The Art Of Maintaining Moral Ambiguity

Микки находит адрес Йена двумя днями позже после приезда из Бостона. Спустя четыре дня он всё же садится на диван с блокнотом в руках, параллельно врубая телек на заднем фоне, и не мигая смотрит на чистый лист бумаги на коленях. Дорогой Йен, Милкович немедленно отбрасывает такое начало. Он вам Мэгги Смит или кто? Йен, Так-то лучше. И дальше наступает ступор. Брюнет держит карандаш над листом, но не может выдавить ни слова. Как поживаешь? Дерьмо. Он тут же стирает написанное. Я всё узнал про Гейба. Надрал ему зад. Метафорически. Слишком рано для такого. Стереть. Ты серьёзно так нагадил мне в душу, мужик. Боже, в жизни он тоже говорит, как двенадцатилетка? Микки глядит на уже не белоснежно чистый листок, а затем комкает его и отбрасывает подальше. Почему так сложно, а. За окном начинает барабанить дождь, постепенно набирая темп. Он гадает, что бы мама сказала на это всё. Милкович не часто осмеливается задумываться о подобном. Его мать никогда не придерживалась принципа "следуй за зовом сердца". А вместо этого молча проповедовала девиз "Хватай удачу, пока можешь". Но чем ей это обернулось? Шестью незапланированным детьми, мужем-уголовником и чередой дерьмовых бойфрендов? Милковича от таких воспоминаний блевать тянет, но куда скатился бы мир, если бы никто не жил в соответствии с позывами души? Что, если бы каждый одноклеточный организм подумал: "Плыву по течению" — и так и остался бы одноклеточным организмом? Тогда, наверное, никто бы не эволюционировал и Земля была бы одним большим пустым шаром без ничего. Может, естественный отбор — это всего лишь одна долгая полоса событий, происходящих согласно внутреннему чутью. Эта идея хотя бы укладывается в голове. Всё-таки, это наука. Инстинкты. Или же Милкович опять лоханулся. Он ставит телевизор на беззвучный, хватает телефон и набирает номер сестры. Один, два, три гудка. — Чё такое? Голос по ту сторону дарит облегчение. — Привет, Мэндс, — выдыхает брюнет. — Как там в Бостоне? — Обалденно. А Джерси как? — Дерьмово. — Удивительно. — Что делать сегодня будешь? — Ищу работу, чтобы в помоях копаться не пришлось. Ты? Микки бросает взгляд на скомканную бумажку, насмешливо покоящуюся в пяти шагах на полу. — Новости смотрю. — Ты нашёл адрес? — безапелляционно спрашивает Мэнди. Милкович моргает и шумно выдыхает. — Ага. — Тогда почему ты всё ещё в Джерси? Брови брюнета сходятся на переносице, и он отвлекается на свой ноготь на пальце, непонятно к чему отмечая, что Мэнди его всё равно не сможет увидеть. — Мик. — А? — Едь в Чикаго. Брат немигающе следит за безмолвным прогнозом погоды на телевизоре. Гром прокатывается по небу прямо в тот момент, когда в бегущей строке в низу экрана появляются слова "Сильный дождь". Хрена с два. — Ну и чем ты тогда займёшься, если никуда не поедешь, дурачок ты? — требовательным тоном вопрошает сестра, так и не дождавшись ответа. — Будешь работать в "Лео'с" до скончания веков? Найдёшь какого-нибудь нудного чувака, которого только для видимости будешь любить, а потом опять окажешься брошенкой, потому что все в конечном итоге догадаются, что ты всё ещё убиваешься по… — Я не поеду в Чикаго, — отрезает Мик. — Почему нет? А почему нет? Потому что Милкович понятия не имеет, что он там будет делать и куда он подастся. Каким образом он вообще обоснуется. У него нет ни плана, ни подстраховки на случай, если Йена там не окажется или если он всё-таки будет там, но не захочет принять Микки обратно. — Чего ты боишься, Микки? — Нихуя я не боюсь, Мэнди, я просто не собираюсь ехать через полстраны, чтобы возможно быть с каким-то парнем, с которым я встречался максимум три месяца. Это неправда. Он боится. Просто до усрачки напуган. Он страшится мысли об отъезде, страшится мысли о том, чтобы остаться. Ему страшно от мысли о том, что он не найдёт Йена в Чикаго, но ещё страшнее оттого, чтобы увидеть его снова. Самое ужасное — неизвестность. — Он больше, чем "какой-то парень", не дури. Сестра права. Всё это чушь собачья. — Хуй знает, что мне делать в Чикаго, Мэнди. — Найди работу, арендуй какое-нибудь захолустье. Подай документы в колледж на крайняк. Надо выходить из зоны комфорта, Мик. Милкович молчит. Ветер тихо посвистывает за окном. — Я даже не уверен, будет ли он там. — Конечно будет. Он прислал мне открытку где-то две недели назад. Брюнет напрягается. — Он что, блять? — Да, обычную такую, с панорамой города. Чтобы сообщить, что с ним всё хорошо. — И ты мне даже не сказала? — заводится Мик. — Подходящего момента не нашла. — В любое время было бы как раз. Брюнет даже через трубку ощущает её сочувственную моську. — Ладно, — говорит она. — Прости за это. Раскаты грома слышатся вновь. — Это что-то меняет? — спустя секунду тишины спрашивает Мэнди. Милкович отводит взгляд от вспышки молнии. Она напоминает ему о чём-то. Не понять только, о чём именно. — Эй, Мэндс, мне на работу нужно идти, — врёт он, вырубая телевизор и напополам складывая адрес Йена. — Береги себя, ладно? Девушка обречённо вздыхает. — Ладно, Мик.

———————

Дом становится намного тише без Мэнди. Оставшиеся Милковичи много работают, едят отдельно друг от друга, не пересекаясь даже выходными. Игги обрёл нового друга в лице Криса и больше да, чем нет, пропадает с ним, занимаясь хуй проссы чем. Микки живёт в затяжном отрицании своей ревности. В основном потому, что растерял своё прежнее необъяснимое очарование, рыжего стриптизёра, и вот почему он как можно дальше закатывает глаза, замечая этих двоих смеющимися ни с чего. Стоит начало октября, когда Игги приносит новости. Он, почти смущённый, появляется на пороге комнаты Микки с Крисом за спиной. Брюнет отрывается от своего журнала и смотрит поверх него на парней с незначительным интересом. — Чё? — наконец вопрошает он, когда дальше переглядок дело не заходит. Игги прочищает горло. — Как дела, Мик? Милкович безэмоционально смотрит в ответ. — Чё? — повторяет он отчётливей. Это толкает Криса к действиям, и он отпихивает Милковича, стоящего в дверях, в бок, дипломатично улыбаясь брюнету. У того желудок делает двойное сальто из-за страха и любопытства к происходящему. — У нас тут новости кое-какие. — Что, вы беременны? — предполагает Мик. — Мы переезжаем в Фили! — объявляет Крис, с живостью вскидывая вверх руки, будто ожидая аплодисментов. Милкович-младший прищуривается на странную парочку, пытаясь восстановить ускользающую цепочку событий. — "Мы"? — Да, — указывает большим пальцем на себя и на Криса Игги. — Мы подыскали местечко на юге Филадельфии. Собираемся скоро съезжать из этого города. Всё уже более-менее обдуманно. Микки хмурится и испытующе смотрит на парней, пока Игги беспокойно мечется на месте, а Крис пытается выдавить улыбку. — Что за хуйня между вами вообще? — спрашивает брюнет, внезапно осмысливая неминуемую и, честно говоря, пугающую ситуацию. Крис моргает, а Игги тут же бледнеет. — Мы… — Всё сложно, — быстро встревает рыжий парень. — Да ну нахуй, блять, — фыркает Микки. — Ладно тебе, ты не имеешь права расстраиваться, ты сам гей, — спорит Крис. — Зато я не гей, — настаивает Игги. — Да не в гействе дело, — игнорирует его Милкович. — Ты выглядишь как обновленная версия моего бывшего! — произносит он и только теперь поворачивается к брату. — Значит, всё это время ты хотел трахнуть Йена? — Нет! — восклицает тот. — И мы с Крисом не трахаемся! — Да, мы всего лишь… — порывается что-то сказать рыжий, тут же зарабатывая жёсткий взгляд от Игги. Он обрывается на середине и вместо этого уже без энтузиазма произносит другое: — …зависаем вместе. Микки пялится на них и старается сморгнуть чувство опустошённости, эхом откликающееся в груди. Вот и всё. Все уходят. Каждый урывает лучшее. Даже его братец-дебил. — Ты уже сказал Колину? — спрашивает брюнет, снова принимаясь за журнал и притворяясь, что поглощён чтением. — Нет, — отвечает Игги. — Мы подумали, что надо сначала на тебе попрактиковаться, — объясняет Крис. Мик дёргает плечом, не поднимая взгляд от страниц. И поверхностно гадает, почему всегда именно он становится подопытной крысой в сообщении грандиозных новостей для всей семьи. — Ну, мне так-то насрать. Делай, что хочешь. — Мы уезжаем в субботу, — вскоре информирует Игги. — У нас уже есть половина суммы на подержанную машину. Осталось только собрать вещички — и можно валить. Микки просто кивает. — Мы в предвкушении, — продолжает Крис. — Это будет новым стартом. Игги перенаправили туда по работе, а я нашёл работу официантом в фешенебельном ресторане, так что большие чаевые обеспечены. Мы думаем, получится зажить счастливее. Микки опять поднимает взгляд из-под тишка и замечает, что брат больше не смотрит на него, а вместо этого слащаво-нежными глазами взирает на парня рядом. Неужели я так же выглядел? Ну нахуй. — Поздравляшки, — бурчит он, опуская взгляд уже на следующую страницу. — Ну тогда… — Игги неловко потирает шею, затем выпрямляется. — Рад, что ты принял это не в штыки, Мик. — Ага. Брюнет больше не отвлекается от журнала, но по копошению, а потом внезапной тишине понимает, что остался один в комнате. Он откладывает помятые страницы, пару раз моргает, упираясь взглядом в противоположную стену, а затем тянется к тумбочке, вытаскивая дневник Йена с его чикагским адресом внутри.

———————

Пятую годовщину смерти матери Микки проводит в одиночестве. К тому времени Игги уже как два дня уехал. Милкович не может не прийти к выводу, что брат подрассчитал всё специально. Он сидит на диване, пялится в стену, курит. Даже не одёргивает себя от прокручивания в голове всего произошедшего, как обычно. Это произошло прямо здесь. Если внимательней присмотреться, можно заметить дыру, которую Колину пришлось зашпаклёвывать в том месте, куда тот мужик — Рик — в первый раз не попал кулаком. Она застала его с другой, он был пьян и разозлился даже сильнее её. Микки было четырнадцать. Мэнди — двенадцать. Скоро должен был быть её день рождения. Милкович помнит, как сидел на диване, пока по телеку крутили рекламу строительной компании. Парализованный, он прижимал сестру к себе, чтобы она не видела сцены и не ревела под руку старшему брату. К тому времени, как Колин оттащил Рика, крича Микки вызывать полицию, было уже поздно. Их мать умерла не спокойной смертью. Они не смогли позволить открытый гроб. И нормальный памятник — тоже. Соседи и не думали помочь. Микки винил себя долгое время. Если бы он не был так напуган, он мог бы остановить это. Если бы он не был так напуган, мама была бы жива. То был день, когда все его эмоции будто заглохли. Потому что когда ты становишься свидетелем чего-то такого, у тебя остаётся два варианта: беспрерывно плакать или полностью отвергнуть все чувства. То был день, когда Милкович вырос из детских подтяжек. Забил на хобби, забил на друзей. Выживание. Вот, с чем он остался один на один. Терри умер двумя месяцами позже. Брюнет снова чувствует ярость при мысли об этом. Эта ярость заставляет делать его глупые вещи: например, размахивать кулаками направо и налево, вести себя как воды в рот набравши, когда нужно сказать что-то важное. Бряцать что ни попадя, когда лучше промолчать. Это всего лишь стена. Всего лишь диван. Всего лишь глупая реклама. Всего лишь кошмар. Микки убеждает себя в этом изо дня в день. Его мама по-настоящему была влюблена в пляж. Здесь Милкович и оказывается спустя сорок минут неподвижного мониторинга стены. На улице туман. Горизонта не видно. На пляже ни души. Холодно. Кажется, будто стоишь на краю Земли, ожидая продолжения суши. Брюнет стоит в молоке тумана, почти веря, что только руку протяни — и его получится зачерпнуть. Туман кажется таким вязким. Не может быть, чтобы это было не так. Он вспоминает выдержки из дневника Йена об океане, о людях-амфибиях и скрытой от глаз человеческих подводной части Атлантического океана, рассматривая ряды камешков и ракушек, разбросанных по пляжу, и неожиданно для себя начинает смеяться. Может, люди и правда не знают многого об океане, потому что океан не хочет, чтобы его понимали. Может, и Микки стоит перестать пытаться понять его. Может, он и так узнал достаточно. Сейчас его воды предстают затаившимися, беззвучными и пугающими. Необъятными и спрятанными в тумане. Его мать умерла. Отец умер. Брат с сестрой разъехались. Может, он научился всему, чему мог.

———————

Приготовления проходят втихомолку. Микки делает пару запросов, находит квартиру. Просматривает объявления о работе. Репетирует слова, которые скажет Йену, когда увидит его. Но как бы ни старался, нужные слова всё никак не находятся. Воображение молчит, а чувство, которое сидит внутри, состоит из микса прощения, облегчения и изменений, который в слова обернуть не выходит. Милкович совершенно не готов, но понимает, что всё равно никогда не соберётся окончательно. В конце концов, так и делаются все большие решения. Надо говорить "да", когда твой ум зациклен на "я не знаю".

———————

— Йоу, нужно поговорить. Микки наконец произносит это в начале ноября, когда народу на улицах города становится меньше, дорогущие услуги закрываются и трава на дюнах высыхает. Колин сидит за кухонным столом в тусклом свете, крутя в руках пиво и копаясь в стопке бумаг. — Ты тоже съезжаешь? — отсутствующе произносит Колин. Шутка, должно быть. Милкович вздрагивает. Молчание побуждает брата оторваться от дел и с интересом взглянуть перед собой. Брюнет жуёт губу, силясь вспомнить миллионы фраз, которые он заготавливал для такого момента. Я делаю что-то не так. Я ненавижу этот город. Мне нужна смена обстановки. Я переезжаю в Чикаго, бля. Всё не то. — Это документы о продлении нашей аренды, — говорит Колин, держа в руках бумаги, прежде чем Микки открывает рот для вступления. — Нужно решить, подписывать или нет, — брат произносит это осторожно, не спуская с брюнета цепкого взгляда. — Мы не владельцы этого дома? — вопрошает Микки. Он буквально только что узнал. А живёт тут всю жизнь. — Нет конечно. Арендодатель просто похуист… Микки? Приём. — Ты… — брюнет нервно чешет кончик носа. — Подумываешь о том, чтобы не подписывать аренду? — Понимаешь, я не могу… — брат шумно выдыхает и кладёт бумаги обратно на стол. — Я один не смогу платить за неё. Микки пялится на него. Колин непринуждённо смотрит в ответ. — Ну и? — нарушает тишину Милкович-младший. — Что это значит? Колин опирается на спинку стула и пожимает плечами. — Я не знаю, Мик. Мэнди уехала. Игги тоже. Мы с тобой почти не общаемся. Тебе скоро двадцать. Думаю, никому не навредит, если мы станем жить раздельно, понимаешь? Микки кивает, ощущая лёгкость. — Думаю, да. Колин награждает его понимающей полуулыбкой. — Пригласишь меня навестить тебя в Чикаго? — А ты пустишь меня к себе, когда у меня ничего не получится? — вопросом на вопрос отвечает брюнет в шутку. — Нет, — отвечает брат, подавляя смешок. — Поэтому тебе лучше не проёбываться.

———————

Микки уезжает последним. Они с Колином продают всю ненужную им мебель, спорят насчёт техники (Колину достаются телевизор и микроволновка, зато Микки перепадает иксбокс), и брат уезжает по горячим следам за Игги и Крисом в Фили под конец ноября, оставляя Микки справляться с последними приготовлениями к отъезду самому. Это безумно. Безумно, глупо и отчаянно. Он ещё ничего отчаянней не делал в своей жизни. Это даже обходит тату, угон авто, первую драку и наркотики. Потому что это безвозвратное безумство, в которое он погряз полностью, потому что заморочился с квартирой, работой и потенциальными универами. И хоть это выглядит как тщательно спланированное действо, продуманное со всеми ходами заранее, но адреналин всё равно бешено скачет по венам с каждым следующим шагом, особенно когда он застёгивает последнюю сумку и грузит её в багажник машины Лео. — Упаковался, парень? Микки закидывает за спину рюкзак и поворачивается назад, чтобы взглянуть на дом. Каким бы он ни был неопрятным, мрачным и ветхим, он всё ещё дом. Всё ещё часть его мира. Здесь он в первый раз довёл девчонку до слёз, с полуухмылкой вспоминает Милкович. Выкурил первую сигарету. Научился кататься на велосипеде, выпивать залпом пиво, не плакать, когда это всё, что остаётся делать. Брюнет носком пинает камень, наблюдая, как тот катится по лужайке. Научился влюбляться. А может, вообще никогда не учился. Он не уверен. Мик задерживает дыхание, а затем медленно выдыхает вместе с воспоминаниями, оставляя их в этом городе. — Можешь отсосать мне, Джерси, — на прощание выкрикивает он, на что Лео со всей силы давит на гудок, отчего парень шарахается в сторону. — Лео! — орёт он, прикладывая ладонь к уху, в котором уже вовсю звенят колокольчики. — Хорош хуи пинать! — отвечает мужчина. — Самолёт пропустишь, идиот. Милкович злобно смотрит на него, но всё же открывает заднюю дверь и закидывает на сиденье рюкзак. Лео стартует с места сразу же, как задница Микки садится рядом с водительским местом. Через пару секунд брюнет уже в последний раз проезжает по родным улицам. В горле встаёт ком. — Как настрой, Микеланджело? Готов? Микки грустновато улыбается, услышав кличку. — Не очень. Стремаюсь до усрачки. Лео кивает. — Ты же будешь приезжать в гости? Привози своего дружка. Мои двери всегда открыты. — Замётано, — обещает Милкович, а затем добавляет: — Если у меня будет этот самый дружок. Лео переводит на него взгляд, поднимая брови. — Ты слеп. Он слеп. Все остальные видят вас как на ладони. Вот почему мы все заставляли тебя поехать отыскать его. Микки поворачивается к нему в смущении. — Что это ещё значит? Лео выпускает смешок умудрённого жизнью человека. — Ты не знаешь, как он смотрит на тебя. Он не знает, как ты смотришь на него. Никто из вас и не подозревает, какими взглядами вы одариваете друг друга. И то, что между вами, никакая не фальшивка. Это гораздо легче увидеть со стороны, — брюнет бросает на него скептичный взгляд, и Лео пожимает плечами. — Вы влюблены друг в друга. Такое встречается реже, чем ты думаешь. Микки хмыкает, отворачиваясь к виду за окном. — Ненавижу это слово. — Какое? "Влюблены"? Он кивает. — Оно бессмысленно. Машина останавливается на светофоре. — Конечно же оно значит что-то. Любые слова значат что-нибудь. Вот, что отличает слова от обычных звуков. Брюнет качает головой. — Нет, я имею ввиду, все разбрасываются этим словом при каждой удобной возможности, так что теперь оно не несёт смысловой нагрузки. — Печаль-беда, — бубнит босс на итальянском. — Можно, пожалуйста, без этого подросткового ангста? Ты едешь в другой штат к этому парню. Ты влюблён в него. А он влюблён в тебя. Я думал, к этому моменту ты уже смиришься с этим. — Всё намного сложнее, чем кажется, — не соглашается Мик. — А вот и нет. Ты просто думаешь, что ты особенный, парень, но это не так. Ты устроен так же, как и все мы. По такому же животному принципу. Ты, я, — жестикулирует мужчина руками, — украинец, итальянец, низкий, высокий, молодой, старый, гей, натурал, все одинаковые. Noi siamo uno¹, парень. У тебя есть час, чтобы смириться с этим, прежде чем ты сядешь в самолёт. Микки складывает руки на груди и до конца поездки невидящим взглядом провожает проплывающий за окном пейзаж.

———————

В самый первый день он пытается. Прибыв в Чикаго, он ловит такси и уже открывает рот, чтобы назвать улицу Йена, но слова застревают в глотке, и он сглатывает их, вместо этого выплёвывая адрес съёмной квартиры.

———————

Хозяин попадается немногословным, но вежливым. Квартирка крохотная, неубранная и напоминает о доме. Идеально. Зато его собственная. Милкович ещё не успел прикупить матрас, поэтому обходится одеялом и подушкой, слушает звуки улицы и дрожит от холода. Он засыпает с виной на самого себя за это вопиюще пустое место рядом с собой.

———————

Это только до тех пор, пока он не обоснуется, повторяет себе Мик. Пока не появится стабильный доход, еда в холодильнике и что-то получше голого пола для сна. Пока всё не устаканится. Но затем он находит работу в закусочной в конце квартала, день покупок начинает всё стабильней выпадать на воскресенье, матрас уже мирно располагается между двумя тумбочками, а брюнет и пальцем не пошевелил, чтобы найти Йена. Он заводит поверхностные знакомства среди коллег, соседей. У него неплохо получается. Он обустраивается. Люди кивают при встрече. Он кивает в ответ. День рождения приходит и так же проходит. Братья и сестра позванивают. О дне рождения он ни с кем в разговоре не упоминает. И так понятно, что никто из них не подарит ему самый нужный подарок. В свободное время он просто гуляет. Исследует район. Переводит дыхание. Каждый раз всё дальше. Спустя месяц жизни в Чикаго он добирается до южной части, и дальше охватывает ступор. Он знает эту улицу. Он уже видел это название. Наверное, он выглядит, как лунатик, пару минут вот так глядя на указатель. Улица, которую он видел в фантазиях, страшных снах. Вот она. И ничего не мешает свернуть на неё и найти Йена. Прямо здесь, прямо сейчас. Но вместо этого он пытается убедить себя, что не знает, в каком из домов живут Галлагеры. Но он знает номер. И прекрасно это понимает. Милкович засовывает руки в карманы, переключая внимание на быстро садящееся солнце, и разворачивается назад к своей квартире.

———————

Чикаго состоит из всевозможных тонов серого. Время от времени он скучает по другим цветам.

———————

— Как насчёт тебя, Микки? У тебя есть кто-нибудь? — Не-а. — Что, никакая девчонка дома не ждёт? — Как видишь.

———————

— Есть какие планы на выходные? — Никаких. — Тогда затусим с нами! — Не, спасибо.

———————

— Эй, Милкович, сможешь поработать в сочельник? Не могу никого найти. — Окей. — Никаких планов нет? — Ага. — Семья далеко отсюда? С секунду он размышляет о той улице в южной части. — Да, аж на восточном побережье. — Далековато будет. — Именно.

———————

В сочельник он работает в ночную смену. На удивление, народу хватает. В закусочной есть только одна пластинка с рождественским альбомом, "Рождество" Фрэнка Синатры, которую раз за разом крутят уже несколько дней подряд. Когда посетители более-менее усаживаются за столики, а "Тихая ночь" играет уже четвёртый раз за вечер, Микки чувствует внезапную волну одиночества. На улице в свете фонарей метёт. Снег валит хлопьями. Проходит не больше сорока пяти минут с его смены, и, возвращаясь из кухни в зал, чтобы проверить, не нужно ли кого обслужить, Микки видит его. Его. Рефлекс сразу же бросает под стойку, согнув напополам. Он бледнее. Схуднул. В зимней одежде. Милковичу всегда было интересно, как тот выглядел бы в пуховике. Ответ великолепен. Конечно, блять. Он из любой невзрачной вещи делает великолепное. После небольшой заминки все события вновь накатывают волной. Все до последнего. Та функция зрения, которая отвечает за поглощение света и переобразование его в радугу, восстановлена. Брюнет даже не замечал, что она барахлила. Он вообще не думал об этом раньше, но прямо сейчас он чувствует это, знает, что это правда, знает, что пропал. Он серьёзно влюблён в Йена Галлагера. — Милкович! Коллега оглушительно орёт фамилию Микки, нечаянно врезаясь в его зад, внезапно появившись из кухни и чуть не уронив поднос с чистой посудой. Йен не услышал. Вот тогда Милкович и замечает, что он смеётся с каким-то парнем. С коренастым таким парнем с большими глазами и не по сезону загорелой кожей. — Милкович, чё с тобой? Брюнет моргает и поворачивается к ещё одной коллеге. Её брови озабоченно нахмурены, и Мик внезапно вспоминает: блять, ему надо работать, а такой форс-мажор не был запланирован, вообще никакой форс-мажор не был запланирован! — Да, но сделай мне одолжение… я не могу обслужить тот столик с рыжим, — медленно объясняет он. Коллега бросает взгляд на Йена, а затем опять на Милковича. — Ты про столик Йена Галлагера? И Джеффа Гарсии? Ты им денег задолжал или что? Микки неистово шикает на неё: — Господи Боже, конечно, давай орать их имена в паре метров от них самих, это же так поможет! Женщина — худая, прокуренная насквозь Марта — понимающе цокает языком. — Прости, парниша. У всех своих заказов невпроворот. Придётся тебе наступить на горло принципам. — Да нет же, ты не понимаешь, нахуй. Он не должен меня видеть, — упирается брюнет. Марта награждает его скептичным взглядом. — Я знаю этого парня с рождения. Если и есть среди Галлагеров кто-то, от кого надо писаться в трусы, так это старшая сестра Йена, а не он сам. А отец Джеффа — владелец закусочной, его тем более нечего бояться. Милкович в отчаянии ловит ртом воздух. — Я не просил их чёртовы биографии, Марта, я попросил тебя принять у них грёбаный заказ, чтобы я мог спокойно работать. Женщина уже начинает отдаляться всё с таким же непробиваемым лицом. — Можешь забыть об этом, сладкий. Отрасти яйца и иди работай. Микки готов окликнуть её снова, но в последний момент захлопывает рот, тем самым предотвращая неминуемую драму. — Блять, — он ещё раз оглядывается на Йена с его другом. Я такая пиздёнка. С этой мыслью Милкович покрепче перехватывает блокнот, глубоко вздыхает и направляется к столику Галлагера. Кажется, будто восемь лет прошло. Йен, смотрящийся на все сто даже в этом дерьмово освещённом месте, опирается на спинку стула, внимательно слушая то, о чём говорит этот Джефф. Парни не поднимают на него глаз, когда он подходит к краю их стола, и Мик краем уха слышит обрывок фразы друга рыжего: — …но он, к счастью, откупил свою задницу пачкой сигарет. Йен посмеивается с этих слов. Просто дыши. — Готовы сделать заказ? — отрывисто спрашивает брюнет, и Галлагер наконец поворачивается к нему. Усмешка медленно сползает с его губ, сменяясь обескураженным узнаванием. Рыжий смотрит так, будто полтергейста увидел. Милкович может только догадываться, что его собственное выражение лица такое же. Джефф в замешательстве мечется глазами между ними двумя. Мик разрывает зрительный контакт, чтобы посмотреть в блокнот безо всякой на то цели. — Наше особое блюдо сегодня — индейка, но я видел эту индейку и не могу точно сказать, что это не собачья еда, так что… не советую. — Микки? — наконец выдавливает Йен. — Ты знаешь его? — спрашивает Джефф. — Что ты здесь делаешь? — восклицает рыжий. — Что… что ты делаешь в Чикаго? — Слушай, мужик, — вздыхает брюнет, — давай ты просто закажешь уже, пока мой босс не надрал мне зад. И он в курсе, что это слишком холодное приветствие для того, у кого была возможность подготовиться, потому что он увидел Йена первым. У него было время собраться. Сориентироваться. И, может, он и выглядел в первые секунды ничтожным ходячим трупом, но по крайней мере он взял над собой контроль. Поднапрягся и собрал волю в кулак. Он знает, что это холодное приветствие, но происходящее всё равно больше похоже на сон. Из-за осязаемого страха кажется, что стоит ему только потянуться и дотронуться до Йена — всё растворится. Может быть, рука даже пройдёт насквозь кожи Йена, оказываясь внутри привидения. Может быть, остались всего считанные минуты, прежде чем сон развеется в недрах сумасшедших припадков. — Просто две чашки кофе, — вклинивается Джефф в странную тишину. Микки кивает, закладывая карандаш за ухо. — Будет. Он идёт за кофейником, по дороге останавливаясь около других столиков с посетителями, чтобы поинтересоваться, нужно ли им что, и посылает безмолвное проклятие через улыбку, когда в ответ говорят, что у них всё есть. Милкович возвращается к Йену уже с кофе, не обращая внимания на то, как рыжий прерывает на половине свой монолог шёпотом в ухо Джеффа с его появлением и смотрит на него как на вернувшегося из мёртвых. Сын владельца со странной улыбкой вскакивает с места, когда брюнет разливает в чашки кофе. — Эй, чувак, садись. Микки смотрит на него так, будто он как два дня из психушки выписался. И кажется, так и есть. — Ты смеёшься, блять? — Джефф… — пытается сказать Йен, но его прерывает настойчивый голос парня. — Я серьёзно, мой отец — босс, я поработаю за тебя пять минут, всё нормально. Милкович стоит как вкопанный и никак не может подобрать оправдания для отказа, но затем всё-таки уступает кофейник Джеффу и наблюдает за тем, как он разворачивается и спешит на кухню. Ёбана. Из этого, в общем-то, и состоит весь внутренний монолог Микки, когда он несмело поворачивается к Галлагеру, который неохотно отрывает взгляд от Джеффа и нервно улыбается. Рождественский альбом начинается сначала, и первые ноты песни "Устрой себе маленькое рождество" наполняют закусочную. — Итак, эм… — запинается Мик, потирая заднюю часть шеи. — Привет. — Привет, — отвечает Йен так, будто бы это самая глупая вещь, которую он когда-либо слышал. Милкович медлит, прежде чем на рефлексе усаживается за стол напротив рыжего. Их глаза встречаются на одном уровне, и брюнет враз забывает все слова. В висках нарастает шум. А между ними — напряжение. Первобытный магнетизм. Созданный либо отталкивать, либо притягивать. Милкович чувствует себя восстановленным наркозависимым на краю новой дозы. И он хочет принять её всю сейчас же. Всё или ничего. Что-то в идее перегнуться через стол и зацеловать Галлагера до смерти совсем даже не кричит: "Можешь это сделать и даже не потерять работу!" — Так что ты здесь забыл? — спрашивает Йен ещё раз с удивлением. Тебя. Тебя. Это всё ради тебя. — Э-э, мне нужен был новый старт. И плюс все разъехались, — объясняет Мик. — Мэнди переехала в Бостон, Игги нашёл себе кое-кого и укатил в Фили, а там и Колин съехал. Йен деревенеет. — В Бостон? — Да, в Бостон, — Милкович видит, как лицо рыжего искажается в плохо прикрываемую гримасу страха. Он снова выглядит как испуганный голодный мальчик, которого он встретил той весной, и сердце болезненно сжимается, когда Мик пытается не думать о том, через что тому пришлось пройти. — Эй, — мягко подаёт голос он спустя минуту абсолютной тишины, ловя взгляд Йена. — Я знаю, хорошо? Я позаботился о нём. Нотка паники пробегает в глазах рыжего. — Ты же не… — Я не тронул его, — заверяет Милкович, не давая парню закончить мысль, и тот немного расслабляется. Йен смотрит в стол, будто взвешивая слова, прежде чем сказать: — Как ты здесь устроился? Тебе здесь нравится? Милкович пожимает плечами, сцепляя руки и откидываясь на спинку. — Всё идёт хорошо. Но холод у вас тут собачий. — Летом ещё хуже, — информирует Галлагер с намёком на улыбку на лице. — Нашёл себе место? Брюнет кивает. — В квартале отсюда, между сорок восьмой и Пуласки. — Сколько ты уже здесь живёшь? — задаёт вопрос Галлагер, и на его лице отображается выражение готовности принять любой ответ. — Чуть больше месяца. Не так уж и долго. Йен натянуто улыбается, сильнее сжимая чашку и вглядываясь в ночную улицу. — Я собирался прийти и сказать тебе, — продолжает брюнет, немного паникуя из-за этой ранящей, безэмоциональной реакции. — Просто… — Я только-только свыкся с мыслью, что мне больше так и не доведётся увидеть тебя снова, — перебивает Галлагер, пригвождая парня к месту немигающим взглядом. — Только-только вернулся в прежнюю колею, в школу, в… — обрывается он, поджимая губы, в глазах строгость и одновременно страх. — Йен… — А сейчас ты просто без предупреждения появляешься в моей местной закусочной, находишь работу здесь, будто всю жизнь жил в этом районе. Где такое видано? Каждое слово бьёт ножом в живот, потому что всё так и есть. Микки не может ещё назвать Чикаго своим городом. А Йен может. Это его город. Его район. Его детство. Полностью и всецельно. Йену принадлежит всё здесь. Галлагер испускает тяжёлый вздох на это молчание брюнета. — Слушай, Мик, просто береги себя, ладно? Это звучит окончательно, бесповоротно, сухо, и нет, это не тот конец, который представлял себе Милкович. Он ещё не всё сказал, вообще ничего нужного не сказал, а сейчас Йен собирается встать и… — Подожди… Мне жаль, блять, окей? — выпаливает брюнет в отчаянии, и рыжий застывает на месте, открывая рот, чтобы возразить, и останавливая глаза на парне, приводя его в оцепенение. — Я просто… напуган, — в заключении выдыхает он. — Марта требует тебя обратно на рабочее место, — Джефф появляется около их стола, не замечая накал страстей. Твою мать. Прежде чем может обдумать, хоть когда-нибудь хорошенько всё взвесить, Милкович вытягивает карандаш из-за уха и царапает свой адрес на странице блокнота, затем отрывая и пододвигая её к Йену. — Слушай… Просто найди меня, если захочешь увидеться или что-нибудь такое. Я не часто выхожу из дома. Галлагер тупо смотрит на листок, и брюнет проталкивается рядом с сыном босса прочь от столика, напоследок кивая ему. — Спасибо тебе. — Счастливого рождества! — кричит ему вслед Джефф, когда он уже на полпути к кухне. Микки салютует ему через плечо, желает того же, толкает заднюю дверь и тяжело опирается на стойку, безуспешно пытаясь перевести дыхание посреди окружающей суматохи. К тому времени, как он возвращается в зал, доставляя заказ какой-то замученной парочке, Йен и его друг уже ушли, едва притронувшись к кофе и небрежно оставив чаевые рядом с солонкой. Единственное удовлетворение — это то, что его адрес, судя по всему, Галлагер прихватил с собой.

———————

Смена заканчивается в десять тридцать. Милкович в курсе, что Чикаго находится куда северней Джерси, но холод, которым приветствует его улица, когда он выходит из закусочной, захватывает дыхание. Но это даже к лучшему. Снег медленно спадает на землю, и брюнет, чувствуя, как мороз пробирает до самых костей, сильнее кутается в своё холодное пальто, но ветер встряхивает, приводит в чувство. Холод заставляет его отрезветь, почувствовать реальность. Снег реален, город реален и где-то прямо сейчас Йен тоже реален. Сегодняшний вечер — тому доказательство. Милкович отгоняет от себя мысли, но через несколько шагов они возвращаются вновь. Дорога до квартиры занимает целую вечность, хотя на самом деле проходит около пяти минут. Снег замедляет ходьбу. Но страх замедляет больше. Группа молодых людей проходит мимо, как раз заканчивая напевать рождественский гимн. Это создаёт контраст со старым районом Микки. Он напоминает себе, что в этот канун праздника он одинок. Никаких новогодних ёлок, рождественских подарков, корпоративов. Одинок. В какой-то момент Милковичу срать было на это. Несмотря на то, что в Аззуре он никогда не был один в этот день. С ним была семья. Лео. Здесь он наедине с самим собой. Без Йена он действительно одинок. И поэтому, может быть, он частично надеется увидеть ссутуленную фигуру Галлагера около двери подъезда. Но никто не встречает его, только ветер перестаёт задувать да ботинки глухо стучат о землю, когда парень отряхивает их на пороге. Открыв дверь квартиры, Милкович снимает пальто, сбрасывает обувь, вешает у входа шарф и окидывает взглядом унылую, пустую комнату. Он мог бы и сделать с ней что-нибудь. Украсить к Рождеству. Поставить ёлку. Прикупить пару-тройку подарков для родни. Согласиться на приглашение на праздничную вечеринку от соседей или коллег. Но для него время как будто не двигалось уже давно. Брюнет думает, что он, кажется, только недавно заметил, что уже не ноябрь. На часах одиннадцать, и Милкович даже почти поглощён романом, который читает (в последнее время он вообще часто читает из-за отсутствия телевизора), когда слышится будто бы стук в дверь. Просто ветер. Ветка дерева задела окно. И опять тихо. Кроме того, что стук повторяется ещё раз. И ещё. Тогда уже Мик понимает, что звук исходит не от окна, а от двери. — Что за хуйня? — бормочет он, раздражённо захлопывая книгу и откладывая её в сторону. В дверь продолжают стучать, пока брюнет встаёт и направляется к ней. — Ладно, ладно, — восклицает он, нащупывая дверную ручку. — Господи, да иду я. Парень открывает дверь, со всем боевым настроем готовый вдарить по морде трепачу, который долбится к нему в квартиру в такой час, но резко останавливается, завидев Йена, взгляд которого затуманенный, однако определённо целенаправленный. — Йен? — почему-то едва не пищит Милкович. — Какого хуя ты здесь? — Что ты здесь делаешь? — возмущается Галлагер, выпрямляясь в полный рост, чтобы, наверное, напомнить о своём превосходстве. Микки через плечо оглядывается на свои тусклые апартаменты. — Ну-у, я плачý за жильё… — Ой, не тупи. Почему сейчас ты здесь, после сраных месяцев тишины? — рыжий делает шаг ближе к порогу. Милкович не двигается с места. Йен смотрит прямо на него, непоколебимый, как скала, его выдаёт только кратковременное беганье глазок. — Почему? Милкович спокойно смотрит в ответ. — А ты как думаешь? — мягко, но ничуть не стесняясь, спрашивает он. Ответ может быть только один. Они оба это знают. Целая палитра эмоций отражается на лице Галлагера. Здесь и злость, и неверие, и безнадёжность, но брюнет всё равно выдерживает этот взгляд. Он не отведёт глаз, как раньше Рыжий быстро осматривает его с ног до головы в предупредительном знаке, прежде чем покрывает оставшееся расстояние, наконец-то соединяя их губы вместе, и последние несколько месяцев, километры, ложь — всё это дерьмо превращается в пепел, когда Микки яростно втягивает рыжего в комнату, а дыхание вновь становится одним на двоих. Нельзя терять ни минуты.