Глава 3. Одинокое сердце.
13 декабря 2018 г., 17:19
Чонгуку было всего пятнадцать. Он любил многое в своей скромной жизни и саму жизнь он тоже любил. Просыпаться утром под запах молока и свежевыпеченного хлеба являлось лучшим утром по его мнению.
Чонгук не нуждался ни в чём. У него были родители, друзья, дом, хлеб, а большего и не нужно. Все в округе знали весёлого и доброго мальчишку — он являлся тем типажом детей, коих ставили в пример другим: воспитанный и сообразительный, шустро помогает родителям по дому. Он любил трудиться, любил, когда вечером после долгой работы можно надеть лёгкую рубаху на чистое вымытое тело. В такие моменты самая обычная каша становилась слаще и желанней любой дичи, а ткань подушки казалась мягче шёлка.
Его отец работал сапожником, папа подрабатывал портным на заказ. Господа Чон работали в одной мастерской, небольшой, но уютной. Они всегда держались вместе, нисколько не надоев друг другу за столько лет, казалось, с каждым годом они сильней любили. И он тоже мечтал о таком. О тёплом уютном доме, в котором царит любовь и забота, о любимом супруге и общих детях. Мечтал о труде, приносящем не только доход, но и удовольствие, мечтал быть добросовестным человеком, таким же, как и отец, которого уважали соседи и знакомые.
Чонгук любил смену сезонов. Любил летнее солнце и воздух, неглубокую речку неподалеку от дома, игру в мяч с друзьями. Любил, когда ранним утром, пока вся округа спит, они вместе с папой отправлялись в лес собирать ягоды, чтобы успеть к полудню на рынок. Помимо пошива одежды на заказ, летом он занимался собирательством, и, имея время с утра, всегда брал сына с собой в лес, чтобы совместить приятное с полезным.
Чонгук любил лес и все его составляющие. Любил то, как щебечут птицы в просыпающейся чаще, пробирающийся сквозь кроны деревьев свет, любил хруст сухих веток под ногами, кисло-сладкий вкус лесных ягод и ощущение росы на голых щиколотках, но больше всего — лесной воздух. Древесный аромат заполнял лёгкие, волей-неволей заставляя вдыхать чаще и глубже. Прохлада утреннего леса, свежесть древесного воздуха и природа манили его со страшной силой, и будь его воля, он бы поселился там в тишине и покое.
Ему было пятнадцать, когда проявился запах. Тогда он проснулся с утра, даже не заметив, что в воздухе присутствует что-то постороннее, а пришедший разбудить его папа замер, широко раскрыв глаза. Омега мигом умчался из комнаты за мужем, заталкивая того в дверной проём со словами: «Идон-щи, ты только посмотри, наш Чонгук-и совсем взрослый». Реакция взрослых сбила альфу с толку. Вопросительным взглядом он смотрел на переглядывающихся родителей, улыбавшихся, будто сегодня святые дни или празднество, а Чонгук должен вот-вот получить подарок.
— Чонгук-а, неужели ты не чувствуешь?
Сильно взволнованный папа теребил отцовский рукав.
Он глубоко вдохнул, и лёгкие тут же наполнил приятный аромат, смешивающийся в комнате с запахами родителей. Но как только понял, что это за запах, а точнее, кому он принадлежит, то мгновенно возненавидел его — нежный и робкий аромат нисколько ему не подходил. Ему обещали подарок, а получил он самое настоящее проклятие.
Родители были растеряны, Чонгук шокирован. Непрошеные слёзы жгли глаза, ногти больно впивались в ладони. Мечты о том, что запах будет стойким и ярким, как у всех соседских ребят, обладает которым только настоящий альфа, с треском разбились. Чонгук не мог принять такой подарок и, отчего-то разозлившись на родителей, будто бы это они виноваты в неизбежном, накричал на них, выгоняя из комнаты. Больше всего переживал папа, чуть ли не в истерике стуча в закрытую дверь, но отец остановил его. Чонгук не выходил из комнаты целый день, роняя редкие злые слёзы на подушку, и на эти глупые солёные разводы на наволочке он тоже ненавидел. Будучи обычным пятнадцатилетним подростком, он проклинал судьбу, но в том, что произошло, никто не виновен. Когда пелена гнева спала, он спустился на первый этаж в поисках прощения и сразу попал в объятия. И как сейчас, словно это случилось ещё вчера, он помнит тот серьёзный разговор.
Отец менее ласков, но он гладил по спутанным волосам в утешении и говорил:
— Сынок, ты должен понять, что твой запах — это отражение тебя, это заложено природой, и мы не вольны управлять ей, как нам захочется. Твой запах — это ты, твой характер, твоё мироощущение, и то, каким ты на самом деле являешься. Ничего, если он немного другой, это значит, он особенный. Ты особенный.
Он сжал губы, овеянный виной и стыдом за утреннее поведение, пока сидящий справа папа мягко взял за руку.
— Запах — не главное. Мы вот, например, любим тебя совсем не из-за него, — он приобнял рукой голову сына за затылок и, склонившись, оставил тёплый поцелуй на лбу. — А за то, что ты есть, и ничто не заставит нас разлюбить тебя.
Со временем Чонгук начал привыкать к изменениям в жизни. Но даже если больше не ненавидел собственный запах, всё равно не мог появиться на улице. В отчаянии проведя дома неделю, изучив все укромные углы, он решил выйти в единственное место, где всегда чувствовал умиротворение.
Проснувшись с утра первым, Чонгук дождался пробуждения папы. Тот, услышав о том, что он хочет сходить с ним в лес, заметно обрадовался. Лес обволакивал тишиной, и он так сильно этим наслаждался, думая про себя, что проявившийся запах действительно ничего не изменил, всё осталось прежним. Но вот на рынке, расставляя корзинки с ягодами, Чонгук делался как можно более незаметным, принимая всякий взгляд в свою сторону насмешливым. Вскоре люди стали сбиваться в кучки, что-то обсуждая, вздыхали, охали, едва не хватаясь за сердце. Шум нарастал, немного погодя это разрослось до всеобщей паники. Господин Чон, как и Чонгук, ничего не понимал. Повернувшись к рядом стоящему пожилому омеге, торгующему ярко-красными цветами, он спросил, что происходит.
— Ой, — вздохнул мужчина взволнованно, тараща глаза, — говорят, сегодня утром короля убитого к дворцу в столице привезли. Напали разбойники. Что же мы теперь делать будем?
— Да ничего ты не будешь делать, — кричал торговец из палатки напротив. — Похоронят короля, на трон взойдет его сын старший: если парень нехороший, все сгинем, а ты, — махнул он рукой, — ничего не сделаешь.
Люди продолжали испуганно толпиться. Никого не оставила смерть короля равнодушным, но у них вызывала беспокойство смена власти. Готов ли принц, хороший ли из него получится правитель — никто не мог предугадать. Папа, наблюдая эту картину, пробормотал себе под нос:
— Молод — не значит глуп, стар — не значит мудр. Никогда ещё не было в истории короля, что не совершал ошибки, — всё придет со временем.
Чонгук задумался над его словами, забыв подать покупателю сдачу, и тот толкнул его в бок тростью, прося поторопиться. Рядом бегающий мальчуган четырёх лет задел одну из корзинок, и та опрокинулась, ягоды покатились по дороге. Альфа подошёл, намереваясь поднять корзинку, а виноватый мальчуган подбежал к нему, распинаясь в извинениях, и принялся помогать собирать невредимые плоды, пока рассеянные прохожие их не затоптали. Чонгук улыбнулся ребёнку, совсем не испытывая злости, но испуганно дёрнулся, когда услышал его болезненный вскрик. Маленькие пальчики, потянувшиеся за крупной ягодой, оказались придавлены носком тяжёлых сапог.
Неизвестный господин с гримасой отвращения пихнул ребёнка ногой и, поправив на дородной фигуре лёгкий пиджак, процедил сквозь зубы:
— Вот щенки расплодились, хоть руби вас. С дороги! — вскрикнул он, проследил за кинувшимся ему помочь Чонгуком и, заметив его осуждающий взгляд, оскалился. — Что это ты свои глаза вылупил?
Внезапно старик умолк, принюхался и в тусклых из-за возраста зелёных очах расширился зрачок, топя радужку в черноте. Сзади к ним подскочил папа.
— Господин Хёк, извините, — сказал он с мольбой, заставляя его удивиться — откуда папа знает такого грубого человека, — он ещё совсем юн, многого не понимает и ненароком может надерзить. Он не со зла, честное слово.
— Сон, — узнав омегу, обратился он к папе. С прищуром осмотрел его и вновь полной грудью втянул воздух. — Это твой что ли?
— Мой, — взволнованно закивал родитель, давя добрую улыбку.
— Сколько же этому наглецу?
— Шестнадцать будет, господин.
Ему едва ли не кланялись, и Чонгуку стало не по себе, когда он заметил, как «господин» вновь и вновь втягивает воздух, смотря ему прямо в глаза. Мужчина не ответил — лишь подошёл ближе, всё так же смотря на мальчишку, сказал:
— Я сегодня решил зайти к вам в гости, Сон. Ты же не откажешь мне в гостеприимстве?
Так и не удосужившись услышать ответ, будто ему неважно, бросил: «Буду в шесть», — и ушёл.
И ад начался, когда этот мужчина стал приходить к ним чуть ли не каждую неделю. Все последующие дни после того, как он пришёл к ним на ужин первый раз, Чонгук чувствовал себя маленькой обезьянкой, на которую глазели, но которую нельзя потрогать. Гость настаивал на его присутствии, давил на хозяев, если ему не нравилось выражение лица Чонгука за ужином, якобы оно «смурное» и портит аппетит, заводил срамные беседы, не предназначенные для подростковых ушей, но будто нацеленные выведать о том, как много он уже знает о «взрослой» жизни. Больше всего он ненавидел шутки, касающиеся его созревания, о том, как изменится его тело, и как лучше воспользоваться своим преимуществом альфы рядом с «текущими» друзьями, едва их бёдра станут округлыми и мягкими. Взгляд зелёных глаз прожигал всё внутри, по вечерам в компании этого мужчины он лишь желал, чтобы это поскорее закончилось. Родители совсем не замечали взор, сжигающий плоть и обгладывающий косточки, но он терпел. Заканчивался второй месяц лета, день шестнадцатилетия всё ближе, а взгляды становились всё настойчивей.
Господин Хёк являлся особым гостем в их доме, его встречали радушно и носились вокруг, пытаясь угодить. Всё потому, что этот человек уважаем среди местных, но не по причине того, что добродушен или справедлив. Оружием того являлся страх других по отношению к нему. Немало славы ему добавлял статус торговца из столицы, откуда родом он происходил и где по слухам имел собственную таверну, так что господин в достатке. Его деньги спасали нуждающихся, но выбравшим путь должника приходилось возвращать одолженное в двойном размере, а тех, кто просрочил выплату, ждала кара в виде крепких кулаков его верных собак. Люди в их поселении хоть раз обращались к нему и господа Чон не исключение — мастерская, где работали родители, приобретена на его деньги ещё десять лет назад. Доход с труда был мал, поскольку почти всё заработанное уходило к старику в карман, но, даже отдав всё монетка в монетку, родители продолжали целовать неприятному господину руки, а тот тем и пользовался.
Вскоре Чонгук потерял сон. Всякий раз он просыпался в ужасе, весь покрытый потом, — ему снились зелёные маленькие глаза и руки, грузные, с отёкшими пальцами, что пытались схватить его, жадно урвав себе шмот мяса. Он чувствовал себя неважно, в тишине комнаты слышал звуки и чужое дыхание у себя на лице. До дня рождения оставалась неделя, родители счастливо щебетали о вечере, который устроят в этот день, а он не подавал виду, что его что-то беспокоит, не собираясь расстраивать их. Господин Хёк не приходил вторую неделю, что, вроде бы, и радовало, но заставляло насторожиться — это могло быть затишьем перед бурей.
Кошмары, что снились ему, стали настойчивей, отбирая немереное количество сил. В ночь на первое число, проснувшись от очередного такого кошмара, он почувствовал, как его тошнит, провозившись в постели, не смог уснуть до утра. Разбитый и усталый, он вышел из комнаты, за завтраком родители поздравили драгоценного сына, обнимая и целуя того в похудевшие щёки. Целый день Чонгук проходил как в тумане — долгожданный праздник не вызывал радости. Сухость во рту разрывала горло, голова болела от недосыпа. И если на день рождения нужно загадывать желание, то ему хотелось бы загадать крепкий сон и ничего больше. Уснуть, заглушив в глубоком сне отчего-то взбесившееся сердце, — вот, о чём он мечтал.
Вечером, когда вся семья собралась за столом, в дверь раздался стук. Никого не ожидая, с удивлённым выражением на лице отец пошёл открывать. Чонгук не мог найти себе места, ёрзая на деревянном стуле. Возле входа раздалось: «Господин Хёк, мы Вас не ждали. Вам что-то нужно?».
Он явился не один — с ним пришли двое. И с безразличными лицами они зашли в дом, молча заставляя отца отступить назад.
— Да, — отвечал мужчина. — Я пришёл забрать долг.
— Но мы ведь отдали всё ещё три года назад, я не понимаю, — недоумевал папа, переглядываясь с отцом.
— Я знаю, — господин Хёк кивнул, достал два увесистых мешка, кидая их на стол. — Они мне не нужны.
— Но, простите, если Вы их не возьмёте, тогда… что же я могу Вам предложить, если у меня ничего нет?
Отец недоумённо поглядел на гостей, в то время как Чонгук уже знал. И когда мужчина указал на него, сердце со свистом упало в пятки.
— У тебя есть, что предложить мне.
Глаза отца, казалось, выкатятся из глазниц. Под неведомым приступом паники и шока папа быстро подошёл и взял Чонгука за плечи.
— Да Вы с ума сошли, предлагая мне такое? Мой сын — не способ оплаты, забирайте деньги и уходите прочь! — вспылил альфа и, подхватив мешки в порыве негодования и проснувшейся гордости, кинул их обратно в ноги Хёку, на что тот в угрозе свёл брови. — Прошу Вас больше никогда здесь не появляться!
Старик кивнул двум мужчинам и те, словно взбешенные псы, сорвались с цепи. Сильные удары заставляли отца скручиваться на полу, хаос впервые наполнил этот дом, в котором никогда не было боли и слёз. За окном творилась бесовщина не хуже, чем в этих стенах: ветер трепал ветхие постройки под оглушающие рёвы грома, грохотало так, словно небо вот-вот разверзнется и перестанет существовать, и в том с Чонгуком они оказались похожи. Он срывал голос, решая дальнейшую судьбу трёх жизней сейчас. Вот только слова всё никак не слетали с губ. Но разве кто-то может понять, что судьба предлагала шестнадцатилетнему ребёнку самому избрать дорогу в ад?
Наконец мужчина приказал остановиться, присел у лежащего на полу и грубо схватил за волосы.
— Эй, Идон, а может, мне забрать ту мастерскую, которую ты купил на мои деньги? Заберу себе и мужа твоего, и сына. Что тогда ты сделаешь, жалкое отродье? Пожалуешься королю? Вот только он уже сдох, и ты тоже сдохнешь.
За окном начинался дождь, раздался очередной грохот, и как только вспышка молнии угасла, в комнате прозвучало то, отчего всё вокруг замолкло:
— Не надо, я пойду сам.
Чонгук помнит лишь, как вдогонку кричал папа, сильные руки держали омежьи плечи, не давая сорваться за ним, как отец бездыханно лежал на полу в луже крови, утопая в бессознательном состоянии, помнит мерзкую скользкую улыбку и руки, что всё-таки дотянулись до него. Они ушли из дома сразу же, папу заперли внутри, чтобы не выбрался.
Чонгук ушёл добровольно, вынужденный подчиняться. В тот вечер годы тяжёлой каменной плитой упали на голову, делая из шестнадцатилетнего мальчишки седого и чахлого старика. Он не помнил, куда его вели, сколько они ехали в карете, сколько ступенек прошли, была ли постель тёплой, а боль сильной. И юное сердце перестало биться, пока отвратительный запах мешался с чужим под оглушающие раскаты грома.
***
Солнце слепит глаза, тело будто деревянное, прошедшее бесчисленные агонии. Чонгук не знал точно, сколько пробыл в комнате, где, как собака, сидел на привязи. Может, месяц, полгода или уже год? Время стёрлось. Это просто день и ночь — никаких рамок и ограничений в виде определённого отрезка времени. Он — один из немногих, кому повезло — подход хозяина к его телу не слишком жесток. Хотя какая ему разница? Хоть как — всё одинаково. Боль — это просто боль, слёзы — это просто слёзы. После стольких мук, изничтоживших всё хорошее, что в нём имелось, Чонгук и не вспомнит, когда в последний раз плакал. Можно ли сказать, что он стал сильнее? Нет. Определённо. Иногда его выводят на первый этаж поесть самостоятельно. На улицу — запрещено, и даже если он любимец хозяина — таких привилегий даже ему не дано. Теперь, вместо пения птиц и прохладной росы, он любил, когда его отводили наверх, — там он мог спокойно посидеть, не слыша отчаянных криков и слёз из соседних камер. К тому же ближайшие недели стоит забыть о покое — вчера с осмотра у местного лекаря привезли новенького, которого хозяин опробовал этой ночью. Чонгук совсем не выспался из-за криков. Ничего, скоро эта глупая солёная вода закончится, и наступит тишина. Он знает — проходил. Вначале и он пытался вырываться, кричал и плакал, пока не высекли хорошенько, не до шрамов, конечно, ведь Хёку пожизненные метки не от его руки не по нраву, но огромных и болящих синяков — точно. Чонгук привык ко всему, смешно признаться, ему даже немного скучно. Но если он с лёгкостью готов мириться с тоской, то вот хозяин не желал, да и не видел смысла. Однажды Хёк заглянул в камеру и сообщил о своём намерении выставить его в качестве участника на любимых местными боях. Он слышал об этом развлечении, но никогда не видел, знал, что оттуда можно не выбраться живым. Либо ты, либо тебя. Чонгук предпочёл бы себя — он бы никогда не смог убить кого-то. — Недавно приходили господа Чон, — явно издеваясь, с иронией на лице говорил старик. — Знаешь, каждый день приходят слёзно умолять вернуть драгоценного сынишку. Ещё ни разу не пропустили. Чонгук тяжело сглотнул, чувствуя ком в горле: он знал о приходах, смотрящие вечно издеваются, рассказывая об этом. — Запомни, малыш, проиграешь — и твой папочка окажется на твоём месте. Первым был парнишка возрастом с него, вторым — мужчина лет сорока, остальных Чонгук не помнит, хотел бы, но не может. Проходили дни, популярность запрещённых законом боёв росла. Ему казалось, что с последним для кого-то ударом он разбивает себя вдребезги. После побед он тихо плакал в подушку, вновь вспоминая, что это такое и заливая её горькими слезами, молил всех известных ему богов об отпущении грехов. Чонгук никогда не был сильным. Теперь он понимал слова отца. «Твой запах — это ты, твой характер, твоё мироощущение, и то, каким ты на самом деле являешься». Он родился таким. Запах не делает человека другим — он обличает истину, саму суть. И если Чонгук дефектный, то так тому и быть. Хёк странный, и он мало его понимает. Ослеплённый похотью старик околдован его запахом и порой, как бы неестественно это не звучало, берёг, уделял внимание ранам, которые сам же оставлял, подолгу наслаждаясь желанным телом. С подобным особенным отношением Хёк отправлял туда, где Чонгук мог распрощаться с жизнью. Его заводила эта опасная игра, возможность обладать безудержным дикарём, коим он являлся на боях, готовым пойти на всё ради победы. Чонгук с месяцами терял тягу к жизни, смиренно ожидал момента, когда сгниёт настолько, что станет безразличен к чужой боли. Он верил, что момент наступил, пока не пришлось убить парня из соседней камеры. Хёк отправил его сюда, потому что он становился слишком проблемным. Неугасающие крики о помощи и постоянные пререкания не заглушало вершимое над ним насилие, и тогда он навлёк на себя самый страшный гнев. Чонгук не знаком со всеми теми, кого он убил, но судьбу этого парня он знал, потому как рыдал в руку последней ночью, в которую хозяин отдал того смотрящим. Он даже представить себе не мог, что случилось бы, отправь старик его однажды не под плеть, а в клетку к личным шавкам. К утру криков более не было слышно — лишь довольные рыки и пошлые смешки удовлетворённых дьяволов, Хёк притащил безвольное окровавленное от бёдер тело к нему в камеру, приказав убить. Истерзанный бета был ещё жив и, к ужасу мальчишки, в сознании; руки Чонгука, занесённые над чужой шеей, тряслись как никогда. Этот парень его единственная жертва, которой он действительно желал смерти, тихой и безболезненной. Чонгуку восемнадцать. И если он не ошибается, уже начинается весна. Он часто слышит разговоры смотрящих о том, что за стенами всё изменилось с приходом нового короля, как они с отвращением отзываются о свободе порабощённых и о смерти неверных. Всё-таки папа оказался прав: по истечении времени люди считали нового правителя чуть ли не спасителем. Чонгук в последнее время часто задаётся вопросом — есть ли у него шанс на спасение? В очередной бой его вывели против омеги, и сама эта идея изначально дика и омерзительна. Стоящие перед ним альфы могли сопротивляться, но тонкие, совсем не наделённые силой омежьи руки не могли дать ему сдачи. Если Чонгук мог раньше как-то сдержаться и заплакать только после боя, то здесь не смог. Глаза стремительно наполнялись слезами, но он продолжал бить, моля всех Богов обрушить на это место свою кару. Убивая ни в чём не повинного человека, он желал смерти другим людям, взывая к вечерним небесам. И Боги услышали. — Перед вами Его Королевское Величество. Всем склонить головы. Развернувшееся действие едва ли можно было описать. Они все просили пощады, совсем как те, кого он убил, и как он сам когда-то. И даже страшный, внушающий ужас всем в округе Хёк склонил колени, ломая старческие пальцы в молящем жесте. Двинувшаяся по направлению к нему невысокая фигура заставляла дрожать не хуже, чем крупная ладонь господина, ударяющая за непослушание. — Как твоё имя? — Имя? Он не знает, есть ли у таких, как он, имя и могут ли они быть названы именами, когда заслуживали лишь лезвия гильотины. — Смотри мне в глаза, когда я с тобой говорю. Тёмные глаза как прогоревший уголь, но они так и жгли насквозь жаром, заставляя дрожать от страха. Король был черноволос, полностью соответствуя породе, как и его отец, как отец его отца и все предыдущие кровные правители. Взгляд без его на то воли всё цеплялся за украшение в правом ухе. — Мое… Кхм, — он ощутил острую потребность прокашляться от искажающего голос комка в горле. — Чонгук. Чон Чонгук. Слова разговаривающих короля и хозяина летели будто мимо него, и очнулся он лишь в конце для того, чтобы услышать: — Думаю, вы достаточно квиты. Остальной долг его семьи Вы великодушно простите, ведь, поверьте моему королевскому слову, там, куда Вы отправитесь, деньги больше не понадобятся. Чонгук был готов плакать от счастья. Неужели всё закончится? — Ты идёшь со мной. Король накинул на него собственный плащ, неплотный, но тёплый, нагретый чужим телом, и взял ошарашенного Чонгука за плечи. Сердце неожиданно резво скакануло в тесной груди. Его Величество подтолкнул в спину. — Всех под замок в темницу. Утром объявить о казни, и чтобы всякий, вплоть до последней дворовой кошки, знал о содеянном этими людьми, а вечером в назидание другим их головы уже висели на пиках на главной площади. Его душу терзала тревога. Близкий запах свободы стремительно растворялся в воздухе, пока они в окружении бесстрастной стражи молчаливо ожидали карету за столом в пустых стенах таверны. Почему его тоже не оставили там, на открытом дворе вместе с остальными? Теперь он во власти короля и должен делать всё, что тот скажет? Что он сделает с ним? Что будет, стоит им прибыть во дворец? Но по приезде его не привязали, не кинули в клетку, а, проводив по пустым коридорам, завели в огромную комнату. Король что-то сказал старшему слуге и ушёл, оставляя после себя гнетущую тишину. — Пожалуйста, пройдите в ванную комнату, — дверь справа. Чонгук отрицательно покачал головой в ответ, то и дело посматривая на слуг у дверей. Среди них оказалось много бет и лишь несколько омег; они зорко наблюдали за ними, преграждая путь наружу. — Его Величество дал указание. Мы должны его выполнить. Спустя полночи уговоров, на которые ответ одинаков, слуга сдался. Единственное, что он принял, — еда. Та пахла заманчиво, опаляя жаром ноздри. Слюна скапливалась во рту, он не смог устоять. Оставшись один, сел в угол, побоявшись испачкать кровать, и погряз в мыслях, иногда пребывая в усталой дрёме. Даже холодный угол ему представлялся многим лучше комнаты в таверне. У него накопилось немало вопросов и ни одного ответа, Чонгук не знал, что будет делать, если его отпустят. Он не посмеет отправиться домой — слишком страшно. Упущенного не вернуть обратно, горечь не превратится в сладость, а человеку никогда не отречься от памяти и стать прежним, как бы тот ни желал. Он другой и этого не изменить. Ближе к вечеру раздался стук, высокий голос разогнал сон. — Ты спал всю ночь на полу? Он промолчал, на протянутую руку только сильнее вжался в стену. Угольные глаза напротив — непроглядная пучина, а улыбка сладкая, как карамельки на воскресной ярмарке, от которой слипаются пальцы. Король удивительный, его голос и добрый взгляд внушали доверие, не иначе как волшебник. Бо́льшего объяснения тому, как у него получилось за несколько минут убедить Чонгука сделать то, о чем всю ночь слуги умоляли, не имелось. Руки мужчины окутали теплом его продрогшие, грязные ладони. Для похода в ванную необходимо снять одежду, но Чонгук категорически отказывался отдавать плащ. Всю ночь сидя и кутаясь в холщовую ткань, он вдыхал древесный аромат чужого мужчины. Это абсурд, но альфа чувствовал спокойствие и негу, чувствовал тепло, которое дарит дом, оставленный два года назад. Он предавался воспоминаниям из-за побудившего на это с детства знакомого запаха, поэтому не мог отдать, даже если бы пришлось убить. Отдать плащ для чистки, стереть запах с ткани — значит потерять дом. У него и так ничего не осталось, тело его — бесполезный пустой сосуд, а душа — серое полотно, когда-то пестрящее красками. Но добрые глаза снова околдовывают, и плащ бесформенной тканью остаётся в руках Его Величества. Ванна во дворце кардинально отличалась от общественной бани и являлась не помещением с бочкой, а огромной комнатой с мраморным резервуаром для купания. Он мокнет в горячей воде под запахи эфирных масел и боязливо скукоживается, когда его натирают докрасна, отмывая от грязи. И спустя большое количество времени он наконец-то надевает приятную к телу рубашку. Войдя в комнату, замер, заметив Его Величество на постели — тот всё это время ждал и не собирался уходить. Он мягко похлопал ладонью по одеялу, приглашая лечь, никак не воздействуя ни статусом, ни феромонами, терпеливо дожидаясь, хоть ему до конца не ясно, почему. Опустив голову, Чонгук проследовал до постели и ловко юркнул в неё, стараясь не показывать беспокойства. — Плащ лежит на спинке стула возле окна. Ему нужно было убедиться лично — он заметил никем не тронутый плащ и успокоился. — Как бы Вы хотели, чтобы я… Что мне… нужно сделать для Вас? Этот вопрос волновал больше всего. Но в ответ он получил недоуменный взгляд. — Прошу прощения? У него нет выбора: если король возжелает — Чонгуку придётся подчиниться, даже если не хочет всем сердцем. Этот альфа не господин Хёк, он намного влиятельнее и с ним нужно вести себя в миллионы раз осторожнее, подбирая слова. — Теперь я принадлежу Вам. Но ответ поражал воображение. Чонгук убивал, делал больно другим, и его самого, его душу изживали из собственного тела, искореняя всё то, что делает человека человеком. И он кто угодно, кроме него. Осквернённым, отвратительным существом, заслуживающим самой ужасной смерти. Чонгук сам себя не считал достойным помилования, оттого был готов вступить с королём в неуважительную конфронтацию. Совесть и боль снедала душу, рвала в клочья, как стая голодных волков. Он много думал о возвращении, глядя на свет в маленьком окошке почти под самым потолком. Мечтал о тёплом молоке и свежевыпеченном хлебе. О солнце, речке возле дома, игре в мяч. Представлял кисло-сладкий вкус созревших ягод на языке, холод утренней росы на голых щиколотках, тишину и свежесть древесных оттенков. Мечтал о ласковых руках, нежных поцелуях в лоб, крепких объятиях. Но сможет ли выдержать вынужденно одинокое сердце жизнь, которая теперь ему не принадлежит? Сможет ли он жить чужой жизнью? «И если тебе больно — ты вправе плакать, если грустно — вправе грустить. Это нормально, потому что ты человек». Оставшись в комнате наедине с собой, он держал в дрожащих руках твёрдый переплёт, чувствуя тепло тающего поцелуя на лбу и трепет в груди от произнесённых слов. «У тебя есть выбор. Ты можешь вернуться домой, когда захочешь. Но если решишь остаться — тебя не гонят отсюда». Проснувшись утром, он оглядел из-под ресниц тёмно-бордовый балдахин с золотыми витиеватыми узорами и сначала растерялся в неизвестной обстановке, но через некоторое время вспомнил, где находится. Солнце стояло высоко, время давно за обед. Можно с уверенностью заявить, что сон в мягкой кровати — лучшее лекарство, но его голова неожиданно закружилась, тело забил озноб. Слуги заметно перепугались, увидев состояние Чонгука. Он лежал на кровати весь в поту и с трудом мог открыть глаза. Лекарь, которого они чуть ли не внесли в комнату под руки, аккуратно осмотрел, с серьёзным лицом установил простуду и назначил строгий постельный режим с хорошим уходом, подал слугам микстурку из горьких трав и приказал давать два раза в сутки. По прошествии трёх суток он страдал отнюдь не из-за болезни, а из-за слуг, носящихся с ним, как курицы с яйцом, то обтирая мокрыми тряпками, то накладывая компресс на лоб, постоянно при этом проверяя температуру. Они давали ему горькое лекарство перед едой (неслыханно, он ел три раза в день, больше не испытывая боли от голодных спазмов), и на грани пения колыбельной укладывали спать. Пиком стала «прогулка» возле приоткрытого окна для свежего воздуха, необходимого для больных. Он сидел на стуле, смотря в окно, закутанный в плащ, лежавший ранее на спинке. Ёндже всё предлагал одеяло, но он напрочь отказывался. Сидел по рекомендациям не больше десяти минут, потому что «воздух для тебя пока слишком прохладный», непременно возвращаясь в кровать. Чонгук следовал расписанию и неудивительно, что уже к третьему дню зарождающейся болезни он полностью выздоровел, но жалкие тихие попытки сообщить об этом никто не слушал. Притворившись спящим перед слугами, ведь они не уходили пока он бодрствовал, вылез из-под одеяла, заправил постель и сел на покрывало, не зная, что делать дальше. Напала неимоверная скука. Не то чтобы раньше у него имелось много развлечений, по большей части он скрашивал день сном, экономя силы между редкими трапезами и частыми приходами Хёка, теперь же он предоставлен только себе, а его гнусные мысли становились всё более настырными. Чонгук не прочь чем-нибудь заняться. Ему неловко жить на неравных условиях, поскольку он ничего не сделал, чтобы о нём так заботились, предоставляя крышу над головой и хорошую пищу. Он не желал быть голодным неблагодарным ртом. Взгляд зацепился за книгу, лежавшую все эти дни на столике рядом с кроватью. Чонгук взял её в руки, пролистал несколько страниц со знакомыми буквами, но ничего не понял, и с печальным вздохом положил рядом. Стук в дверь, прозвучавший в гробовой тишине, напугал до смерти, но за порогом оказался никто иной как король, пришедший поинтересоваться его здоровьем. Чонгук не стал себя стыдить за вызванное этим визитом тепло. Последний раз он получал заботу два года назад от родителей. Та забота, даваемая господином Хёком, не считается таковой — та была о теле, и ни разу о душе. В наступившей тишине Чонгук решился сказать о подарке, который не мог использовать по назначению, ведь читать он не умел. Король изрядно напугал, садясь рядом и откидываясь на подушку. — Не бойся, я всего лишь почитаю тебе. Ничего, что причинит тебе боль или будет против твоей воли. Мягкий голос Его Величества вводил в приятный полусон, а древесный аромат — в состояние умиротворения, и едва забываясь в этой лёгкой дрёме, он приказывал себе ни в коем случае не закрывать глаза, потому что ему становилось страшно, что проснувшись после, он столкнётся с жестокой реальностью, и взору его предстанут знакомые подвальные стены. Бояться короля действительно не следовало, в отличие от чувств, вспыхивающих внутри с очередным его приходом, и те всё сильнее заставляли потерянно смущаться. Его Величество добр, он мог с уверенностью сказать, что никогда не встречал таких людей, и эта доброта вводила в ступор иногда. Чонгук чувствовал себя странно и нелепо, но продолжал наблюдать, как чёрные волосы маняще блестят на солнце, как взгляд улыбающихся глаз внимательно скользит по строчкам страниц, а губы растягиваются в улыбке. Если бы мужчина заметил это, то Чонгук бы точно сгорел от стыда. Красивые руки Его Величества притягивали взгляд, небольшие ладони с короткими пухлыми пальцами совсем не сочетались с ветвистыми, хорошо выраженными под тонкой кожей, тёмно-синими венами. Сорочка с длинными свободными рукавами скрывала кость запястий и предплечья с плечом, до которого хотелось дотронуться, и чем непрозрачней рубашка, тем сильнее привлекало то, что находилось под ней. С трудом он мог перевести взгляд на шею, где виднелась маленькая родинка. Но ни с чем ни была сравнима радость, когда король решил научить его читать. Конечно, он боялся, что тот больше не придёт, но все достижения никак не влияли на приходы Его Величества, более того, они лишь участились. Чонгук не знал, как справляться с тем, что его сердце так упоенно бьётся от мысли, что завтра ему снова удастся провести некоторое время с мужчиной наедине, а собственный голос предаёт его в чужом присутствии, срываясь под натиском эмоций. Ему никто не говорил, что он может испытывать противоречивые, но нежные чувства рядом с другим альфой. Нормально ли это? Или это обычная реакция, когда о тебе печётся кто-то очень добрый? Это такая странная благодарность? Однажды король решил поужинать с ним за одним столом. Чонгук поначалу впал в состояние оцепенения, растерявшись. Слуги были откровенно в шоке. Мало того, что Его Величество зачастил: читал книги, учил делать это самостоятельно, целовал в лоб, гладил по голове и держал за руки, так ещё и захотел разделить с ним трапезу. Колени под столом неугомонно тряслись, резцы от волнения не щадили нижнюю губу. Он понимал, что попал в настоящую беду, поскольку не умел пользоваться приборами, до этого момента и не глядел в их сторону. Позориться Чонгуку хотелось меньше всего, но он продолжал нервничать и краснеть, даже разбил красивый и явно очень дорогой фарфоровый кувшин с водой. Накатившую панику усмирил ничуть не разозлившийся, отчего-то довольный король. — Ничего страшного, это всего лишь кувшин. Сейчас всё уберут и принесут новый. Этот ужин он пережил, чуть ли не плача от счастья по завершению. Атмосфера между ними как-то неожиданно изменилась, едва наступило время прощаться. Мужчина задержался у дверей, посмотрел на него с любопытством, обнаружив всего в нескольких шагах от себя. Чонгук и сам не понял, когда успел хвостиком проследовать за альфой, будто ему стало важным обязательно его проводить, и сейчас между ними должно что-то произойти. Он сам создал эту неловкую ситуацию между ними, но выкручиваться оказался не способен. Себе не изменяя, Его Величество провёл тёплой рукой по его волосам, приглаживая торчащие прядки, улыбаясь сладкой умилительной улыбкой, но привычный жест ощущался по-другому. Всё между ними стало каким-то иным. Король всё продолжал приходить. Чонгук ничего не мог поделать с тем, что начинал раскрываться рядом с ним. Солнечная весна ворвалась в его жестокую зиму, долгая ночь сменилась рдеющим рассветом в преддверии ослепительного дня. Он чувствовал, знал наверняка, что снова может полагаться на кого-то. Казалось бы, эта часть, отвечающая за доверие к людям, ко всем, кто не он сам, умерла, но король возрождал её, поднимал из пепла. Жизнь становилась вновь полноценной, ведь он больше не был одинок. — Тебе не следует спешить — ты сам не понимаешь, о чём читаешь, когда пытаешься делать это быстрее. Всё по порядку, старайся быть внимательным. Полные губы, он уверен, околдовали его, раз он не мог заставить себя перестать смотреть на них, едва ему удавалось подловить момент, когда это останется незамеченным. На все реплики Чонгук кивал с мечтательной улыбкой и заторможено приступал к чтению, стараясь скрытно пододвинуться и коснуться немного локтем. Его одолевало желание быть ближе. И сердце часто-часто стучало от этой шалости. — «На столе лежало странное пособие о том, как стать хорошим человеком, и я горел желанием засмеяться, но не имел намерений задевать его чувства…». — Что? Почему ты остановился? — Есть кое-что, что меня интересует. Что значит задевать чужие чувства? Разве можно задеть радость или злость? — Хороший вопрос, — король задумчиво свёл брови к переносице. — Чувство радости или злости. Обычно мы предпочитаем называть их так, но в действительности всё сложнее. То, что ты перечислил, скорее, эмоции — они подобны кратковременной вспышке, в то время как чувства — это что-то более сложное и постоянное, способное меняться разве что со временем. Так, если говорить о читателе, то восторг от прочтения книги — это эмоция, испытываемая им в моменте, в отличие от его любви к чтению, что является чувством. Чувства могут быть связаны с определёнными людьми, окружающими нас. Например, любовь к собственным родителям, супругу, детям. В отличие от примитивной радости, она сложна и многогранна, мы проносим её сквозь года, пока она растёт и видоизменяется, но не теряет изначальной сути. Любить кого-то — значит испытывать чувство глубокой привязанности и всем естеством стремиться к этому человеку в надежде обрести душевный покой и гармонию. Эти слова ощущались как отрезвляющая холодная вода в лицо. Чонгук спрятал взгляд, уткнувшись в книгу, лишь бы правитель ни о чём не догадался, и незаметно отодвинулся. Так нельзя. Они из разных социальных слоёв, оба альфы, и разделяет их огромная пропасть в жизненном опыте. В отличие от короля у Чонгука от чести и достоинства едва ли наберётся напёрсток, его нечистота загубит светлый ум Его Величества, и будь она ядовитым зельем — отравила бы целое озеро. Запятнанный юнец и благородный носитель породы великой династии — вот так пара! Но всё же, пусть не имеет права быть рядом с таким человеком (ну и что, что он сам проявляет знаки внимания), никто не запрещал ему восхищаться правителем или отказываться от любезностей. Чего стоит другим позволить ему подобные маленькие радости, пока они не доставляют никому проблем? Он будет молчать и покорно принимать заботу, никак себя не выдавая. Ужин, прошедший не совсем гладко, оказался не последним, это означало, что хаос раз за разом настигал Чонгука и всё хуже поддавался контролю. Он считал, невозможно выглядеть хуже, чем на этих ужинах, но ошибся. Во время очередного урока чтения с Его Величеством его рот стал нести ерунду без ведома хозяина. — … мне бы хотелось казаться лучше в Ваших глазах, чем есть на самом деле. Сконфужен оказался не только он. Во взгляде мужчины явственно проглядывались растерянность и потрясение от столь двусмысленной фразы. Если раньше король позволял себе вести себя рядом с ним раскованно, в ту секунду он окаменел, не пытаясь никак сгладить углы и позволяя неловкости повиснуть в воздухе. Чонгук бросил что-то, не скажет точно, что именно, и уткнулся в книгу, старательно игнорируя покрасневшие щёки. «Пройдёт немного времени, и он забудет. Господи, пусть он забудет». Следующий день после этого инцидента проходит за ожиданием. Уже два часа дня, но двери не открылись ни разу. Все слуги ушли выполнять дворцовые дела, а он всё стоит у окна, не в силах успокоиться. Чонгук просил работу, но сам же от неё отлынивает. Король ещё ни разу не пропускал их занятия, если только у него не имелось важных дел, о которых Чонгук всегда почему-то знал. Он горд, что входит в то число людей, которым разрешено быть в курсе дел правителя, хоть и корил себя за это нещадно. Наконец двери открылись, но голос прозвучал совсем не тот. — Что ты там стоишь? Увиливаешь от работы? — строго говорил Ёндже, закрывая за собой двери. Чонгук лишь неподвижно стоял, перебирая пальцами, но его, открывшего рот для ответа, перебили. — Достаточно. Не придет он, — получив вопросительный олений взгляд, старший слуга не сдержался — закатил глаза. — Что значит, почему? Если Его Величество не сказал тебе, значит, не счёл нужным, и я ничего не знаю. Так что прекращай ждать. На грани печального вздоха Чонгук посмотрел на свои ладони, будто обиженный ребёнок, его нижняя губа неосознанно надулась, поражая Ёндже до глубины души. — Эй, что ты о себе возомнил? — стрельнул в него взглядом бета, но голос его вопреки острым словам не был груб. — Думаешь, повелитель отныне обязан о любом шаге докладывать? Если он приходил сюда и одаривал вниманием, это ещё ничего не значит. Запомни: подобных тебе у короля великое множество, каждый на что-то надеется и предлагает ему куда больше, чем невинные встречи. Ты ничего не можешь ему дать взамен, так что не строй воздушные замки, мальчик. Упадёшь с небес на землю, не успев опомниться. Чувства к королю безрассудны, всё равно, что лечь шеей в пасть к хищнику, — шанс остаться не растерзанным зверем невероятно мал. Не первой свежести мальчишка, ищущий внимания, во многом глупый, никогда не сможет понравиться такому человеку. Только сейчас он задумался, что, возможно, Его Величество слишком великодушен и никогда даже не думал о нём в том самом ключе, а он успел заиметь дурные, самонадеянные мечты. Ему дарили тепло и ласку, потому что человек мог это делать, необязательно тяготеть романтическими чувствами, чтобы искренне заботиться о ком-то. — Хватит грезить, приступай к работе — от неё намного больше пользы. Осознание больно ударило обухом по голове. Чонгук не хотел быть очередным. Он прекрасно понимал всё сказанное Ёндже, но продолжал надеяться — сейчас старший слуга вот-вот подойдёт ему сообщить, что Его Величество ищет с ним встречи. Но этого не происходило. Комок в горле становился размером с кулак. «Неужели не пришёл из-за той брошенной ему фразы?» — думал он, вспоминая их разговор о родителях. Вдруг король догадался о его симпатии и разочаровался? Счёл больше не нужным приходить, так как его действия неправильно расценивают, и не захотел обременять себя чужими чувствами? Мучительные размышления время от времени прерывал бета. — Чонгук, идём в сад, нужно набрать свежих цветов к ужину. Королевская оранжерея гордо возвышалась посреди растущих в ряд зелёных туй и каменных дорожек, перед ней во всей красе раскинулся фонтан с низкими бортиками, пока погруженный в сон, но вскоре и он зажурчит, перекликаясь с оживающими птицами мелодичным плеском воды. По левую сторону в тени липовых деревьев от чужих глаз скрылся ждущий своего часа сад. Чонгук с восторгом знакомился с окрестностью, пока Ёндже не крикнул ему подойти и помочь, напоминая, что это не экскурсия. Срезая цветы, он заметил в окне занимающийся закат, предрекающий холодную ночь и утренние заморозки. Прохладный ветер, ворвавшийся в помещение из-за открытой садовником двери, принёс звонкий смех снаружи, и Чонгук, будь проклято его любопытство, повернул голову, чтобы разглядеть. Увиденное ему не пришлось по душе. Они шли неспешно по каменной дорожке: Его Величество и молодой юноша, чья рука лежала на сгибе локтя собеседника. Чонгук поднялся с колен, откладывая цветы, на что Ёндже хотел возмутиться, но отчего-то промолчал. Мальчишка вышел наружу, остановился за пышным кустом старой туи, с грустью наблюдая за происходящей картиной. Словно чувствуя слежку, король повернул голову, мазнув по нему ничего незначащим взглядом, и как ни в чём не бывало отвернулся, продолжая прогулку. Непонятная обида жгла горло, пальцы цеплялись за небольшую зелёную веточку, точно его хрупкое самообладание за спасательную ниточку. Но какая обида? Кто он такой, чтобы испытывать её к самому королю? Чонгук очередной, он как сотни других, и если ему дозволено находиться рядом, это ещё ничего не значит. Он не осмелился спросить у Ёндже о том, кто этот юноша, ведь он не вправе интересоваться личными интересами члена династии. Да и зачем ему спрашивать, если сам боится услышать ответ. Старший слуга тоже ничего не говорил и шёл рядом, наблюдая за плотно сжатыми губами и нахмуренными бровями. Чонгук с трудом старался держать лицо, но запах с нотами печали и грусти выдавал его, пальцы стискивали стебли белых роз, и как хорошо, что шипы они предусмотрительно срезали. Отдав цветы слугам, занимающимся сервировкой королевского стола, он развернулся, молча удаляясь в комнату. К ужину никто так и не зашёл, еда на двоих осталась остывать в тарелках, глупые приборы холодным серебром лежали рядом. Он не подошёл к столу и близко. Слуги, увидев нетронутый ужин, сильно удивились и стали интересоваться, всё ли в порядке, на что Чонгук ответил, что немного болит живот, скоро пройдёт, но ужинать он не будет. В опустевшей комнате, терзаемый мыслями, он поднялся, чтобы подойти к шкафу, — там, на тонких деревянных плечиках, висел холщовый плащ, который он так и не отдал на стирку. Тот уже не мог пахнуть спустя столько времени, но Чонгук явно ощущал древесный аромат, будто бы он отпечатался в голове. Он молчаливо лежал на холодной кровати поверх одеяла, а бережно хранимая вещь — рядом. Пальцы осторожно, с какой-то трепетной любовью, прошлись по ткани и судорожно сжали её, поднося к лицу. Розовые губы в конце концов дрогнули, брови некрасиво изогнулись. Задушенный всхлип, сопровождаемый треском дров в камине, потонул в складках плаща. А вокруг стояла пугающая тишина.
