другом. — Да, это Микки, — представляет родственника Мэнди. — Микки, это Эйлин, Эбби, Ди и Джен. — Привет, — коротко кивает парень. — Рада познакомиться, Микки! — приветствует его тощая брюнетка Эбби, протягивая руку. Милкович подаёт ей свою, неохотно пожимая. — Я большая фанатка таких, как ты. Микки растерянно оглядывает комнату. — Таких… как я? — Геев! Фанатка, ну, знаешь, вашей культуры, — объясняет Эбби, широко улыбаясь. Микки прищуривается и заторможенно кивает. — Точно. Так и знал, что это говёная идея. — Представляешь, я посмотрела "Близкие друзья" в прошлом году! Этот сериал изменил мою жизнь! — делится Эйлин, блондинка. Микки неловко потирает нижнюю губу большим пальцем. — Ага, хоть я, эм, понятия не имею, что это за срань такая, но рад за тебя. Улыбка Эйлин немного гаснет и она беспомощно смотрит на темнокожую девушку, Ди, и та пожимает плечами, пуча глаза. — Итак, думаю, тебе надо только переодеться, и мы можем идти, — вклинивается русоволосая Джен, пытаясь согнать неловкое напряжение. Микки вздымает брови и давит смех, готовый вот-вот вырваться наружу. — Переодеться? — спрашивает он с напускным смущением, и то, как девушка смотрит на него, забавляет ещё больше. — Я так пойду. — Не обращай на него внимания, — советует Мэнди подруге, взмахивая рукой. — Его только что парень бросил, — громким шёпотом делится она с друзьями, и те сразу же проникаются жалостью к брюнету, будто он похож на вышвырнутого на улицу пёсика. — О не-ет, — канючат они в унисон. — Господи ты Боже, ну нахуй, — бубнит он, поворачиваясь в сторону своей комнаты, чтобы уйти, закрыться на замок и ждать, пока эти Барби не свалят. — Два с половиной месяца, — выкрикивает Мэнди, не давая сделать брату следующего шага. Тот взвешивает. Два с половиной месяца годной травы вполне могут вытянуть из депрессии, если тебя недавно бросили и ты нехило так загоняешься. Это даже вполне окупает одну ночь роли типичной брошенки. — Окей, — вздыхает Милкович. — И если уж на то пошло, это я бросил его, — поправляет он, выходя на улицу, хотя эти слова не приносят никакого облегчения. — Я рада, что ты выбрался с нами на прогулку, — говорит Эйлин, когда они дружной толпой идут по тротуару. — Когда мой бывший бросил меня, для меня не было лучшего утешения, кроме как пойти напиться и переспать с лесбиянкой. Микки фыркает. — Поверь мне, золотце, Милковичи по-другому переживают трагедии.

———————

Два часа, пять стаканов виски с колой — и брюнет уже успешно следует совету своей новой подружки. — Он, блять, просто съебался, — плачется он в жилетку Ди, и та утешающе кивает, с пониманием укладывая ладонь поверх его руки. Они вдвоём сидят за барной стойкой в "Феечке", в то время как их компания хаотично дёргается в такт музыке на танцполе. — Типа, какого хуя? Я разозлился, да, но я не хотел, чтобы он, бля, уезжал. — Я понимаю, малыш, — подбадривает Ди, нежно сжимая его руку. — В Чикаго! В долбаный Чикаго! Кто вообще… кто вообще живёт в Чикаго? Точно уж не я. Я живу не в Чикаго, а он всё равно уехал туда. Без меня. — Разве ты не сам сказал ему уйти? — вопрошает девушка. Милкович пялится на неё как на безумную. — Нуу… да, но на самом деле я не хотел этого. Может, и хотел немного, но не вот так вот сразу. Я просто хотел показать ему, несколько я взбешён. А он взял и… в Чикаго уехал. — Ну он же не знал, что у тебя там на уме, милый, — подмечает Ди. — Парням нужно всё разжевать и в рот положить, понимаешь? Я со своим мужчиной уже семь лет и знаю, что если я хочу попросить его что-нибудь сделать, нужно говорить прямо, иначе он так и будет сидеть бревном. — Парни просто овощи, — громко объявляет Мик, выпрямляя спину. — Почему мне не нравятся девушки? Они намного умнее. — Иногда я задаюсь тем же вопросом, заяц, — поддакивает Ди. — Но если ты рождён сосать член, то тут уж ничего не поделаешь. — Аминь, — выдыхает Милкович, поднимая стакан. — Чёрт, Бог даже не одарил меня рвотным рефлексом. — И тебя тоже? — смеётся компаньонша, и Микки разводит руки в приятном сюрпризе, тоже выбивая из себя сиплый смешок. — Ёба! Так ты теперь моя новая лучшая подруга! — он щёлкает пальцами бармену, когда тот проходит мимо. — Это моя лучшая подруга, — кричит он. — Состряпай ей коктейль. За мой счёт. И мне чем-нибудь глотку залить. Тоже за мой счёт, — мужик за стойкой слегка недоумённо кивает и отправляется выполнять заказ. — Так почему, говоришь, ты порвал с этим парнем? — спрашивает Ди, полностью допивая свой старый коктейль. — Он блядовал за деньги и не говорил мне об этом, — как ни в чём не бывало объясняет Милкович, и девушка резко поворачивает к нему голову, выпучивая глаза на такое заявление. — Это, может быть, я бы и пережил, если бы он рассказал мне раньше, но проблема в том, что он просто обманщик и самый крупный мудак из всех. У нас были эти сраные свободные отношения некоторое время, и единственным пунктиком из двух возможных в них было не скрывать о своих траханьях, но именно этим он и занимался! — бармен ставит перед парочкой напитки, и брюнет делает первый глоток. — А я рассказывал тебе, как мы познакомились с ним? Ди качает головой, опираясь на локоть поверх бара. — Этот семнадцатилетка тут рядом продавал свою бледную костлявую задницу, а я зачем-то подошёл к нему и сказал, что если он не будет ебаться с тем педрилой, что уже сувал ему в трусы бабки, то я дам ему крышу над головой на неделю. То есть, получается, наше знакомство началось с того, что я мило попросил его не брать деньги за секс, и что он делал большинство времени? Брал деньги… за секс. Ди недовольно гудит. — И наихудшая часть из всего этого, Ди… Ты хочешь услышать наихудшее? — Выкладывай. Микки глубоко вздыхает и сильно сжимает стекло стакана в руке. — Сука, я всё ещё хочу, чтобы он вернулся. Девушка поднимает брови. — После всего этого? — Да! Ну не пиздец ли? Со мной точно что-то не в поряде, — убито произносит брюнет. — С любовью ничего неправильного быть не может, дорогой, — говорит ему Ди, и "дорогой" стонет. — Любовь… Ненавижу это слово. Оно даже смысла никакого не несёт. Мне просто было хорошо с ним. Кроме тех моментов, когда он заставлял меня убиваться. Либо так, либо так, ничего среднего, Ди, — Мик прикладывает стакан к губам. — Ну я и говорю: любовь, — отмечает девушка. — Не можешь ужиться с ней. Но и без неё никак. Парень утыкается взглядом в спиртное, на минуту замолчав. — Извини, — раздаётся голос позади, и он поворачивает голову и видит одного из танцоров, приглядывающегося к нему в тусклом свете клуба. — Да? — спрашивает Милкович, задевая стакан локтём, который тут же отзывается звоном кусочков льда в нём, когда полностью разворачивается к парню, чтобы разглядеть его получше. Тот азиатской внешности, низкий, с густыми волосами и идеальным телом. — Ты же парень Кёртиса? — спрашивает он. — Я видел тебя с ним в ту ночь, когда ты уложил какого-то мужика на землю одной левой. Микки выпускает вздох раздражения. — Бывший парень, — поправляет он, не испытывая никакого желания болтать со знакомыми "Кёртиса". — Но вообще да, это я. — Оу. Мне жаль, что вы расстались, — нервно произносит парень. — Он много рассказывал о тебе. Мы все серьёзно надеялись, что у вас всё надолго. Милкович утомлённо кладёт два пальца на переносицу. — Ага, но от твоих слов легче не становится, чувак. — Прости, — бледнеет танцор. — Кстати, я Адам. Мы с Кёртисом были кем-то вроде друзей. Все спрашивают, с ним всё нормально? Брюнет дёргает плечом. — Он, должно быть, сейчас на полпути к Чикаго, потому что здесь я его не наблюдаю, — отвечает он. — Больше мне ничего не известно. Адам кивает, заметно расслабляясь. — Ты уверен? Микки смотрит на него настороженно. — Вполне себе, — после этих слов стриптизёр шумно выдыхает. — Почему он может быть не в порядке? — спрашивает Милкович, из-за странной ситуации немного трезвея. — Ну-у… — Адам оглядывает клуб и подходит ближе к Микки. — Я сейчас могу взять перерыв, чтобы мы поговорили в месте потише. Не хочется орать на весь клуб. Сердце пропускает удар, брюнет кивает. Это набирающее обороты тошнотворное чувство двухнедельной давности снова подступает к горлу. Он улыбается Ди, получая от неё подбадривающий кивок, и идёт за Адамом через весь клуб к задней двери. Она хлопает за их спинами, оставляя музыку позади, а их обоих — один на один с ночным воздухом. — Так-то лучше, — говорит парень, ещё раз глубоко вздыхая. — Порой я начинаю задыхаться в этих стенах. Микки отстранённо кивает, будто соглашаясь, и зябко ёжится, скрещивая руки из-за сентябрьского холодка. — Ну ладно, — начинает Адам, беспокойно водя носком ботинка по цементу. — Ты ведь знаешь про Гейба? Милкович сжимает кулаки. Кровь почти достигает температуры кипения при упоминании этого имени. — Да, я знаю о нём. Азиат пожёвывает губу. — Как много ты знаешь? Микки пожимает плечами и смотрит в землю. — Ну, что Кёртис трахался с ним за деньги за моей спиной. — Это всё? Брюнет смотрит на парня с постепенно зарождающимся страхом. — А что, блять, этого недостаточно? — Ну… — начинает танцор, медленно перебирая губами в поиске нужных слов. — Как бы так сказать… — нервно посмеивается он. — Просто скажи это уже, чтобы я мог пойти и спокойно продолжить напиваться вусмерть. Адам смотрит на него с распахнутым ртом несколько секунд, после чего решительно выдыхает и скрещивает на груди руки. — Хорошо. Гейб, эм, силой заставлял Кёртиса… видеться с ним. Милкович замирает на месте. Эти слова никак не укладываются в плавающем сознании. — Чего? — Именно. Это началось с того момента, когда между вами двумя всё закрутилось. Начало июня, правильно? Кёртис пытался объяснить Гейбу, что он больше не эскортник, потому что он стал встречаться с тобой, но тот начал угрожать ему. Сердце бьётся уже где-то в горле, и коктейль из паники, ярости и ужаса разливается по телу. — Как именно угрожать? — тихо спрашивает брюнет. — Вообще, сначала это был шантаж. Он пригрозил Кёртису, что добьётся его увольнения, что в его положении было вполне возможно — он же типа богатый клиент. Но потом Кёртис сказал, что ему насрать, уволят его или нет, потому что работа всё равно отстой, и тогда Гейб пошёл дальше. — Дальше? — повторяет Микки. — Куда уже дальше? Дальше только приставить пистолет к башке. Адам мрачно кивает. Микки в неверии отступает на несколько шагов, теряя равновесие из-за головокружения, но потом берёт себя в руки. — Ты уверен? На все сто? — Это произошло в комнате для приватных танцев. Стены довольно тонкие, кстати. Офис прямо дверь в дверь, а у меня как раз был перерыв. Позже я спросил Кёртиса, что случилось, и он мне рассказал. — А почему мне ни слова, блять? — выдыхает Милкович поражённо. — Я тоже говорил ему об этом, но он заупрямился и заставил меня поклясться, что я тоже не скажу, — оправдывается стриптизёр. — Но я всё равно решил сказать тебе, однако ты больше не приходил в клуб в мою смену, и я не знал, где можно найти тебя или Кёртиса. Микки проводит ладонью по лицу в попытке взбодриться, встряхнуться от ошеломления. — Какого хуя он не хотел мне говорить? — вопрошает он. — Думаю, он винил себя. За то, что сам напросился на такую ситуацию. Он хороший парниша, но такой твердолобый. Отвергал всякую помощь, — объясняет Адам. Да, это так похоже на Йена. — Так как он отделался от Гейба, если тот угрожал ему убийством? — не успокаивается Милкович. Азиат только разводит руками. — Я не знаю. Сразу после увольнения он совсем пропал из поля зрения. Может, его просто стало слишком сложно найти. Кровь обжигает всё тело изнутри, заставляет видеть мир в красных тонах. Микки не может просто стоять на месте: каждый нервный тик, который до этого удавалось сдерживать, просится на волю. — Я убью его, — произносит он пугающе спокойным голосом. — Я поеду в Бостон и буду шмонать там каждый дом, пока не откопаю этого ублюдка и не перережу ему горло. Адам спокойно кивает. — Полностью поддерживаю тебя. Милкович заходится в истеричном хохоте. — Если это пидор думает, что я был ревнивым, когда считал, что он всего-то втюрился в рыжего, то его ждёт неприятный сюрприз. Он ещё меня в ярости не видел. И, может, Милкович пьян, пьян до чёртиков перед глазами, но в одном он уверен точно: такой злости он не испытывал со смерти своей матери, когда на его долю выпало наблюдать за тем, как жизнь медленно покидает её, но он со своей стороны не мог сделать ни-ху-я. Он благодарит Адама, прощается и направляется к главной улице с целью поскорей добраться до дома. Дорога недолгая совсем, но из-за нескончаемого звона в ушах кажется, что путь был вечностью. Всё это время брюнет обмозговывает недавно полученный шок. К тому часу, когда он возвращается домой, он твёрдо настроен на осуществление своего плана следующим утром. Во-первых, надо добыть тот адрес у Мэнди. Удостовериться, что Йен действительно в Чикаго, целый и невредимый. Даже если всё, что пришлёт назад с письмом Галлагер, будет "Пошёл нахуй", по крайней мере Микки будет знать, что он дома, со своей семьёй. А уж потом он собирается прочесть этот дневник. Полностью. Он даже возьмёт чёртов отгул, если придётся. Хватит с него загадочности вокруг персоны Йена Галлагера. Нужно было покончить с этим ещё две недели назад, нужно было просто унять эмоции и добиться разъяснений. Но всё случилось, как случилось. Придётся разгребать всё с этого места. И теперь то, исправит Милкович всё или нет, зависит только от него самого. Как и всегда.